Мандрагора растет под эшафотами

Войско шагало под затянутым тучами небом цвета пыли и тревоги, цвета звенящих тяжелых доспехов. Под небом, которое обрушилось на нас. На обочине дороги, под раскидистым дубом сидел менестрель, перебирая струны старой лютни. Он пел, пока горела война, пел, пока города, один за другим, погибали. – В холодном краю скандинавских лесов, Где фьорды блестели средь гор Где ночь горели огни одиноких костров Где каждая тропа ведет лишь домой Где менестрели слагают баллады О красавицах и воинах храбрых О рыцарях доблестных и предателях О ведьмах и королях кровожадных, В краю, где рождались легенды и сказки Времена для всех настали нелегкие: В деревнях по праздникам закончились пляски, В городах стало враз беспокойнее: Гнев божий на нас обрушился. Война началась Меж землею и небом, меж людьми и богами, В каждый дом она постучалась: На крыльце прощались жены с мужьями… Я шагала вместе с войском вместо того, чтобы «прощаться с мужем» – у меня его не было. Прощалась я лишь со своей старой матушкой, взявшей с меня обещание вернуться с войны. Однако же я знала, что шла на верную смерть, и мне было совестно за ее ложные надежды. Мы шли воевать с могущественными богами, от руки которых погибли уже бесчисленные полки воинов. Как и многие другие жители, я пошла на фронт добровольцем. Уже неважно было, мужчина ты или женщина – если ты в силах удержать меч, то ты сгодишься. До того, как вступить в доблестную армию, я была уверена, что мы заслужили гнев богов. Человеческий род погряз во всевозможных пороках, их души захлестнула алчность, жестокость и похоть, а чистые души я бы могла пересчитать по пальцам. Люди сами виноваты в своих пороках, чем и разгневали богов. Так я думала, пока не увидела, как горят целые города и погибают невинные. И я задалась вопросом – чем же тогда боги лучше людей, если они позволили себе обрушить гнев на все человечество без разбору, поддавшись злости начать без устали убивать своих подданных? И чем я лучше них, если не попытаюсь побороться, сделать все возможное, чтобы спасти хоть одну невинную жизнь, пускай это будет стоить мне собственной? Разве милосердие и доброта, которым нас учили священные писания, не выражается тем, чтобы пожертвовать собой ради других? Эти мысли стали для меня лучом солнца посреди бесконечно серого неба. С ними я шагала в ногу с другими воинами, с ними я седлала коня, закрывалась от вражеских стрел, омывала и перевязывала раны; они помогали мне справиться с телесной болью. Когда понимаешь, ради чего сражаешься, сражаться становится легче. Но никакие мысли и никакая доблесть не спасет от гибели. Я пала в бою, когда мою грудь пронзили вражеские стрелы. Вокруг меня шла война, люди и боги убивали друг друга, глотки разрывали крики боли, а я лежала на пропитанной кровью холодной земле. Каждый вдох был для меня мучением, и я лишь покорно ждала, когда вовсе перестану дышать. Последним, что я увидела перед смертью, была серая громада неба, что раздавило нас, и багровая пелена. Едва я успела вспомнить матушку, которой обещала вернуться, как мои веки опустились в последний раз, даруя долгожданное забвение и избавление от боли. Однако же я очнулась. Под спиной было что-то мягкое, в нос ударил запах трав, веки словно налились свинцом, а грудь тяжело вздымалась от каждого вздоха. Я бы подумала, что оказалась в Валгалле, но раз боги отреклись от нас, то куда теперь отправляются души умерших? Найдя в себе силы, я открыла глаза и увидела ее. Ту, о которой со временем будут все мои мысли. Но я еще об этом не знала – я только пыталась понять, как и почему я жива, где я, и кто та девушка в льняном платье, по которому струились густые каштановые волосы. Она сидела около моей постели, спиной ко мне, и в ступке измельчала засушенные листья какого-то растения. Я прохрипела что-то невнятное, и на звук моего