Вечное топливо

— «Когда мы вместе, мир улыбается. Когда мы вместе, все так, как и должно быть?» Уже предвкушаю, что об этом журналисты напишут, — Бернард ухмыльнулся. По его интонации было сложно понять — шутил он или его это действительно беспокоило. — Если они такие недалекие, раз воспринимают все буквально, это не моя проблема. Бретт едва удержался, чтобы не процитировать строчку из первого сольника Бернарда: «Я устал, оставь меня, когда-то ты был мне интересен, но не сейчас». Хотя там в принципе весь альбом можно на цитаты разбирать, начиная прямо с названия «Жизнь продолжается». Спасибо хоть не «Пошел Нахуй, Бретт Андерсон Ебаный», но это и так между строк хорошо читалось. — Ты же знаешь, что так все и будет. Им только повод дай. — Мне все равно. Я пишу, что пишется. А на журфаке, кажется, ещё на первом курсе учат, что лирический герой не равно автор. Бернард ничего не ответил, принялся копаться в бумагах с текстами песен, и наступило очередное неловкое молчание. Если бы у Бретта в голове был встроен счетчик таких молчаний, цифра уже наверняка шла бы даже не на десятки, а на сотни. — Бернард, — тихо заговорил Бретт. — Тебе не кажется, что нам надо поговорить? — Ты, наверное, не заметил, но мы с тобой говорим почти каждый день уже на протяжении месяца. Я даже с женой столько не разговариваю, сколько с тобой. Не могу сказать, что я сильно счастлив по этому поводу. Работа действительно шла уже целый месяц и можно было по пальцам сосчитать дни, когда они не виделись. К такому переизбытку Бернарда в своей жизни Бретт не был готов. И с какой легкостью у них выходили песни, с таким же скрипом — их общение. Оба не очень понимали, как себя вести: как друзья? как бывшие друзья? как коллеги? Тема общего прошлого старательно умалчивалась, но чем больше проходило времени, тем нелепее это все ощущалось. — Не строй из себя идиота, ты прекрасно понимаешь, о чем я, — Бретт с трудом сдерживался, чтобы не повысить голос. Раздражала манера Бернарда укольнуть как-нибудь побольнее, а потом в шутку перевести, словно не было ничего. — Слушай, я согласился на это не для того, чтобы отношения выяснять и гештальты закрывать, понятно? Я просто хочу делать музыку. — А я хочу, чтобы между нами все было как раньше. — «Как раньше» никогда не будет, потому что оно прошло. Лет десять как. А ты слишком много думаешь об этом. — А ты разве нет? — Я уже надумался, больше не хочется. — А я не могу не думать. Бретт достал последнюю сигарету (опять истратил всю пачку за полтора дня) и закурил. Маленькая душная комнатка тут же наполнилась дымом, сквозь который сложно было друг друга разглядеть. Но так даже лучше. — Мы пишем музыку, — после небольшой паузы продолжил Бернард. — У нас хорошо получается. Давай не будем это омрачать? Ты мудак, я мудак, все вокруг мудаки. И что — кому от этого легче? — Когда ты успел так помудреть, Бернард? — Книжек много читал. Когда из Suede выгнали, времени вагон появился, сам понимаешь. Бретт засмеялся, кажется, впервые за последний месяц и швырнул в него пустую пачку из-под сигарет. Это, конечно, не совсем то, что он хотел услышать, но уже лучше гнетущего молчания.

