Вечное топливо

«Ты ничего дальше своего носа не видишь. Самовлюбленный мудак». «Кто бы, блядь, говорил. Не все всегда должно идти так, как ты этого хочешь. Ты уже всех тут заебал». «Я проклинаю тот день, когда откликнулся на это ебучее объявление в газете». «Я проклинаю себя, что вообще решил его дать». «Без меня ваша музыка будет полным дерьмом». «Зато хотя бы мы сами не полное дерьмо». «Пошел ты на хуй». «Сам пошел». В кафе было тихо и безлюдно — Бретт долго выбирал нужное место, бродил последние пару недель по разным местам и мысленно прикидывал, где их скорее всего никто не побеспокоит. Бернарда можно было пригласить и домой, но Андерсону не хотелось вот так сразу подпускать его опасно близко к себе. Знаем, плавали. Бретт долго настраивался на звонок, хоть и не признавался в этом позднее ни журналистам, ни Бернарду, ни даже самому себе. Миллион раз невольно прокручивал все возможные сценарии, продумывал до мелочей все, что хотел сказать. Чувствовал себя глупо и неловко, как будто школьник, стесняющийся свою первую подружку на свидание пригласить. Бернарду бы такое сравнение не понравилось. Смерть близкого друга несколько лет назад, с которым Бретт повздорил из-за мелочи и так и не успел помириться, не давала спать по ночам. В голове то и дело возникал вопрос: а если с ним тоже что-нибудь случится? То и дело вспоминался их последний разговор, который и разговором-то не назовешь: вся скопившаяся боль, усталость и обида друг на друга вылилась в поток взаимных унижений. Бретт знал, что они оба этого не хотели, но гордость мешала остановиться и поговорить, как взрослые люди. Да они тогда и не были такими. Что вообще могли знать двадцатилетние мальчишки о разрешении конфликтов? Звонок, конечно же, прошел не так, как воображал себе Андерсон, но катастрофой его назвать тоже нельзя было. Голос Батлера звучал ровно, не выражая абсолютно никаких эмоций, кроме сдержанной вежливости, на протяжении практически всего разговора. Однако Бретт настолько хорошо выучил его в свое время, что мог поклясться — на какую-то долю мгновения он услышал того самого Бернарда, с которым записал свои самые лучшие песни и провел самые счастливые годы жизни. Он появился быстро, почти неуловимо — в мягком «Бретт», которое как-то само собой между делом вырвалось, — и так же быстро исчез. Еще, конечно, не обошлось без самодовольного «я так и думал, что ты мне позвонишь», на что Андерсон закатил глаза, но комментировать никак не стал: не хватало еще поругаться на второй минуте разговора. Спустя почти десять гребанных лет молчания. Подумал, жаль, что раньше он не обладал суперспособностью вовремя заткнуться: когда общаешься с Батлером, это просто необходимо. — Хорошо, Бернард, тогда созвонимся ближе к делу? — Странное чувство, когда впервые за долгое время произносишь это имя вслух, обращаясь напрямую к адресату, а не в очередном интервью, поливая его грязью. — Да, хорошо. Гудки подарили облегчение. Стало в сто раз легче и во столько же раз тяжелее. Перед встречей Бретт долго разглядывал себя в зеркале: волосы лежали как-то по-дурацки, под глазами темнели синяки, да и сам он за последние несколько лет сильно сдал. Наркотики никого не красят. Отчего-то было неловко. На фотографиях в журналах благодаря удачному свету, ракурсу и обработке Бретт всегда выглядел моложе, чем в жизни. А Бернард его только там и мог видеть последние много лет. О чем он подумает, глядя на него? Сам Бернард практически не изменился. Андерсон, сидя за столиком в кафе и нервно поглядывая в окно, узнал его сразу, еще издалека. Батлер был одет в темные джинсы, пуловер и ветровку, которая, кажется, была ему слегка коротковатой. Он выглядел ровно так, как помнил его Бретт — разве что волос на голове стало меньше. Бретту вдруг страшно захотелось выйти на улицу и закурить. — Привет, давно тут сидишь? — Бернард пожал ему руку, снял с себя куртку и сел напротив Андерсона. — Нет, не очень, — Бретт отодвинул в сторону выпитую (уже вторую) чашку кофе. Может, сердце колотилось из-за этого? — Я с утра поесть не успел, закажу себе что-нибудь. — Да, конечно. Бернард уткнулся в меню, а спустя пару минут к ним подошла официантка, так что у Бретта было