Мёртвая тишина

24 сентября 2016

вечер

      Голова мерзко и раздражающе пульсирует, будто покачиваясь на волнах. Бэкхёну приходится виском прижаться к грубой коре ближайшего дерева — его дерьмового укрытия — и сдавленно дышать через нос, пытаясь отойти.       Видимо, выкурить две сигареты подряд, без перерыва, было не лучшей идеей. Никотин всегда отдавал туманом в голове, относительным спокойствием и горечью на языке, но сегодня впервые захотелось проблеваться и раз и навсегда выкинуть пачку в ближайшую мусорку. Сдерживает только то, что впереди ещё вся ночь: когда накроет, лучше покурить, чем что-то ещё.       Видимо, решение проследить за Паком и его свиданием с другим человеком тоже оказалось хуёвым.       Видеть его разодетым в огромную джинсовую куртку и белую футболку, в относительно узких джинсах с разодранными коленками и высоких красно-белых кроссовках почему-то невыносимо. К нему-то он всегда приходит в толстовках или худи, в мрачных тонах, растрёпанным, но тёплым и каким-то домашним, будто зная, что отпускать такого Чанёля Бэкхёну будет сложнее всего.       Видеть его улыбку, адресованную Пак Чеён, — как наждачкой по коже. К нему он приходит забитым, отчаявшимся, разваливающимся на части и страдающим из-за того, что сам и чувствует. Он приползает к нему и устало твердит, как заебался, что это Бэкхён виноват, кричит одним лишь взглядом, что ненавидит это всё. И последний год Бён готов на стенку лезть от этих взглядов, потому что отпустить Чанёля не поднимаются руки, а сделать так, чтобы ему стало легче, он тоже не может.       Одноклассники стоят на небольшом расстоянии друг от друга, не касаются даже, но Бэкхён всё равно нервно сглатывает, оглядывая сладкую парочку с ног до головы, и до неприятного покалывания прикусывает кожу с внутренней стороны нижней губы. Хмурится, сводя к переносице брови, и от этого голова начинает кружиться и пульсировать лишь сильнее. Дыхание задерживает, когда Чанёль снова улыбается девушке напротив и комично взмахивает длинными руками, что-то доказывая.       Кукловод и его куколка в очередной раз поменялись местами: теперь больно Бэкхёну, теперь он страдает и не знает, что делать сейчас. Слёзы вроде и скапливаются в горле, заволакивают глаза тонкой пеленой, но не идут, будто специально не давая выпустить пар и расслабиться. Зудит в грудной клетке, в черепе у самого затылка, поганые мысли медленно начинают накапливаться внутри, пока ещё тихо попискивая давно известные оскорбления, правду, как она есть. Начало первой стадии — Бэк до боли кусает губу, — но парень уже готов перескочить на вторую, потому что руки чешутся и шрамы на теле неприятно ноют. Напоминают, что им одиноко. Напоминают, что давненько Бэкхён не выпускал боль наружу.       Правая ладонь, нервно подрагивая, тянется в задний карман за телефоном, палец по привычке уже жмёт на кнопку блокировки справа, но на экран Бён не смотрит, позволяет ему загореться на несколько секунд и потухнуть. Словно это может успокоить. Жмёт ещё раз, смотря, как Чеён с полуулыбкой подходит ближе к Чанёлю и, так легко скользнув изящными пальчиками по его руке, касается большой ладони. Пак не отталкивает, но на секунду мрачнеет, прежде чем переплести их пальцы между собой и подарить девушке немного кривоватую улыбку, а Бэк чувствует его неловкость и напряжённость даже на расстоянии. Готов поспорить, что Чанёль никогда не держал девушку за руку, да и на свидания не ходил. Всё, что Пак умеет сейчас: поцелуи, объятия до дрожи, какая-никакая нежность, секс — всему он методом проб и ошибок научился на старшем, который это ему позволил. Разрешил, как дурак, два года назад, а теперь смотрит, как его двуликий щеночек учится этому заново, но уже с девушкой. С огромной только разницей — Чанёль никогда не звал его на свидания и за руку на людях не держал.       «Ты знаешь, где твоё место. Всегда знал. Так хер ли ноешь? — отзывается грубый голос в голове. Его собственный голос, ранящий как всегда больнее всего. — Будто ты достоин большего».       