Вечное топливо

Бретт до последнего сомневался, что из этого что-нибудь выйдет. Когда они снова встретились после десяти лет молчания. Когда написали первую песню. И даже когда к ним присоединились Нэйтан, Уилл и Макото — хорошие парни, которые не лезли в их отношения, не задавали лишних вопросов и делали, что им скажут, — и The Tears наконец официально стали настоящей группой. Сомнения ушли после первого концерта. Это был маленький душный клуб вместимостью человек двести. Было темно и тесно — идеальное место, чтобы не привлекать много внимания, потому что внимания им еще хватит. А вот такое начало — спонтанное, тихое, без кучи объявлений, фотографов и с публикой, половина которой не знала, кто они вообще такие, — лучше не придумать. Бретт не помнил, когда чувствовал себя таким счастливым в последний раз. Он любил выступать на сцене, ему нравилось быть в центре внимания, ловить на себе восхищенные взгляды, слышать, как люди подпевают каждому его слову — но любой из последних концертов Suede даже вполовину не был таким ярким, как этот. Почти все время рядом — слишком близко, слишком часто, слишком жарко — находился Бернард и, кажется, разделял его чувства. Когда закончилось их выступление (сколько оно длилось — несколько минут или несколько часов — невозможно было сказать; дышать и связно думать — тоже), Бретт ушел за сцену (хотя сцена — очень лестное определение для той дыры, в которой они играли) и обессиленно сполз по стене на пол. Рубашка промокла от пота и неприятно липла к спине, в горле от непривычки першило, и голова немного кружилась. Андерсон закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Послышался шум — рядом кто-то сел. Бретт знал, что это был Бернард. — Ты как? — немного запыхавшимся голосом спросил он. — Лучше всех на свете, — улыбнувшись ответил Бретт. — А ты? — Так же. На какое-то время они оба замолчали, просто сидели и слушали сбившееся дыхание друг друга. В этот раз молчание не давило, потому что это не было привычным «как же ты меня заебал» молчанием, или «я опять ляпнул что-то лишнее, а ты, вместо того, чтобы сказать, что не так, просто замкнулся в себе» молчанием. Это было новое — потрясающее, приятное, устало-послеконцертное молчание, которое не нужно было нарушать, чтобы срочно избавиться от неловкости. Когда оба спустя несколько минут немного неуклюже поднялись с пола, Бернард вдруг притянул Бретта к себе за воротник его измятой рубашки и крепко обнял. Первый раз за весь тот год, что они работали над альбомом. Андерсон уже настолько привык к тому, что единственным тактильным контактом с Батлером были рукопожатия при приветствии и прощании, что в первые пару секунд растерялся и не знал, куда деть руки. Потом, все еще ошарашенный, обвил его за плечи и уткнулся лбом в шею. Кто знает, может быть, это просто прилив адреналина после первого выступления и больше такого порыва от Бернарда ждать не придется, поэтому хотелось взять от этого момента все, насладиться сполна, прижаться ближе, почувствовать его вот так, совсем рядом и намного дольше, чем того позволяли обычные дружеские объятия. Хотя их отношения всегда с трудом втискивались в границы простой дружбы. Бернард не отталкивал, Бретт не отпускал — и это все, что имело значение в ту минуту. — Это нужно отметить, — шепот Батлера посылал мурашки по коже. Андерсон из-за всех сил пытался отвлечься от этого ощущения, но тело реагировало на такой близкий контакт предательски однозначно. Пришлось отстраниться. — Я уж думал, ты никогда не предложишь. Бернард совсем не умел пить — забавно, после стольких лет рок-н-ролльной жизни. Еще во времена Suede он всегда был тем раздражающим типом на вечеринках, что сидел в углу, весь вечер хлебал одну банку слабоалкогольного пива, а потом уезжал домой раньше всех. Бретт мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он видел не просто подвыпившего, а действительно пьяного Бернарда. Но даже в таком состоянии тот не сильно отличался от себя обычного, разве что улыбался чаще, говорил громче и обнимался охотнее. Именно с таким Бернардом дважды целовался Бретт. Первый поцелуй был полусонным, когда свет был выключен, все легли спать (это была очередная вечеринка с очередной толпой незнакомых людей), а Бретт с Бернардом заняли какой-то захудалый матрац в углу комнаты. Андерсон рассказал какую-то дурацкую шутку, а Батлер захихикал сильнее, чем она того заслуживала. Потом вдруг посерьезнел в одно мгновение и притянул к себе Бретта со словами «давно хотел это сделать». Бернард уснул прямо посреди поцелуя, а Бретт еще долго лежал рядом и думал, что значило это «давно хотел». Ответа на этот вопрос он так и не получит, потому что никогда не решится его задать. Второй поцелуй — гораздо позже — вышел долгим, мокрым и отчаянным. Бернард, кажется, в первый и последний раз поругался с Элизой, был очень грустным и очень пьяным, и Бретт не придумал ничего лучше, чтобы его утешить. Андерсон был морально готов к тому, что непременно получит по морде, поэтому совсем не ожидал, что Бернард так активно начнет ему отвечать. Наутро Батлер никогда ничего не помнил. И наверное — это к лучшему. В этот раз Бернарду хватило пары коктейлей, чтобы лицо расплылось в глупой улыбке, взгляд затуманился, а язык — перестал его слушаться: — Блядь, не пил уже несколько лет. Забыл… наслк… насколько это дерьмово. — А я забыл, как мало тебе нужно, чтобы напиться в говно, — Бретт усмехнулся. Он, в отличие от Батлера, свою норму знал и всегда мог точно рассчитать, сколько нужно выпить, чтобы отключить трезвого зануду Бретта, но не переборщить и случайно не войти в режим «Бретт, который танцует на барной стойке и приглашает всех устроить оргию». — Я не в говно! Я слегка под фоше… — Бернард положил голову Бретту на плечо и закрыл глаза. Андерсон в одной руке держал почти допитый коктейль, в другой — телефон, чтобы вызвать такси. Батлер явно не выглядел как человек, который сам сможет добраться домой. — Ты нормально? Бернард рассеянно кивнул. Потом открыл глаза и так пристально уставился на Бретта, что тому стало не по себе. — Что-то не так? — Бретт… блядь, мне так жаль... что у нас все так получилось, — пробормотал Бернард. Андерсон знал, что это неправильно — пользоваться его состоянием и выводить на откровенный разговор, но оправдывал себя тем, что: а) сам был не совсем трезв; б) в адекватном состоянии Бернард бы никогда в жизни ничего подобного не сказал, надо ловить момент; в) он очень плохой человек, и что дальше? — О чем ты, Бернард? — Тогда. Когда я ушл. Я не длжен был. — Я дал тебе уйти. Нам нужно было просто сесть и поговорить, но мы были молодые и тупые. Чего теперь об этом жалеть? — Иногда я думаю, что было бы, если бы… если бы тогда я остался. — Ты ведь сказал, что уже надумался на эту тему и не хочешь больше? — поддел Бретт, но пьяный Бернард не умел различать сарказм и поэтому не мог на него обидеться. Плюс один в копилку достоинств пьяного Бернарда перед трезвым. — Я дохуя чего говорю. — Это правда, — Бретт засмеялся — и пожалел, что под рукой не было диктофона, чтобы записать эту реплику и включать ее Бернарду каждый раз, когда он говорил что-нибудь особенно раздражающее. — Мы длжны были остаться вместе. — Ну, в каком-то смысле вместе мы все-таки остались. Бернард вопросительно посмотрел на Бретта (пьяный, он соображал медленнее, но зато не был таким раздражающим всезнайкой как обычно — еще один несомненный плюс) и спустя почти минуту, когда наконец понял, что Андерсон имел в виду их злосчастный сингл, разразился смехом: — Я, блядь, ненавижу эту песню! Пока Бретт вызывал такси, Бернард почти заснул у него на плече. — Берни, ты меня слышишь? — Мгм... — Прости меня, ладно? — Я давно прстил… И хотя слова Бернарда в таком состоянии навряд ли можно было принимать всерьез и скорее всего на следующий день он ничего не будет помнить, Бретту стало немного легче.

