Вечное топливо

Бернард с самого начала попросил не устраивать большой тур: ему не хотелось надолго расставаться с семьей. Бретт понимал, хоть и очень скучал по выступлениям, путешествиям и самому Бернарду, и спорить не стал. В дороге Батлер был еще мрачнее обычного. В самолете ли, в поезде или на автобусе — он всегда выбирал место подальше от всех, надевал наушники и сидел почти всю дорогу с закрытыми глазами. Бретт не лез к нему, общался с парнями из группы (с сожалением отмечая, что в другое время и при других обстоятельствах они бы обязательно подружились), писал стихи, если вдруг что-нибудь приходило в голову, но чаще всего просто смотрел в окно. Выросший в довольно бедной семье, Бретт все еще временами не верил в свою удачу: в детстве даже переезд в Лондон был пределом его мечтаний. Тогда Лондон — загадочный, мрачный и очень далекий — казался центром мира: там играла музыка, пульсировала жизнь, разбивались сердца. Спустя двадцать лет Бретт успел побывать в десятках стран, его мало чем можно было удивить, но временами в нем все-таки просыпался маленький мечтательный мальчишка, который изумленно думал: «Надо же, у меня получилось». Иногда, по дороге в очередную страну, Андерсон смотрел на равнодушное лицо Бернарда и задавался вопросом: возникают ли в его голове похожие мысли? Остался ли где-то в глубине душе тот восхищенный юноша, которым он когда-то был, или после стольких потерь, обид и разочарований (причиной множества которых стал сам Бретт) для него не осталось места? Это был еще один из множества других вопросов без ответа.