***

Бретт никогда не оставался на ужин, хотя Элиза всегда любезно предлагала. И даже сам Бернард пару раз, но он в отличие от Элизы не настаивал, потому что отлично мог считывать настроение Бретта и понимал, что тот действительно не горел желанием. Андерсон не ужинал с Батлерами по многим причинам: не чувствовал, что заслуживает (отношения с Бернардом у них все равно оставались довольно натянутыми), боялся лишних вопросов от Элизы, да и в принципе не хотел лишний раз ее видеть. Когда они работали, она никогда их не тревожила, разве что сообщала иногда, что пошла в магазин, и спрашивала, нужно ли Бернарду что-нибудь. До тошноты примерная жена. Поэтому чаще всего Бретт видел ее дважды в день: когда здоровался и когда прощался. Нарушать эту традицию не хотелось. «Бретт, а ты когда-нибудь думал о семье?» «А что — хочешь предложение сделать? Я согласен. Когда свадьба?» «Придурок». «Я между прочим со всей душой!» «Говорю же, придурок». «Ох, не знаю, Берни... Если честно, я вообще об этом особо не думаю. Мне кажется, со мной никто не сможет ужиться». «Я же как-то уживаюсь». «Вот я и предлагаю жениться, чего время зря терять». «Бретт...» «Семья — это скучно. Это привязывает. Ограничивает. Я не хочу, чтоб что-то меня связывало. Хочу жить. Бежать. Завоевывать. Умереть молодым и красивым». «А умереть молодым и красивым — это разве не скучно?» «Возможно. Но все равно веселее жены, детей, пивного пуза и игры в гольф по выходным». «У тебя какие-то слишком максималистские представления о семье». «К чему вообще этот разговор?» «Я сделал Элизе предложение». «...» Батлер ничего не рассказывал о ней, они вообще редко обсуждали что-то кроме работы, а темы личной жизни не касались вовсе. У Бретта уже был целый мысленный список тем табу, о которых по тем или иным причинам было страшно или неприятно заговаривать с Бернардом. С тем самым Бернардом, с которым они когда-то ночами напролет могли обсуждать все, что в голову взбредет. «Знаешь, мне иногда не верится, что все так быстро завертелось. С группой, я имею в виду». «Я понимаю, о чем ты. Мне тоже временами кажется, что я сплю». «Пиздец, Бретт, ты можешь поверить, что настоящий Моррисси был на нашем концерте?» «Ага, и слышал, как кто-то в толпе попросил меня показать член». «Надо было показать». «Думаешь?» «Конечно. Такого он бы точно не ожидал». «В следующий раз обязательно». Больше всего Бретт любил выходные, потому что Элиза с ребенком уезжала к родителям, и они с Бернардом оставались вдвоем. Втроем, если считать Леди. Бретт по привычке приезжал рано утром и наслаждался видом еще не до конца проснувшегося Бернарда. Иногда они вместе выгуливали Леди. Бретт выкуривал сигарету за сигаретой и вполуха слушал Бернарда, который делился своими идеями со скоростью сто слов в секунду. В такие моменты где-то в подсознании возникала сладко-грустная мысль: вот бы всегда так. Слушать его голос, гулять с его собакой, пить его отвратительный, но с правильным количеством ложек сахара кофе. Бретт мог найти слова для любого чувства, эмоции, события, человека — в конце концов именно он писал почти все тексты для Suede, и это всегда давалось ему легко. Он не помнил, чтобы когда-нибудь прикладывал для этого какие-то особые усилия. Чаще всего он просто садился за стол, брал ручку с бумагой и слова сами к нему приходили. Иногда помогали наркотики, но в большинстве случаев скорее мешали — ещё один миф про героиновую гениальность. Так что облекать мысли в слова, а слова — в стихи — это, пожалуй, единственное, что Бретт действительно умел. Но если бы его попросили описать, что он чувствовал (чувствует?) к Бернарду, он бы закурил, нахмурил лоб и произнес бы сквозь зубы: ни-блядь-за-что. Казалось, что все вокруг всегда знали это лучше него. По словам друзей, коллег, журналистов, абсолютно незнакомых людей у Андерсона к Батлеру была: любовь, ненависть, привязанность, страсть, вожделение, зависть, ревность, гнев — в зависимости от времени, места и действия. Не отношения, а коктейль из смертных грехов. Истина была где-то посередине, но Бретт старался об не этом думать. Вообще тактикой «если я не буду об этом думать, оно как-нибудь само пройдет» Андерсон руководствовался часто, особенно в отношении Батлера, но загадочное «это» никогда не проходило, так что тактика очевидно была хреновой. Но другой у Бретта не было. В ночь с субботы на воскресенье Андерсон оставался у Бернарда с ночевкой, потому что на следующий день все равно пришлось бы приезжать рано утром. Батлер раскладывал диван, приносил подушку из спальни. Предположительно свою, потому что Бретт помнил этот запах еще с тех пор, когда Бернард