Мандрагора растет под эшафотами

Уже немолодая женщина открыла ящик стола, и, пытаясь найти что-то очень важное, начала рыться в стопках бумаг. Ее руки дрожали, спина была сгорблена, а несколько подернутых сединой прядей выскользнули из тугой прически и теперь беспорядочно лежали на трясущихся тощих плечах. Выудив из ящика несколько чистых листов бумаги, она распластала их на столе, поставила рядом чернильницу, и, обмакнув в нее перо, начала судорожно и быстро выводить стройные рядки слов и предложений. Из-за того, что руки женщины все так же дрожали, некоторые буквы выходили совсем кривыми, а кое-где вообще появлялись кляксы. Спустя полчаса она отложила перо, и, зачем-то затаив дыхание, осторожно взяла лист бумаги в руки и начала перечитывать то, что написала. «Моя милая Сесилия! Прошло уже много лет, а я вновь пишу к тебе, зная, что ты эти письма прочесть не сможешь. Я не вправе называть тебя своею, однако образ твой следует за мной по пятам все эти годы. Ты моя лишь в том смысле, что ты – мое проклятие, мое вечно напоминание, вечная злая усмешка мне в лицо. Я помню тебя – и себя, и нас – совсем другой. Ты была солнечной рыжей бестией, любила читать романы и знала наизусть сотню сонетов, еще ребенком сбегала из дома и любила цветы. Ты собирала из них букеты, подобные произведениям искусства, засушивала их между страницами – не было у тебя такой книги, в которой бы не притаилась пара соцветий. А я не читала ничего, кроме Библии, ходила в церковную школу и единственным запретом, который я нарушала, была дружба с тобой. Я смотрела на тебя оленьими глазами, всюду таскалась за тобой и спрашивала, зачем тебе нужны цветы мака, шафрана и мандрагоры, а также анис, полынь и барбарис. Ты не отвечала – лишь срывала какой-нибудь одуванчик, вплетала мне в косу и говорила, что так мне намного краше. А я до завтрашнего дня ходила и прятала смущенную улыбку. Однажды в какой-то книжке я прочитала о значении этих трав, а в школе нам рассказывали о злых и опасных ведьмах, которые варят зелья из этих самых трав, наводят порчу и отрицают Бога, распахнув свои объятия перед Дьяволом. Ведьмами были женщины упрямые, дерзкие и странные, но при этом невероятно красивые, на их телах были метки Дьявола – родимые пятна, а сами они не тонули в воде – так нам рассказывали. А еще говорили, что нужно немедля написать донос, если мы вдруг знаем кого-то, кто подходит под эти описания. Меня словно холодной водой окатило, ведь я вспомнила твои солнечно-рыжие волосы, россыпь родинок на белых руках, букет из трав и то, как ловко ты, забавы ради, ныряла в пруд. Ты была сказочно красива в те мгновения, когда солнце отражалось в каплях воды, стекавших с твоих волос, а в бледных руках покоились лиловые соцветия мандрагоры – твоего любимого цветка. Нам говорили, то мандрагора растет под эшафотами, а скрип ее жутких корней вторит крикам висельников. Эти слова мне сильнее всего запомнились, крепче всего въелись в память. Я была напугана. Была уверена, будто водила дружбу с самим Дьяволом, который вот-вот утащит меня в Ад вместе с грешной, падшей женщиной – такой ты была в глазах тех, кто рассказывал нам про ведьмовские травы и метки Дьявола. Каждое слово пастора, учителя, проповедника для меня было законом. Я не смела им перечить, и давила в себе любое сомнение в Их словах. Если они сказали, что та, кем я восхищаюсь – поклоняющаяся Сатане еретичка, то так оно и было. В страхе я написала анонимный донос, и уже через несколько дней на площади собралась толпа поглазеть на то, как тебя вешают. Эшафот возвышался над толпой, и я видела из окна, как ты до последнего гордо смотрела вперед. Под этим взглядом во мне что-то сломалось, треснула моя слепая вера. Милая Сесилия! Моего раскаяния никогда не будет достаточно. Но теперь я убеждена в том, что самая настоящая грешница здесь только я. Я сгубила невинную жизнь, предала твою дружбу – не предателям ли и убийцам уготовано место в нижних кругах ада? Неужели Бог, которого нас учили любить, хотел, чтобы его подданные убивали своих ближних? С того вечера я молилась каждый день, но молитвами не вернешь сломанной жизни, раскаянием не поможешь необратимому. Я никогда не верила в призраков, но твои преданные печальные глаза, твой образ преследовали меня изо дня в день, из ночи в ночь. Я их сама себе выдумала, чтобы наказать себя, напомнить, какой грех я на себе несу и что я натворила. Нет в этом мире ничего хуже страха. Ведь именно страх порождает в людях ненависть, движет предательством, заставляет людей убивать друг друга. Страх подобен зловонному яду, подобен чуме – он лишь разрушает. Ведьм вешали и сжигали только потому, что боялись их силы, всеми войнами движет страх. Вместе с твоим образом мне видятся лиловые соцветия, которые прорастут под твоим эшафотом. Воспоминания именно о том дне, когда все случилось, причиняют мне сильнейшую боль. Сейчас я думаю о том, что на том эшафоте должна была быть я, но никак не такое невинное существо, как ты. Бывает, поутру я открываю глаза, смотрю на потолочную балку, хлипкий стул и свернувшуюся в кладовой веревку. И думаю, смогут ли эти деревяшки стать моим эшафотом раньше, чем вина погубит меня?.. Сесилия, как всегда, я обрываю письмо, не в силах продолжить. Но я не прощаюсь».