***

Последние концерты тура в поддержку их альбома намечались на конец ноября в Испании, и Андерсон очень радовался и выбранному времени и месту. Конец осени в Англии — жуткий период, когда от серости и сырости вокруг на душе становится так же мрачно. В Испании же должно было быть совсем иначе. И несмотря на напряженный график — четыре дня, четыре города, четыре концерта — Бретт предвкушал эту поездку. Но чем ближе подходило ее время, тем больше он ощущал: она будет последней. Бретт очень хорошо помнил это чувство. Тогда, еще в другой жизни, Бретт почти каждый день приходил к Бернарду, чтобы сесть где-нибудь в углу, иногда с книгой в руках, или блокнотом со стихами, или без, и слушать, как он играет. У него дома было несколько гитар и пианино. Когда он брал гитару в руки, то даже внешне преображался — руки легко и свободно скользили по грифу, на лице мелькало что-то вроде улыбки. Он выглядел расслабленным и счастливым, и казалось, музыка рождалась сама по себе, как будто кто-то стоял рядом и нашептывал ему на ухо. Когда он играл на пианино, дело обстояло иначе, потому что в этом он был не идеален — а это для Бернарда было самым страшным словом. Он часто прерывался, сбивался, играл несмело, неловко, бурчал себе что-то под нос. За таким Бернардом Бретт любил наблюдать едва ли не больше, чем за первым. Потому что первого — уверенного в себе гения — видели все, а такого уязвимого — позволялось видеть только Бретту. Иногда они могли целыми днями находиться в одной комнате, заниматься каждый своими делами и не говорить друг другу ни слова кроме разве что: «Будешь кофе?» «Угу». Иногда они смеялись до слез. «Ты действительно собираешься выйти на сцену в этом?» «Это необычно!» «Это похоже на занавески моей бабушки!» «Значит, у твоей бабушки был вкус». «Она все еще жива вообще-то». «Тогда мне непременно нужно с ней познакомиться!» «Хорошо, только перед этим я должен ее предупредить, чтобы она занавески без присмотра не оставляла». «Как тебе не стыдно?!» «Тебе должно быть стыдно, не я занавески у старушек ворую». Иногда Бретт ловил на себе нечитаемый взгляд Бернарда и спрашивал: «О чем думаешь?» Батлер отвечал: «О тебе. О группе. О нас». Бретт хитро улыбался и говорил: «Я же рядом, чего обо мне думать?» Бернард закатывал глаза. Иногда Бретт оказывался с ним в одной комнате, когда рождалась очередная гениальная песня. Они оба чувствовали это — когда песня была обычной, проходной, неплохой, а когда — превосходной. Такие песни даже не нужно было никуда записывать, потому что они моментально застревали в голове. Бретт всякий раз думал: «Я ничего лучше в своей жизни не слышал. Как он вообще это делает?» Вслух обычно говорил с ухмылкой: «Ничего так, сойдет». И крепко обнимал Бернарда. Но всегда — Бретт знал, что Бернард уйдет. Не сегодня, не завтра и, может, даже не через год, но то, что было у них — не навечно. Потому что однажды ему станет тесно, скучно, мало — такой огонь, как у них, никогда не горит долго. В этот раз и в этой жизни Бретт где-то в глубине души надеялся, что их совместная работа продлится немного дольше. Когда Бернард вдохновленно говорил о втором альбоме, когда они написали Berlin и даже пару раз сыграли ее на публике, когда «будем» звучало чаще, чем «были» — Бретт действительно верил, что у них еще есть время. Возможно, последней каплей стала невыносимая духота, отвратительный звук в клубах и вялая публика. Возможно, очередные глупые вопросы от испанских журналистов на ломаном английском: «про что ваша альбом» и «что у вас с отношениями друг с другом?» Возможно, звонок из дома от Элизы: заболел Чарли, ничего серьезного, но была высокая температура, мы очень скучаем. Возможно, ничего из этого. За день до их самого последнего концерта, по дороге в Бильбао, Бретт сидел в самолете рядом с Бернардом, но тот не надел по своей привычке наушники и не заснул. Он выглядел помятым, волосы на голове были слегка растрепаны, на лбу пролегла глубокая морщина, губы сжаты, пальцы нервно пробегались по краешку пластикового стаканчика из-под чая — он словно пытался найти силы заговорить, но не мог. — Мне больше не приносит радости то, что мы делаем. И, кажется, единственное, чему удивился Бретт, — это тому, что этот разговор не случился раньше. Где-то в подсознании заговорил обиженный Бретт: «А мне приносит. Но когда мое мнение для тебя хоть что-то значило?» Лет десять назад он бы обязательно сказал это вслух. — Я понимаю, Бернард. — Просто все чаще возникает ощущение, что мы пришли к тому, от чего уходили. — Ты имеешь в виду меня? — Нет, вообще все. Группу, гастроли, концерты, журналистов… Я никогда этого хотел. Точнее хотел, но не так. Я хочу писать музыку, иногда выступать на сцене, но не хочу всего остального. А так не бывает. — Журналисты успокоятся рано или поздно... — Или поздно. И дело не только в них. На нас приходят поглазеть, как на диковинку в зоопарке. Всем насрать, что мы там играем. — Главное, чтобы нам не было насрать. — Ты вроде делаешь вид, что повзрослел, а как был идеалистом, так им и остался. — И что мы будем с этим делать? — С твоим идеализмом? Не знаю, Бретт, подождем лет десять, может, мозги на место встанут, — Бернард усмехнулся. — Ты все-таки очень неприятный тип и совсем мне не нравишься. — Если бы не нравился, ты бы сейчас тут не сидел. — На самом деле я с тобой общаюсь только ради твоего кофе. — Не ври, он омерзителен. — Это правда. Батлер от смеха чуть не пролил на себя остатки чая. Бретт подумал: когда-то они все время вот так общались. Подкалывали друг друга, смеялись над всякой ерундой, не подбирали тщательно каждое слово, боясь обидеть ненароком, потому что просто не могли обижаться друг на друга больше десяти минут. Таскали друг у друга вещи, курили одинаковые сигареты, читали одинаковые книги, слушали одинаковую музыку, заканчивали друг за друга предложения. Такая дружба (или как это назвать?) бывает лишь один раз в жизни, и даже с одним и тем же человеком спустя столько лет ее невозможно повторить — разве что иногда слышать и чувствовать ее отголоски. — Мне жаль, что все так, — уже без всякой улыбки на лице произнес Бернард. — Все хорошо. Даже лучше, чем я ожидал, когда позвонил пару лет назад. — А ты думал, что я тебя нахуй пошлю? — Нет, я ведь прочитал в интервью, что ты у телефона сидишь и день и ночь моего звонка ждешь, у меня просто не было выбора. — Нужно было заблокировать тебя еще тогда. — Можешь сделать это сейчас. — Это уже бессмысленно, ты ведь знаешь, где я живу. — Это правда.