время, чтобы рассмотреть его внимательнее и срочно придумать хоть какую-нибудь (желательно нейтральную) тему для разговора. — Погода на улице просто ужас, — наконец произнес Андерсон. — Погода? Серьезно? Ты пригласил меня поговорить о погоде? — Бернард усмехнулся. — А о чем ты хочешь поговорить? — Я не знаю, ты мне скажи. Бретт вздохнул, взъерошил ладонью волосы и посмотрел в сторону, словно увидел что-то интересное за окном. Слова давались тяжело. Примерно так же Бретт чувствовал себя всякий раз, когда встречался с отцом. Это случалось редко, потому что они были два разных человека и не имели ничего общего. Но совсем исключить его из своей жизни Бретт не мог — он ведь все равно оставался важной ее частью. Как и Бернард. — Как я уже говорил по телефону, хочу создать новую группу, попробовать что-нибудь другое, не как… не как в Suede. — Название группы, в которой некогда играли они оба, далось с трудом и прозвучало как что-то запретное и неправильное. — Хочу, чтобы в ней был ты. — У тебя уже есть какие-нибудь идеи? — голос Бернарда смягчился. — Да так, несколько набросков. Я пока не думал об этом серьезно. — Потому что не знал, соглашусь ли я? — А ты согласишься? — Я пока даже не знаю на что. Бретт показал ему пару написанных текстов, Бернард пробежался по ним взглядом, хмыкнул одобрительно и даже спросил, можно ли их себе взять, чтобы подумать над музыкой. Еще спросил, в какое время можно звонить Андерсону (комично, учитывая, что раньше он заявлялся к Бретту домой в любое время дня и ночи, впрочем как и сам Бретт к Бернарду), и сказал, что даст ему знать, когда что-нибудь придумается и придумается ли вообще. — Это значит да? — Это значит, посмотрим, что получится, — Батлер улыбнулся — впервые за те полчаса, что они провели вместе. Бретт не знал, чему радоваться больше: улыбке, которая и раньше не так часто появлялась на лице Бернарда, или его согласию. Следующие полчаса они много говорили, старательно обходя все острые углы: Suede больше не упоминали, их конфликт тоже. Обсуждали музыку и кино. Бретт успел забыть, насколько они схожи вкусами. Пожалуй, это было единственное, в чем они — практически полные противоположности друг друга — действительно совпадали. Андерсон чувствовал себя… странно. С одной стороны, казалось, будто и не было никаких десяти лет. Бернард не сильно изменился: разговаривал так же быстро, перескакивал с темы на тему, не смотрел в глаза и обязательно крутил что-нибудь в руках, будь то салфетка, телефон или чашка чая. Бретт помнил эти его манеры так, словно они вчера в последний раз виделись, и это пугало. С другой стороны, в воздухе висела недосказанность, границы еще не были прощупаны, и создавалось ощущение, словно оба ходили по минному полю. Неверное слово — взрыв. Неловкое движение — смерть. Наверное, так чувствуют себя бывшие любовники. Трудно вести светские беседы и здороваться за ручку, как будто вы первый раз друг друга видите, когда еще недавно спали в одной постели и делились самым сокровенным. Смешно, ведь Бретт и Бернард никогда любовниками не были (пара пьяных поцелуев, о которых помнил только один из них, явно не считаются). Но все равно было какое-то тяжелое чувство неправильности происходящего, особенно когда на прощание Батлер снова протянул свою чертову руку. Как будто невербальное «никаких сантиментов, это просто деловая встреча». Бретту хотелось взвыть, но руку он все-таки пожал, а потом долго смотрел вслед удаляющейся фигуре Бернарда. На душе стало тяжело, больно, но приятно — Андерсон все-таки не разучился чувствовать, как казалось в последние несколько лет после расставания с самой большой любовью в его жизни — героином. Все это время в завязке слилось в одну серую однообразную субстанцию, и Бретт уже не помнил, каково это — быть счастливым, подавленным, влюбленным. Каково это вообще — быть. В тот вечер писалось особенно хорошо. Слова как будто даже без участия Бретта ложились на бумагу. В последний раз такое было после расставания с Джастин, когда казалось, что весь мир рухнул, а жизнь — потеряла смысл. Разница лишь в том, что тогда его боль была мрачной, тяжелой и горькой, а сейчас — с привкусом надежды. Эта боль нравилась Бретту больше.