задерживался у него допоздна и оставался на ночь. Бретт тогда благодарил все на свете за то, что у него было только одно спальное место. Батлер обычно жался к стене и недовольно сопел. Андерсон из приличия выжидал полчаса, делал вид, что уснул, и перекидывал руку через его талию, прижимался чуть ближе, вдыхал запах его волос, который потом оставался на его подушке еще какое-то время. Ждал. Чувствовал, что Бернард дышал неровно, значит, все еще не спал и в любой момент мог высвободиться из плена, но почему-то не делал этого. Под рукой ощущалось лихорадочно быстрое сердцебиение. — Если захочешь пить — вода на кухне, если Леди начнет скулить — можешь дать ей тапком по заднице, если что-нибудь экстренное — буди меня, но лучше не надо. — Очень гостеприимно, Берни, — старое шутливое прозвище вырвалось случайно, и Бретт уже почти успел пожалеть об этом, но на лице Батлера не дрогнул ни один мускул, так что, кажется, он не возражал. С годами Бернард стал еще более скуп на эмоции — черт поймешь, что у него на уме. Бретт часто находил в нем отголоски своего старого Бернарда — в его жестах, интонациях, взглядах. Но порой перед ним возникал абсолютно незнакомый человек, и это пугало в такой же степени, в какой завораживало. Иногда после пожеланий спокойной ночи Бернард молча уходил к себе и не показывался до самого утра, пока Бретт несколько часов ворочался на неудобном диване, безнадежно пытаясь уснуть. Иногда спрашивал, хочет ли Бретт спать, и получив отрицательный ответ, включал им какой-нибудь фильм, садился рядом на расстеленный диван и оставался до глубокой ночи. Почти как в старые добрые времена — только тогда вместо огромной плазмы был старый черно-белый ящик. Еще тогда можно было перекинуть ноги через колени Бернарда, или положить ему голову на плечо, или — когда Батлер был в хорошем расположении духа — обнять, уткнуться носом в шею и заснуть еще на завязке какого-нибудь дурацкого фильма. После того, как Джастин ушла от Бретта, Бернард перестал шарахаться от его прикосновений, словно какой-то внутренний барьер исчез. Бретту это нравилось. Бернард никогда не был тактильным, ненавидел, когда на фотосессиях их заставляли вставать ближе друг к другу, и Бретт почти уверен, что ни разу не видел его в чьих-либо объятиях. Бретт всегда был исключением. Не только из этого правила, но и из многих других в моральном кодексе Бернарда Батлера. Жаль только, что за десять лет кодекс претерпел колоссальные изменения, и в исключениях Бретт Андерсон больше не значился. Бывало, Бернард заморачивался и ставил им какой-нибудь диск (у него был хороший вкус не только в музыке), но чаще всего — просто включал телевизор и они смотрели, что приходилось. В одну из таких ночей (это было спустя несколько месяцев после их первой встречи) показывали какой-то безликий фильм с Чарли Шином в главной роли. Бретт не особо следил за сюжетом, сидел рядом с Батлером, уставившись в одну точку и думая о чем-то своем, как вдруг из мыслей его отвлекла до боли знакомая мелодия и смех Бернарда. Практически в самом конце фильма заиграла "The next life". — Какой хороший саундтрек, — Бретт усмехнулся. — И какой дерьмовый финал... — заключил Бернард, когда пошли титры. — Да ладно, зато они влюблены и счастливы. — Любовь — не всегда залог счастья. Это только в кино так. — Откуда такое убеждение? — Ну смотри, все самые красивые истории любви — те, где нам не показали, что будет дальше. Потому что это только сначала все так здорово. Тот же Титаник. Если бы герой выжил и они попробовали бы жить вместе, вряд ли из этого получилось бы что-нибудь. Может быть, оказалось бы, что Джек разбрасывает вонючие носки по дому, и Роза выгнала бы его на второй день. — Да, настоящая любовь такое, конечно, не сможет преодолеть. Обиды, недопонимания, измены — еще ладно. Но носки... — Я утрирую. — Я понимаю. «Я всегда понимаю, о чем ты. И о ком». — Не думаю. Вот когда у тебя появится семья, ты вспомнишь мои слова. — Но разве это счастье — жить без любви? — Бретт... Любовь бывает разная, тебе ли не знать. Я лишь говорю, что для семьи вот эта страстная, пылкая любовь, которую везде возносят, не играет большой роли. Она быстро утихнет, это всегда случается, и если у вас нет ничего кроме этого — уважения, дружбы, заботы — у вас нет будущего. — Это звучит пиздец как депрессивно. — Может быть, но это жизнь. Мы просто редко видим, что бывает после «жили долго и счастливо», поэтому мы привыкли, что либо любовь до гроба, либо ничего. Бретт хотел возразить, но понимал, что в реальности, скорее всего, все так и есть. Из них двоих Бретт всегда был более мечтательным, а Бернард — реально смотрел