***

Они никогда не обсуждали, что происходило на сцене и за ней. В обычное время Бернард оставался таким же скупым на эмоции, резким и нетактильным Бернардом, к какому Бретт со скрипом, но успел привыкнуть почти за год совместной работы. Но стоило им выйти на сцену, как появлялся какой-то другой Бернард: в нем было что-то от того юного мальчишки с гитарой, который смешно вилял бедрами, когда играл; и в то же время что-то совсем новое, взрослое, страстное, — что Бретт никогда в нем раньше не замечал. Словно тот всю свою жизнь держал что-то в себе и только на сцене мог это выразить — по-настоящему, громко, без всяких границ. Бретт не мог оторвать от него взгляд, что не осталось незамеченным особо внимательными фанатами: по интернету уже расходились фотографии, где он пялится на Бернарда, как влюбленный олух. Бретту приходилось надевать черные очки — это немного спасало картину. Во время выступлений Бернард почти всегда ошивался рядом — или Бретт возле Бернарда, так сразу и не скажешь. Бернард прижимался, терся, касался, шептал что-то — Бретт никогда не мог разобрать ни единого слова, но всегда улыбался так, как будто все понимал. Послеконцертные объятия стали чем-то вроде традиции. Они не были такими долгими, как самые первые, но главное — они остались. До определенного момента все было хорошо. Не идеально, но на это Бретт и не рассчитывал. Они создавали музыку, отлично проводили время на концертах, и Бернард, кажется, его не ненавидел — о большем после непростой истории их отношений, в принципе, нельзя было и мечтать. Иногда они даже виделись просто так: Бернард приглашал выпить кофе, или Бретт сходить на какую-нибудь выставку, и это было почти нормально. Проблемы начались ближе к выходу альбома, когда общение с журналистами стало частью их рутины, а на концерты стало приходить больше людей, не все из которых были адекватными. Бретт всегда относился к этому проще, потому что бесконечные интервью с одинаковыми вопросами, фотосессии и общение с не самыми приятными людьми — это такая же неотъемлемая часть жизни музыканта, как концерты, фанаты и тусовки. Но даже ему стало передаваться раздражение Бернарда. Все это казалось каким-то неправильным и слишком назойливым. Как будто людям было наплевать на их музыку, главное — задать какой-нибудь особенно провокационный вопрос, сделать двусмысленное фото, чтобы на обложку поставить, и обязательно сопроводить это надписью погромче. Сенсация, скандал, шок! Снова вместе! Больше не враги? Самое громкое воссоединение десятилетия! Весь тот хрупкий мир, что они по кирпичикам выстраивали за последний год, начинал рушиться. Бернард все чаще был не в духе и язвил. Бретт все время чувствовал себя смертельно уставшим и просто не представлял, что с этим делать. — Встаньте поближе друг к другу. Бернард, Вы не могли бы приобнять Бретта? — Может нам еще поцеловаться? Или лучше вообще раздеться? Заебись кадр получится? — Сыграйте The Drowners! — Приятель, ты, кажется, концертом ошибся. — Какие отношения вас связывают? — Дружеские. — Вы жалеете о том, что позволили Бернарду уйти из Suede? — Да. — Скажите, а строчки «когда мы вместе, мир улыбается» — это про кого? «Господи боже блядь».