***

Бернард позвонил через неделю и пригласил Бретта к себе. Батлер жил в обычном двухэтажном доме практически на окраине города. Андерсон даже заплутал немного, пытаясь среди десятков одинаковых кирпичных домиков найти нужный. Про себя усмехнулся: в этом был весь Бернард. С такими деньгами мог бы себе что-нибудь шикарное позволить, но он скорее удавится, чем будет привлекать к себе лишнее внимание. Найдя наконец нужный дом, Бретт не сразу постучался (звонка почему-то не было): еще помялся пару минут у порога, собираясь с мыслями, несмотря на то, что погода была просто отвратительной и моросил мелкий дождь. Первой на стук Бретта отреагировала собака, послышался лай откуда-то сверху. Через пару мгновений дверь открыл Бернард: в старой растянутой майке, с гнездом на голове и чашкой чая в руках, словно совсем недавно проснулся. Андерсон — в строгих брюках и рубашке — вдруг почувствовал себя максимально нелепо, но виду не подал. Поздоровался с Батлером (черт бы побрал эти рукопожатия, но это была единственная возможность дотронуться до него), и едва успел войти, как откуда-то сбоку на него набросилось что-то очень большое, светлое и лохматое. — Леди, фу! — шикнул Бернард на собаку, но та слушаться хозяина не спешила: продолжала радостно прыгать вокруг Бретта и облизывать его лицо. — Почему Леди? — с улыбкой спросил Андерсон, пытаясь отстраниться от любвеобильного создания и разуться. Мысленно усмехнулся, что хоть кому-то в этом доме он понравился. — Элиза назвала. Иди пока в комнату. Тебе чай или кофе? — Кофе. — Две ложки сахара? — послышалось из кухни. Хотелось ответить «не ожидал, что ты помнишь спустя столько лет». Вместо этого Бретт ограничился скупым: — Да. Спасибо. Леди крутилась возле него, счастливо махала хвостом и терлась об ноги. — Она у нас всех любит, не обращай внимание, — пробормотал Батлер, зайдя в комнату и протягивая Бретту маленькую аккуратную чашку. Это небрежное «у нас» как-то больно отозвалось в районе груди. — Кстати, а где Элиза с Чарли? — К ее родителям на выходные уехали. Поэтому и позвал тебя сегодня: в кои-то веки дома рабочая обстановка и никто не отвлекает. — Леди гавкнула. — Ты не считаешься, — улыбнулся Бернард. Элизу Бретт видел чаще, чем хотелось бы. В последний тур она вообще ездила вместе с Батлером, хоть и видно было, что ей жизнь на колесах совсем не по душе. Впрочем как и самому Бернарду. У Андерсона не было объективных причин ее не любить: она была тихой, неконфликтной и вполне симпатичной (хоть и не во вкусе Бретта, но это и не его дело). Он никогда не слышал, чтобы Элиза или Бернард повышали голос друг на друга. Они даже внешне были чем-то похожи — короче говоря, одна из тех самых раздражающе идеальных парочек. Из-за этого было как-то тошно. Будь она какой-нибудь сволочью, а Бернард рядом с ней — глубоко несчастен, ненавидеть ее было бы гораздо приятнее. Батлер сидел в кресле напротив Бретта и сосредоточенно рассматривал что-то на потолке. Молчание давило. Бретт пил жуткий кофе (Бернард никогда не умел его варить), глядел по сторонам и делал вид, что его очень интересовала обстановка. Вокруг — совместные фотографии в рамочках на стенах, какие-то милые сувениры на полках, огромный книжный шкаф, камин — не дом, а олицетворение уюта. Как будто декорация черно-белого семейного ситкома прямиком из шестидесятых, где все проблемы решались в течение двадцати минут. Андерсон подумал о своей полупустой квартире, куда уже давно никто, кроме него самого, не наведывался. Да и сам он старался меньше времени там проводить: она вызывала гнетущее состояние, а менять что-то просто не было сил. — Ну что за омерзительная погода, — наконец буркнул Бернард, забирая пустую чашку из рук Бретта. — Что, теперь ты меня позвал погоду обсуждать? — Оправдываю стереотипы об англичанах. Из кухни Батлер вернулся не сразу, по пути поднялся наверх, и Андерсон уже догадывался зачем: вскоре показался Бернард с акустической гитарой в руках. От этого вида нахлынула теплая ностальгия. Почти пятнадцать лет назад он точно так же сидел на диване в пыльной съемной комнатушке напротив Бретта, — тощий, неказистый, с длинными волосами и красными пятнами по всему лицу (то ли от волнения, то ли подростковый период все еще давал о себе знать). — Ты играть-то вообще умеешь или просто чаю попить пришел? — съязвил тогда Андерсон. Бернард никак на это не отреагировал: просто начал играть. После этого Бретту навсегда перехотелось язвить. Внезапно для Бретта Бернард предложил сыграть "Dark star". Это был первый раз, когда Батлер сам хотя бы косвенно упомянул Suede. Бретт помнил их выступление на MTV в девяносто четвертом с этой песней. Ему казалось, что ни один человек в мире не смог бы заставить гитару так душераздирающе кричать, как это делал Бернард. Если бы Бретту дали волю, он бы замолчал и заставил всех слушать только Батлера, но вместо этого он пел — и пел так, чтобы хотя бы немного ему соответствовать. У них уже тогда было не все хорошо, все чаще возникали конфликты и недомолвки, но только не на сцене. Там — они были ближе, чем когда-либо. Они почти не смотрели друг на друга, но воздух и без этого словно искрился. Еще немного — случился бы взрыв. Бретт знал, что не он один тогда это ощущал. Батлер по-прежнему играл превосходно (могло ли быть иначе?), а вот Бретта голос подводил все чаще. Несколько раз во время песни он даже сам морщился, когда не вытягивал и безбожно фальшивил. Ожидал, что Бернард ляпнет что-нибудь ехидное (и будет прав, потому что Андерсон сам виноват: вокалом не занимался, дымил как паровоз, да и годы брали свое). Но когда песня подошла к концу, Батлер сказал только: — Я скучал. По чему (или кому) именно скучал, уточнять не стал. Бретт ответил: — Я тоже.