на жизнь, чувства и творчество. Они даже в этом друг друга уравновешивали. — Значит, по-твоему, некоторая любовь должна остаться просто любовью, чтобы не разбиться о семейную лодку? — В том числе. — Но ты ведь никогда не узнаешь точно, разбилась бы она или нет, если не попробуешь. — Это правда. Но по статистике и опыту других — скорее всего разбилась бы. Поэтому, может быть, нет никакой трагедии в том, что какие-то чувства сидят внутри и не находят выхода. — Как топливо для вдохновения? — Кому как. — Знаешь, а я, на самом деле, не представляю, как можно быть счастливым — вот прям по-настоящему, искренне счастливым — и что-то творить. Мне кажется, счастье — это смерть креативности. — Ты слишком драматизируешь. — Может быть. Может быть, Бернард был прав. Может быть, ему с самого начала было суждено стать вечным топливом для вдохновения Бретта. Бернард выключил телевизор и уже собрался было уходить, как вновь заговорил Бретт. Он не хотел упускать тот редкий случай, когда Батлер был в настроении и мог сказать больше пары предложений за раз. — Ты слушал то, что было без тебя записано? — Вопрос вырвался сам собой. Бретту всегда было интересно, что бы сказал Бернард о той или иной песне Suede. Иногда, работая в студии, он даже мог слышать его издевательский голос у себя в голове и фразы вроде «да ты, блядь, серьезно, что ли, это что вообще такое». Если такой голос возникал — Бретту эта песня нравилась особенно сильно. Назло. — Да. «Coming up» — скука. «Head music» — интересно, но не докрутили. «A new morning» — полное дерьмо. — Я жалею, что мы его вообще решили записывать. После ухода Нила все пошло по пизде. Хотя оно уже давно туда шло. — Ого, он что-то писал? Я думал, он чем-то вроде елочной игрушки у вас был. — Нил... Он один из самых талантливых людей, что я знаю. — Бретт сделал паузу, пытаясь подобрать правильные слова. Бернард тоже молчал, на Андерсона не смотрел и что-то активно перебирал в руках, словно был раздражен. Бретт мысленно усмехнулся: «Да, Берни, не ты один был молод и гениален». — Когда пришел Нил, мне показалось, что все вернётся на круги своя. Он чем-то напоминал мне тебя, хотя если так подумать вы совсем разные. Просто он тоже мог в любое время суток ко мне заявиться с какой-нибудь идеей, и меня это почему-то не раздражало. Рядом с Нилом, который с энтузиазмом принимал каждую его идею и чуть ли не в рот ему заглядывал, Бретт ненадолго забывал о том, что его жизнь катилась в бездну. Рядом с Нилом было тепло и спокойно. Но Бретт ненавидел тепло и скучал по урагану, который мог сутками ночевать в студии, до хрипоты спорить по мелочам и оставлять горы немытых чашек из-под чая у него дома. Который сейчас сидел рядом, притих и не смотрел в его сторону. Которому этот виток разговора явно не доставлял большого удовольствия. — А потом Нил заболел и ушел. Опять. Я как будто снова тебя потерял. Злился на тебя, а злобу переносил на него, хотя ему тогда и так хреново было. Ему нужна была поддержка, а я обвинял его, что он группу бросает. Я, блядь, такой мудак. — Что-то мне это напоминает, — наконец произнес Батлер. Когда умер отец Бернарда, Бретт тоже не знал, как себя вести. Он сам никогда не был близок со своим отцом. Андерсон представлял, что будет чувствовать, если тот умрет. Ничего. Поэтому скорбь Батлера казалась какой-то странной, непонятной, неуместной. Что с ней делать, было не очень ясно, поэтому Бретт продолжал себя вести как ни в чем не бывало, силком затаскивать Бернарда на вечеринки. И даже не обсуждалось, едет ли он в тур спустя всего неделю после похорон — едет и точка. Андерсон почему-то надеялся, что втянуть Батлера в круговорот событий и не давать ему времени, чтобы предаться грусти, было великолепной идеей. — Жить было бы гораздо проще, если бы можно было вернуться в прошлое и ебнуть себя по голове. — Но не так интересно. Хотя идея ебнуть тебя по голове звучит заманчиво. Бретт мог бы возразить, что Бернард сам был далеко не подарок. Не умел нормально высказывать претензии, не скатываясь в пассивно-агрессивные оскорбления, хотел контролировать абсолютно все и ставил дурацкие ультиматумы. Но не стал. По-хорошему — виноваты были все. Возможно, Бретт, увлекшийся наркотиками и не замечавший бедственное состояние некогда лучшего друга, был виноват чуточку больше. — Пора спать. — Не вопрос — констатация факта. Бернард больше не хотел об этом говорить. — Да... — Андерсону хотелось сказать что-нибудь еще. Попросить прощения. Наорать на него. Спросить, как им жить дальше. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Бретт. Было что-то бесконечно грустное в этом тихо брошенном «Бретт».