Мёртвая тишина

24 сентября 2016

      Хотел бы Бэкхён знать, когда именно всё пошло не так, когда в груди загорелась надежда, что сегодня утром всё пройдёт по-другому. После вчерашних нежностей, когда Чанёль обращался с ним, как с хрустальным? Когда он целовал каждый синяк, оставленный его же рукой или ногой? Когда смотрел в глаза так, что фраза, сказанная два года назад, с которой всё началось и которую невозможно было забыть, вылетела из головы на раз? Когда ловил губами каждый вздох и дарил необходимое тепло? Когда в очередной раз стоял перед ним на коленях и отсасывал так, как научился за два года? Когда остался дольше обычного, лежал рядом на кровати и ласково очерчивал изгиб плеча, собирая подушечкой указательного пальца родинки? Когда силился сказать то, что никогда не произносил вслух, но всё равно смолчал, в очередной раз нежно пройдясь пальцами и ноготками по щеке, сообщая всё через прикосновения? Когда прижал к своей груди и, кажется, дыхание задержал, позволяя наслаждаться жаром нагого тела? Или же когда ласково погладил подбородок на прощание, оставив долгий поцелуй на левой скуле?       Хотел бы Бэкхён знать, почему он поверил, когда уже второй год они соблюдали один и тот же сценарий: сегодня — ты для меня всё, но завтра — соринка, не стоящая внимания, и вообще между нами ничего не было. Вроде он привык приходить утром в школу и натыкаться на пронзительный взгляд из-под нахмуренных бровей. Привык сдерживать приветственную, да и вообще любую, улыбку, потому что, во-первых, это всего лишь чёртов глупый порыв, свойственный слабакам, а Бён не такой. Во-вторых, Чанёль не хочет, чтобы Бэкхён улыбался.       Старший невольно дёргает плечами, ёжась, вспоминая, каким взглядом его одарил вчера Пак, когда он в очередной раз забылся. Засмотрелся, сам того не желая, на младшего, сосредоточенно что-то набирающего в телефоне. Засмотрелся так, что растянул губы в лёгкой полуулыбке. За что получил печальный, а затем раздражённый взгляд исподлобья и типичную уже фразу: «Улыбку с лица сотри».       Бэкхён прекрасно знает, что Чанёль ненавидит его улыбающегося. И вообще Чанёль многое в нём ненавидит, а вся его псевдолюбовь заключается в том, что у Пака просто ни на кого другого не стоит. Но почему-то Бён за один только хороший вечер решил, что всё изменится.       Изменилось, однако. Только не в ту сторону, в какую хотелось бы.       — Ты дыру в них протрёшь, — раздаётся шёпот над самым ухом, и Бэкхён вздрагивает, поворачиваясь лицом к О Сехуну, своему партнёру по проекту для урока английского. Пытается выглядеть так, будто ему похуй, но в груди тянет. Невыносимо так, как в пояснице после вчерашнего. Саднит, как задница, на которой сидеть ровно сейчас просто некомфортно. Лицу не получается отразить все переполняющие эмоции сразу, поэтому оно останавливается на выражении потерянного, преданного щенка — блядская же сука.       Бэкхён открывает рот, чтобы оправдаться, но губы закрываются сами собой, потому что сказать, по сути, нечего. Он смотрит в по-лисьи узкие глаза одноклассника всего пару секунд, пока голову не заполняет ненавистное жужжание мыслей, и Бён не опускает взгляд на свои скрепленные в замок пальцы. Если приглядеться, то можно заметить, как они дрожат, как побелели от натуги, как на коже образовались синеватые полумесяцы от ногтей.       — Но это понятно, — продолжает Сехун, смешно поджимая губы, выглядывая из-за плеча Бэкхёна на предпоследнюю парту первого ряда, — ты опоздал и не видел, как эти голубки ворковали перед кабинетом.       