голоса она тут же обернулась, поставив ступку на стол. – Тише, тише. Тебе пока нельзя говорить, не трать силы, – она, успокаивая, коснулась своими нежными пальцами моей огрубевшей от меча и покрытой ранами ладони. Одного касания хватило мне, что бы еще ненадолго забыть обо всех ужасах войны. – Кто вы? – только и смогла произнести я. Грудь все еще жгло огнем, когда я пыталась говорить. Но до чего же мне хотелось узнать, кем было мое спасение! – Ведьма, – только и ответила она с легкой, словно шелестящие осенние листья, улыбкой. Она вышла из комнаты прочь, оставив меня наедине с моими нескончаемыми догадками и вопросами. Я забылась в беспокойном сне, и, потеряв счет времени, не знала, сколько проспала – ночь или неделю. Проснувшись, я лишь увидела тусклое, печальное закатное небо и силуэт ведьмы на фоне поблекших цветов. Ее плечи были словно накрыты шалью из печали, и некоторое время я, не шевелясь, наблюдала за ней. Наверное, она тоже скучала по ясному небу и миру, а война не принесла ей ничего, кроме боли. Увидев, что я очнулась, она, встрепенувшись, метнулась к моей кровати. – Как вы себя чувствуете? – спросила она, и ее голос напоминал мне шелест сон-травы посреди поля в конце августа. В это мгновение я поняла, что мне и правда стало лучше. Каждое движение и каждый вздох уже не отзывались такой кошмарной болью. – Я уверена, что поправляюсь. Могу я узнать ваше имя? – Валборга, – ответила она. Ее имя означало «спасение погибших в бою», и я изумилась такому совпадению, что не могло быть случайностью. Не иначе как судьбой. Что бы это могло означать? Неужели боги одумались, и послали мне спасение, сохранили мне жизнь за то, что все свои годы я праведно им служила, ни разу не согрешив? Неужели я ошибалась в наших богах, которые все же решили спасти невинных? – Меня зовут Хильде, – с трудом я назвала свое имя. – Это означает «битва», – задумчиво произнесла Валборга, замешивая что-то в деревянной миске. – Тебе было суждено погибнуть; боги собирались перерезать твою нить судьбы мечом. Но я нашла тебя на опустевшем поле боя. – Что вы... откуда вам… это известно? – опешив, я не понимала, о чем она говорит, и даже не знала, как выразить свое непонимание. – Я ведьма, – снова ответила она с мягкой улыбкой, и больше об этом мы не говорили. Она снова оставила меня в растерянности, удалившись из каморки, в которой стояла выделенная мне постель. Дни текли один за другим, неторопливо сменяя друг друга, но на деле же лишь сливались в один нескончаемый круговорот серого ни то утра, ни то вечера. Я тоскливо смотрела на клочок пыльного неба, которое могла разглядеть в окне, не вставая с постели, и думала о том, что сейчас за этим окном сотнями гибнут люди, а я ничего не могу сделать. Повезло ли хоть кому-то так же, как мне? Валборга часто приходила и садилась около моей постели. Сначала она поила меня отварами и настойками из ароматных трав, промывала и перевязывала мои раны. Я сама не заметила, как ее визиты стали для меня праздником – мы вели долгие беседы, а иногда она читала вслух поэзию из старой книжки. Ее голос становился похожим то на шелест сон-травы, то на перезвон колокольчиков. Через несколько недель я смогла встать с постели и сделать первые шаги. Первым делом я бросилась к окну – наверное, хотела посмотреть, насколько изменился мир, пока затягивались мои раны. Хижина Валборги стояла на краю резко уходившего вниз утеса. Внизу плескалось холодное море, поглотившее в свои глубины сотни кораблей и неосторожных моряков. Первым делом я распахнула ставни, и стояла, слушая шум волн и наслаждаясь холодным просоленным ветром в своих волосах. Сколько же флотилий поглотили темные воды, пока я лежала с пробитой грудью? Вскоре после того, как я встала на ноги, я смогла выйти за порог. Поначалу мне это казалось таким заманчивым, таким желанным, но позже я поняла, что самым