***

После их последнего концерта Бернард сразу уехал в отель, сославшись на головную боль. Бретт ради приличия ненадолго остался с группой, пообщался с фанатами, но вскоре тоже их покинул, чтобы освежиться и побыть немного наедине. В час ночи подвыпивший Бретт по дороге в свою комнату постучался к Бернарду, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Алкоголь, выпитый в баре их отеля, решил, что это отличная идея, и почему-то даже мысли не допустил, что Батлер в это время уже давно мог спать. — Бретт, ты чего? Что-то случилось? — пробормотал Бернард, открыв дверь. Он окинул Андерсона взглядом, облокотился о дверной косяк и зевнул. — Прости, что разбудил. — Ты пьян? Бретт по своим меркам выпил немного: недостаточно, чтобы уснуть где-нибудь в коридоре, но достаточно, чтобы голова приятно закружилась, а на лице то и дело возникала беспричинная улыбка. Батлер в этом не слишком разбирался, для него существовало три типа людей: трезвые, слегка подвыпившие (к таким чаще всего относился он сам, если все-таки соглашался что-нибудь выпить) и пьяные. — Я немножко. — Судя по запаху очень даже множко, — Бернард раскрыл дверь шире, приглашая войти внутрь. — Да не, ты… Я… Я просто хотел пожелать спокойной ночи. — Я все равно уже не сплю, заходи, — Батлер не выглядел раздраженным — только слегка уставшим. Бретту стало неловко, но не воспользоваться приглашением было выше его сил. И вообще — он по классификации Бернарда «пьян», ему все можно. — Прости, что разбудил. — Ты уже это говорил. — Да? Прости, — Бретт присел на край кровати и окинул комнату взглядом: она была почти такой же, как его, только кресло у телевизора было другого цвета. — Прекрати извиняться, все нормально. Разговор не клеился. Бернард стоял у окна со скрещенными на груди руками и делал вид, словно разглядывает что-то в здании напротив. Единственным источником света были фонари на улице, которые отбрасывали причудливые тени в комнате. В полумраке Бернард казался моложе и до боли напоминал самого себя много лет назад. Бретт, неуклюже пошатываясь, встал с кровати, подошел к Батлеру и обнял его со спины. Тот вздрогнул, как будто не слышал шагов Бретта, но не отстранился. — Что ты делаешь? — Что давно хотел сделать, — Бретт медленно залез руками под ночную рубашку Бернарда и принялся гладить его голый живот и грудь. Его кожа была горячей, несмотря на вечернюю прохладу. — Бретт, ты пьян, — прошептал Батлер. — Да, — поцелуй в шею. — Это меня оправдывает, — еще один поцелуй в щеку возле уха. Даже в темноте было видно, как кожа Бернарда в одно мгновение покрылась мурашками. — Не надо. — Ты хочешь, чтобы я перестал? — Я не хочу… Но я прошу тебя перестать. — В этом нет смысла. — В жизни вообще мало в чем есть смысл. — Но... Ладно… — Бретт нехотя отпустил Бернарда. Губы и руки покалывало от желания целовать и касаться. Но это того не стоило. Поддаться минутной слабости, разрушить подобие равновесия в их и без того непростых отношениях, сделать то, о чем один из них (конечно, не Бретт) будет жалеть. Бернард этого не заслуживал. — Давай тогда просто потанцуем? — У нас нет музыки. — Она не нужна. Бернард поколебался пару мгновений, но все-таки развернулся, положил руки Бретту на плечи и прижался щекой к его щеке. Этого контакта было так много и так мало одновременно, что хотелось кричать. Бретт обнял его за талию, и они принялись раскачиваться из стороны в сторону — медленно, в известном только им одним ритме. Когда воображаемая мелодия подошла к концу, Бретт оставил поцелуй на щеке Бернарда и отстранился, чтобы посмотреть на него еще раз. Андерсон не понял, кто подался вперед первым — он или Бернард, но это было неважно — важно только чувствовать его губы на своих губах, шершавые от гитары пальцы на своей шее и бешеный стук сердца под своей ладонью. Этот поцелуй напомнил Бретту их второй — такой же отчаянный, горячий, рваный. Только в этот раз Бернард не был пьян, и это нельзя было списать на его плохое настроение, помутнение рассудка или еще бог знает что. В этот раз Бернард крепко прижимал его к себе и не давал отдышаться. Этот поцелуй длился вечность, но даже вечность подходит к концу. — Спокойной ночи, Берни, — прошептал практически в губы Бернарда Бретт. — Спокойной ночи, Бретт. Андерсон еще какое-то время простоял возле закрытой двери. Он не надеялся на то, что она вдруг откроется и, как в лучших традициях какой-нибудь мелодрамы, Бернард бросится к нему в объятия. У них совсем не такая история. Просто хотелось продлить этот момент, это ощущение, эту боль. Бретт так и не уснул той ночью. Как и Бернард — судя по его виду утром, когда они случайно встретились в лифте. Мало того, что выглядел он жутко уставшим, так еще и изо всех сил избегал взгляда Бретта. — Голова трещит, просто жуть, — пожаловался Андерсон, делая вид, словно он вчера выпил не одну бутылку вина, а как минимум — несколько. — Таблетки нет? — Выпил, еще не подействовала. Ничего не помню… Я, кажется, к тебе заходил? Выражения лица Батлера менялись с комической скоростью, и Бретт с трудом понимал, что они значили: недоверие? облегчение? разочарование? благодарность? — Да… Где-то в двенадцать ночи. — Извини. Надеюсь, я ничего лишнего не наговорил? — Нет... Нет, Бретт, все в порядке. — Бернард улыбнулся и даже вполне искренне. Бретт улыбнулся ему в ответ. У них все было в порядке.