Всегда за закрытыми дверьми, в полутьме, если возможно, подальше ото всех, чтобы никто и никогда в жизни не узнал, кто Пак на самом деле. Кто они такие. Всегда на грани, будь то физическое насилие или близость. Кидались из стороны в сторону, как на волнах, хотя Паку всегда нужно было спокойствие и умиротворённость, порядок, который он так неумолимо пытается достичь. Бэкхёну это тоже нужно, обычные простые отношения, без этих американских горок, отношения с Чанёлем, потому что, даже лёжа рядом и ничего не делая, он чувствует себя намного лучше. Он чувствует себя живым. Он чувствует себя нужным.       «Просто мерзкий слабохарактерный педик!»       Бэкхён усмехается горькой правде в его голове, ниже опуская подбородок и замечая, что левое колено нервно дрожит, хотя он это совсем не чувствует. Несколько раз шмыгая заложенным носом, парень сплёвывает горькую слюну на тёмную, почти чёрную в вечерних сумерках землю, и тут же засыпает её тяжёлым, как мокрым, песком, мечтая закопать себя, чтобы больше ничего не чувствовать. Хотя бы не сейчас, хотя бы не в таких количествах, хотя бы не к Чанёлю. Раньше с тоской по нему всегда можно было разобраться сигаретой, шрамом на коже, а порой и простым «хватит ныть, жалкий ты кусок дерьма», но сегодня, в эту самую минуту, её почему-то слишком много в груди. Невыносимо, раздирающе много.       Хочется закричать, но Бэкхён до боли прикусывает нижнюю губу, чтобы не вырвалось. Хочется броситься к Чанёлю, за руку выдернуть к себе и тянуть до тех пор, пока они не останутся одни, подальше от людей, от яркого света кинотеатра и уличных фонарей, в темноте, в которой можно скрыть треснувшую маску ледяного спокойствия и превосходства и давно глушимые слёзы боли. Хочется обнять до хруста костей, уткнуться лицом в грудь и зашептать, срываясь: «Прошу тебя, хватит уходить!»       В итоге Бэкхён достаёт телефон, большим пальцем скользит по заляпанному экрану влево, где уже открыт чат с Чанёлем и его единственным «пожалуйста», написанным 16 сентября. Подрагивающие пальцы замирают над выскочившей клавиатурой, белыми буквами на тёмном фоне, но старший не может заставить себя написать. В голове вроде вертится до жути банальное «встретимся?» или тошнотворное «ты мне нужен сейчас», перекрикиваемые острыми и разрушительными мыслями-оскорблениями, только Бён замирает, плотно, до боли, сжимая зубы и хмурясь.       «Оставь его в покое! Он завёл себе девушку, ты ему больше не нужен! Да и где вообще твоя хвалёная гордость и полный контроль над ситуацией?»       Бэкхён, нервно сглотнув, блокирует телефон и поднимает взгляд на вход в кинотеатр. Ни Чанёля, ни Чеён там уже нет, как и других людей, пришедших на вечерний сеанс какой-то лёгкой, незамысловатой комедии. Лишь скучающая полная женщина лет пятидесяти в будке за стеклом устало перелистывает страницы журнала, попивая что-то из цветастой кружки. Лишь один из огоньков под самым названием кинотеатра неустанно мигает, вот-вот готовый погаснуть. Лишь глупый Бён Бэкхён всё ещё стоит под деревом, с трудом сжимая в подрагивающих руках телефон и смотрящий на высокую деревянную дверь, как тогда, когда ему было пять. Мама ушла, бросив его из-за долбанутого, истеричного характера, а теперь уходит и Чанёль, оставив его из-за мрачности и холодности, порой прерываемыми теплотой и заботой по отношению к младшему. Бэк запутался и не знает, каким тогда ему быть, если всё равно дорогие, любимые люди исчезают из его жизни, не задумываясь, как это повлияет на его и так нестабильное состояние.       «Кому вообще нужен такой псих, который регулярно режет себя и только и делает, что ноет, как у него всё плохо, какой он бедный и несчастный, как все его бросили?»       