заманчивым и желанным для меня стала Валборга. Ее шелестящий смех, пахнущие травами нежные ладони, мягкие волосы и темные омуты глаз. Она была воистину прекрасна, и я даже не хотела думать о том, что будет, когда мне придется покинуть ее жилище. За порогом хижины, в противоположной стороне от моря раскинулось широкое, необъятное поле. Ветер гулял в высокой траве, а где-то там, за необъятным горизонтом продолжалась битва, и смерть разгуливала между уставшими воинами. Мои мысли стали мрачными, стоило мне подумать о том, что уже скоро придется быть среди них. Снова уйти на фронт и исполнить свой долг. Но мне больше не хотелось бросаться в бой, не хотелось умирать за благородную цель. Все, чего мне хотелось – это навечно остаться в объятиях своей северной ведьмы, вдыхать дурманящий аромат трав, запутавшийся в ее волосах. Однако я не могла молить судьбу, сделавшую мне такой бесценный подарок – жизнь – об еще одном блаженстве. Всегда, когда просишь что-то у судьбы, то нужно отдать ей что-то взамен. А мне и отдать было нечего, кроме своей жизни. Со временем раны полностью затянулись, и меч сам просился в руки. Холодная осень вступала в свои права, море бушевало, поле пожелтело. А мне было пора уходить, чтобы исполнить свой долг – перед своим народом, перед судьбой и перед собой. Вся моя душа рвалась назад, в эту маленькую хижину на краю утеса, но меня ждала война. На рассвете я должна была отправиться в путь. Конечно же, всю ночь я была не в силах сомкнуть глаз – и Валборга тоже. Она исступленно шептала отчаянное «останься», в полутьме глядя на меня своими бездонными омутами глаз. В своих огрубевших, покрытых шрамами и мозолями руках я сжимала ее нежные белые ладони и тонкие пальцы, осмелилась коснуться губами ее волос и шепотом отвечала, что долг зовет меня. Как я ненавидела себя за эти слова, приносившие ей боль! Ближе к утру она вышла из комнаты и вернулась с двумя отрезками ярко-красной шелковой нити. Один отрезок она обмотала вокруг своего безымянного пальца – на молочно-белой коже он бросался в глаза, словно пятно крови. Такую же нить она обвязала вокруг моего пальца, и, сцепив наши руки, одними губами что-то прошептала. – Это значит, что мы теперь связаны и никогда не потеряем друг друга насовсем, – объяснила Валборга. – Это красная нить судьбы. Я смотрела на нее завороженно, в последний раз наслаждаясь нежностью и теплом ее пальцев. – Я обещаю вернуться к тебе. Мы попрощались на рассвете. Я шла, стараясь не оборачиваться, чтобы на душе не стало еще тяжелее. Я поднесла к губам ладонь, коснувшись ими шелковой нити. Еще раз повторила обещание. Теперь мне есть, за что бороться, и не из абстрактного чувства долга и справедливости. Я буду сражаться за Валборгу, мою северную ведьму, ждущую меня там, где море схлестывается с бесконечным полем. С мыслями о ней я бросалась в бой, изворачивалась в смертельно опасном танце под вражескими мечами и стрелами. Лишь ей я посвящала свои молитвы – хотя кому мне было молиться, когда боги от нас отвернулись? Однако привычка осталась. Я касалась пальцами нити, и, смотря на тусклые звезды, думала о том, как прекрасно то, что мы смотрим в одно и то же небо. Так я не заметила, как пришел час расплаты с судьбой за мое недолгое счастье. Я снова пала в бою – вражеский меч вонзился мне меж лопаток, сбросив меня с лошади на грязную после дождя землю. Я слепо смотрела в небо распахнутыми глазами, не сразу осознавая свою смерть. Кровь растекалась по земле, вытекая из моего тела вместе с жизнью. Захлебываясь кровью, я задыхалась, и вокруг, как в прошлый раз, кипела битва. Только сейчас мне нечего было надеяться на спасение. Боль обволакивала меня со всех сторон, словно морская пучина. Я в последний раз коснулась шелковой нити цвета крови. Я не сдержала обещания. И если бы я могла произнести хоть слово, этим словом стало бы «прости».