Парень как-то нервно ведёт плечами, подтягивая ворот белой школьной рубашки повыше: ощущение, что поцелуи Чанёля оставили по всей коже яркие следы, не пропадает, хотя младший никогда не опускался до засосов. Опустился только вчера, когда оставил алое пятнышко рядом с правой лопаткой, а теперь оно до самых костей прожигало ледяным холодом. Голова снова невольно поворачивается влево; подбородок касается плеча, останавливая его незаметную для всех дрожь.       Первое, что бросается в глаза, — разговаривающий Чанёль. Не просто выдающий сквозь плотно сжатые зубы несколько жалких фраз, а именно говорящий, ведь его рот так торопливо открывается и закрывается, что Бэкхёну сложно уловить даже одно слово. Он что-то объясняет, лёгким движением руки и карандаша составляя на тетрадном листе схему проекта по английскому. За два года Бён с трудом может вспомнить, когда они с Чанёлем вообще нормально разговаривали, а не обменивались взаимными оскорблениями или однословными приказами.       Второе, что ударило даже сильнее, — то, насколько близко они сидели с Чеён, их симпатичной и худенькой одноклассницей с длинными тёмными волосами, неизменно красиво уложенными лёгкими волнами и скреплёнными сзади мелкой резиночкой. У Пака вообще есть до жути тупорылая и нелогичная привычка: когда они сидели на кровати Бэкхёна или в лесу у поваленного дерева и просто молчали, не двигались даже, но и не спешили разбежаться в разные стороны как всегда, Чанёль неизменно не позволял касаться его. Даже если до этого они целовались минут пятнадцать, даже если у них только что был секс. Он мог касаться сам, только первым, как бы разрешая и Бэкхёну следом, но скидывал руку старшего, когда Бэк пытался прикоснуться. А сейчас Пак спокойно реагирует на то, как неприкрытые школьной юбкой острые коленки Чеён упираются в его правую ногу.       — Ты ещё не знаешь главную новость, — шёпотом продолжает Сехун, о существовании которого Бэкхён просто-напросто забыл, засмотревшись на то, как идеально Чанёль и Чеён подходят друг другу внешне, как они гармонично сочетаются чертами лица. Забыл, готовый разораться от боли, сковавшей грудную клетку изнутри.       — Какую? — вроде бы безразлично бросает Бэкхён, отворачиваясь от воркующей парочки и заглядывая Сехуну в глаза всего на несколько секунд (дольше никогда не мог), а затем опуская взгляд на свои руки, на то, как левый указательный палец нервно расцарапывает до крови кожу около большого правого.       — Пак позвал её на свиданку.       Руки замирают всего на несколько секунд, чтобы сердце пропустило парочку тяжёлых ударов и неожиданно оказалось погребено под волной ледяного холода. Губы пересохли, не дав Бэкхёну сказать что-то в ответ, да и голова, казалось, вмиг опустела, чтобы затем подкинуть блядские воспоминания со вчерашнего вечера. Когда Чанёль вдавливал его в поскрипывающую от каждого глубокого толчка кровать, практически накрыл собой, но всё же упирался правым предплечьем в матрас, чтобы не раздавить своим весом. Когда его губы были так близко к уху и чувствительной на ласки шее, когда оглушающе было слышно его сбившееся дыхание, когда он до хруста сжимал его левую ладонь в своей, будто боясь отпустить хотя бы на секунду. Когда он хриплым шёпотом протянул: «Бэкхён-а», скользя мокрыми губами по покрывшейся мурашками коже. Когда после они лежали так близко друг к другу, что Бэкхён впервые за долгое время не боялся смотреть прямо в глаза, не отводя их через каждые секунд десять. Когда их пальцы были переплетены, а Ёль ласково скользил подушечками пальцев по скату плеча, собирая на память родинки. Когда он пододвинулся ближе, чтобы ещё раз поцеловать, хотя после секса он всегда сбегал очень быстро, не оставаясь дольше пяти минут. Когда он позволял его касаться, без ударов, без осуждающих взглядов. Вчера это казалось самым интимным, самым прекрасным и чувственным моментом, что вообще у них случались за два года, а сейчас сердце готово разорваться на части. Потому что глупый и, главное, слабый Бён Бэкхён в очередной раз оказался ткут носом в суровую реальность.       — Фанатка наконец добилась своего? — Не горло, а наждачка, с трудом пропустившая эти четыре слова. Улыбка вышла нервной и натянутой, скорее случайной ошибкой, чем заранее обдуманной эмоцией.       В их классе уже много лет ходили слухи о том, что красавица Пак Чеён, просто милейшая и скромная девушка с очаровательной улыбкой, неровно дышит к блядско-идеальному Пак Чанёлю. Бэкхён сам несколько лет назад смеялся, что если эти двое сойдутся, то мир захлебнётся от такой парочки: до того тошнотворно подходящими они были друг для друга. Смеялся, пока грёбанный Пак Чанёль, который не обращал на тихого, будто невидимого для всех Бён Бэкхёна внимания (как и сам Бэк не замечал Чана), не подошёл к нему первым. Пока он не пришёл и не разрушил и без того хрупкую опору, старательно возводимую Бэкхёном с детства. Смеялся, пока мысленно не пришёл к глупому выводу, свойственному только слабакам, — с Пак Чанёлем идеально сойдётся только он сам, ведь они оба отбитые на голову. После этого про существование влюблённости Пак Чеён Бэкхён вообще забыл. И снова ровно до того момента, пока не пришёл Ёль и не разрушил всё ещё, блять, раз.       — Похоже на то, — пожимает плечами Сехун, бездумно перелистывая учебник английского страница за страницей: делать задание ему совершенно не хотелось. — Они с Йери все перемены только и треплются о том, что вчера ночью Чанёль с ней переписывался.       — Ночью? — Сердце вновь рухнуло куда-то в пятки и разбилось бы, если бы вообще было целым. Мурашки сковали спину и медленно скользнули по рукам, заставив кисти нервно дёрнуться.       — Ага, где-то в час или около того, — непринуждённо продолжает Сехун, не замечая, как мрачнеет Бэкхён и как всё ниже опускается его подбородок. Младший пытается спрятать глаза под чёлкой, но дрожащие губы не спрячешь.       В час ночи Чанёль всё ещё был у него — Бэк прекрасно это помнит, ведь Пак действительно никогда так надолго у него не оставался. Он тогда копался в телефоне, и Бэкхён посчитал, что общается с матерью, на ходу придумывая отмазку. Младший ведь осторожно предложил Чанёлю переночевать у него, а ей соврать, что у друга остался. Пак его таким взглядом одарил — совсем ёбнулся? — что Бэк невольно стушевался, низко опустив подбородок, и сильнее прикрыл нагое тело одеялом. Однако всё равно не смог избавиться от холода в душе.       — Типа Чеён пыталась заснуть, но сообщения приходили и приходили: Пак, блин, не может всё в одном отправить, ему нужно каждую мысль отдельно посылать. В итоге она зашла проверить, что происходит, а там Пак со своим: «Прогуляемся вечером?».       «Жалкий и мерзкий педик, — тут же отозвалась в голове первая стадия, медленно пережимая горло. — Думал, что больнее не будет? Ну, сидят они вместе на уроке и что? Получай подарок, ничтожество. Ты для него — ручная игрушка для битья и секса. Конечно, он съебётся подальше от тебя. Такому слабаку, как ты, больше нечего ему предложить. Ни на что другое ты просто не способен».       В груди кольнуло сильнее — Бэк не мог не поморщиться. Реальность оказалась той ещё сукой. Реальность, в которой Бэкхён навсегда оставлен где-то за закрытой дверью с синяками на теле или ноющей поясницей, истекающий кровью или со спермой на коже, в то время как Чанёль будет строить нормальные, здоровые отношения с другими.       