С трудом запихнув телефон и руки в огромный карман чёрной толстовки, Бэкхён резко разворачивается и уходит, сбегает так быстро, как только позволяют почему-то ослабевшие, дрожащие ноги. Смотрит только в пол, на серый асфальт, порой прерываемый тёмной землей или примятой травой. Дышит едва слышно, почти не раскрывая рта, хотя задыхается и готов уже зайтись в истерике, скребущей в ледяной груди по рёбрам, чтобы, блять, отпустило наконец. Весь мир будто сужается до асфальтированной дорожки, блекло жёлтой от уличных фонарей, до твёрдого каркаса телефона, сжимаемого немеющими пальцами, до мыслей, что, может, сейчас Чанёль где-то в тёмном зале держит другого человека за руку. Держит так крепко, как совсем недавно делал с ним, прерываясь на редкие, колкие поцелуи в острые костяшки, при этом пристально смотря в глаза, прожигая и выжигая всё изнутри той печалью и теми неправильными чувствами, что съедают его самого.       У Бэкхёна немеют ноги, его слегка ведёт, но он быстро выравнивает нервный шаг и наскоро прикуривает сигарету, ниже опуская напряжённые плечи и щурясь, ведь глаза горят от невыплаканных слёз. Мерзких следов его слабости. Слишком, мать вашу, больно. Слишком, блять, много мыслей в голове, которые истошно ору слова и фразы, смешивающиеся в одно безразмерное, но всё равно чудовищно огромное месиво, причиняющее боль и заставляющее кусать губы сильнее, чтобы ни звука не издать. Чанёль не любит, когда Бэкхён слишком громкий. Чанёль вообще много чего не любит, но вот Бэкхён…       Парень не заметил, как врезался в кого-то, ведь совершенно не смотрел перед собой. Пошатнулся, с трудом устоял на дрожащих ногах и поднял глаза выше, чтобы едва слышно выдохнуть сизый дым, сдерживая нецензурную брань.       «Её ещё не хватало!»       Мать Чанёля Бэкхён всегда старался обходить стороной, а всё из-за её постоянных взглядов, будто обвиняющих во всех смертных грехах. У неё глаза абсолютно такие же, как и у Пака, такие же тёмные, порой надменные или раздражённые, когда смотрят на Бёна. У неё почти такие же уши, нос и форма губ, но рост значительно ниже вымахавшего под метр восемьдесят пять сына. Волосы сейчас аккуратно поддерживаются большой заколкой-клипсой у самой шеи, где в свете фонарей ярким пятном на чёрной водолазке выделяется на вид дорогой серебряный кулон. Как и Пак, она вся в тёмных тонах и показательно раздражённо запахивается в длинный коричневый плащ, предварительно брезгливо смахнув с него невидимую грязь. Грязь, которую передал ей гадкий Бён Бэкхён.       — Манерам тебя, видимо, так и не научили, — произносит она, притягивая сумку ближе к животу, будто Бэкхён собирается ограбить её в тиши вечернего парка. — Да и кто смог бы?       Бэк затягивается сигаретой прямо перед ней, смотря в глаза без тени стеснения. Подмечает, что женщина морщится от недовольства, презирает его и совершенно этого не стыдится, а мысленно судорожно придумывает, чтобы ещё сказать, как бы показать глупому, распущенному мальчишке его место и то, что она стоит значительно выше него. Она только не знает, что ему и так указывают на это место из раза в раз, ведь Чанёль не может любить, как нормальный человек. Он может только бить изо всех сил, доводить до грани, издеваться во всех смыслах, а затем ластиться, как кот, целовать и делать вид, будто ценнее Бэкхёна в его жизни никого нет.       — Вашего бы сына кто манерам научил, — едва слышным шёпотом произносит парень, но в голове звучит такая жалкая фраза его испуганным голосом, крик о помощи, который никогда не будет услышан: «Ваш сын делает мне больно!»       Хочется прокричать ей это прямо в исказившееся в удивлении лицо, выплюнуть всю эту правду, тщательно скрываемую два года, и посмотреть, как ей тоже станет хреново, когда она поймёт, что её дорогой сыночек не сдержал обещание никогда, блять, в жизни не общаться с плохим, избалованным Бён Бэкхёном. Но парень, издеваясь, с трудом выдавливает из себя псевдо-счастливую улыбку, вытащив сигарету изо рта, склоняет голову в поклоне в знак приветствия и тут же уходит, резко перестав улыбаться, вернувшись к уже привычной мрачной маске.       Душевная боль, так старательно сдерживаемая не один день и даже месяц, разрастается всё больше, раздувается, как чёрный шарик, с каждой минутой, готовая вот-вот лопнуть и выпустить наружу беспросветную тьму. Боль, из-за которой сегодня на теле расцветёт очередная полоса.