Захотелось резко встать и выйти. Выбежать из класса, потому что Бэкхён снова начал медленно терять кислород из лёгких — он задыхается. Левая кисть дрожит, отчего приходится вцепиться в неё ногтями правой до чётких полумесяцев, до ноющей боли, как в груди, чтобы только успокоить. Только, чтобы никто не увидел. Как плохо. Как больно. Как страшно. В висках упрямо бьётся «бегибегибегибеги» сплошным, непрекращающимся полотном, алыми буквами на белоснежном фоне. Хочется бежать, пока не станет легче. Бежать, пока всё это не останется позади. Бежать, пока всё это не остановится.       Но Бэкхён остаётся на месте, хотя ноги сами по себе уже повернулись в нужном направлении, готовые к бегству. Заставляет себя оставаться на месте, подгоняемый упрямой, едкой мыслью: «Хватит вести себя как вниманиеблядь, ничтожество. Не поэтому ли от тебя все уходят?» Заставляет себя не смотреть на Чанёля, хотя чувствует его пронзительный взгляд на себе, липкий и раздражённый, видимо, из-за сидящего рядом О Сехуна, который всё продолжает и продолжает что-то рассказывать с непринуждённой улыбкой. А может Чанёль вновь хочет через один только взгляд передать, что Бэкхёну здесь не место: ни в этом классе, ни в этой школе, ни в этом городе, ни, особенно, рядом с ним. И никогда он это место не заслужит.       Резкий толчок в локоть — Бён невольно вздрагивает, но незаметно для всех, скорее сам почувствовал, как электрический заряд скользнул по телу с головы до ног. Сехун наклоняется ближе, к самому уху, чтобы никто из одноклассников не услышал:       — Если бы взглядом можно было убить, ты бы подох уже, как он на тебя сейчас смотрит.       Бэкхён с трудом поворачивает голову и заглядывает прямо в чёрные глаза Чанёля. Смотрит так долго, как только может, старается даже дольше, игнорируя кричащие голоса в голове и вибрирующую боль в груди. Пытается, но глаза начинают слезиться: от вчерашнего Ёля в его доме, в его комнате, в его кровати осталась лишь жалкая пелена печали и безысходности во взгляде, прикрытая раздражением и даже презрением.       — С детства было интересно, что же ты Паку такого сделал, раз он тебя так ненавидит.       Губы невольно растягиваются в кривой, печальной улыбке, адресованной в пустоту, может, для себя даже, но получаемую именно Пак Чанёлем, ведь разорвать зрительный контакт ни один, ни другой так и не смогли. Бэкхёна пробивает на нервные смешки, хотя в горле стоит такой тугой ком, что даже это сейчас сделать сложно.       Вспоминаются ласковые руки на влажном от пота теле и пальцы, сминающие бока, будто ощупывающие покрывшуюся мурашками кожу сантиметр за сантиметром. Как сильные, властные руки на горле пережимают кислород или выбивают почву из-под ног одним лишь резким ударом в живот.       Вспоминаются нежные поцелуи в шею, пробивающие на дрожь укусы за загривок. Размашистые движения бёдер: до предела, до шлепков, до мелких судорог, невесомо скользящих по ногам. Как ноют кости от непрекращающихся пинков, и никуда нельзя от них скрыться или уползти: он не останавливается, он задыхается от ненависти и хочет, чтобы старший задохнулся вместе с ним.       Вспоминается «Громче, Бэкхён, я хочу слышать тебя» в покрасневшее ухо хриплым шёпотом и особо сильный толчок, вдавливающий в мокрые простыни. Его стоны, едва глушимые плотно сомкнутыми губами или прерываемые поцелуями в ушную раковину. Как пережимает горло мозолистыми пальцами, тащит вверх, заставляя задрать подрагивающий подбородок выше и приподняться на носочки. Сам дышит грузно, срываясь, в глазах — холод, морозный и разрушающий, а затем шипит прямо в лицо: «Ебало завали».       В голове звучит «Какой же ты… охуенный» вечно перебиваемое «Я ненавижу тебя».       — Что я сделал? — с насмешкой и очень тихо переспрашивает Бэкхён. Взгляд всё же отводит — больше не может. Смотрит на свои кисти, украшенные бледно-фиолетовыми полосками от ногтей и в очередной раз думает, что изувеченной его кожа выглядит лучше. — Родился.