Хрюкнул. Обнял!

К пидорским тонким Winston XS Саша привык с пол-пинка: курились легко, никотина в них было все равно довольно много, а после того, как запретили hqd-шки с содержанием никотина больше 50, ему вообще стремно стало переплачивать за разноцветные, но совершенно бесполезные соски. По деньгам там особо экономии все равно не было – он как тратил на курево штук пять в месяц, так и продолжал тратить. Даша его за сигареты по-смешному отчитывала, как мамашка. Хотя ирония-то и заключалась в том, что мать как раз предпочитала не замечать ничего, и только чистила и меняла на подоконнике пепельницы, которые он исправно снабжал горами новых бычков. - Это все стресс, - тянул он философски, когда они на очередном собрании их тайного кружка курили, высунувшись по пояс из окна. Внизу по Ленинградке смешно сновали машинки, и от их яркого мельтешения у Саши кружилась голова; он нежно крутил в пальцах тоненькую невесомую сигарету, на конце которой тлел огонек. - Да возьми ты уже с него пример, бегайте там по утрам вместе, пейте минералку, ешьте тосты с авокадо. Тянись давай к лучшим. - Такая умная блять. – Саше внезапно стало горько и обидно. Это было неоднозначное чувство: пришлось взять паузу, чтобы понять, что именно его резануло. Даша говорила про них с Джикией как про миленькую симпатичную парочку (пару дикобразов из Африки в зоопарке опекает ООО "дашин материнский инстинкт", блять), а парочки-то никакой и не было, и даже близко не было. Саша отчасти сам был в этом виноват: своими восторженными писками и пересылкой сообщений по 20 штук он сам такую иллюзию создал, что, типа, эти все шуточные «тебе минералки в самокате заказать или сразу рассол?» и не очень шуточные «нет серьезно как самочувствие» - это только вершина айсберга, настолько необъятного, что увидеть его целиком не представляется возможным, а за ними стоит еще неозвученное, но очень прочное чувство (Даша сказала Саше дня три назад, что ему нереально повезло с тем, как плавно и без-качельно у них развивается общение, и что никого не колбасит). А Сашу колбасило, потому что за этой оболочкой милой трепотни по факту ничего не было. Он анализировал в сотый, тысячный раз, снаряжая на верную бесславную погибель еще одну экспедицию по поиску истины: может, он сам торопит события тра-та-та? Ну, то есть он про свою эту черту вообще знал: нет такого, что у него прямо глаза открылись резко. Сколько себя помнит, он никогда ничего не делал постепенно и размеренно: о, а вот эти четыре серии сериала я досмотрю завтра. Для слабаков. С красными глазами он утром перся в школу, стекал в классе за парту и мучительно-нервно дремал, пока географичка трындела про дерново-подзолистые почвы. Слово «подзолистые» жужжало, как пчела, залетевшая в класс, и Саша дергался сквозь сон. Во сне у него про эти почвы с интонациями географички болтал Адам из «полового воспитания» - вот же краш вообще-то, а? хотя и тупой. Это Сашу тоже смущало, кстати. Ну – не было у него другого языка и речевого аппарата, чтобы общаться – только такой, когда он бесконечно пересыпал свои реплики какими-то деградантскими мемами из обихода Владоса, крашами, кринжами и прочим мусором, к которому вообще-то сам относился скептически. Просто так было проще, и так он привык. Стоило ли сделать усилие (в самом начале, сейчас-то уже было поздно), чтобы э-э-э фильтровать? Влад тем временем чего-то начал подозревать, пока, слава богу, неактивно. Все потому, что Саша напросился на еще один матч, но делать вид, что его до пизды интересует концепция, дух и глобальная цель футбола – не смог. Когда Влад с какими-то его корешами подались бить ебла каким-то коням, Саша благоразумно слился. Потом с запалом рассказывал Джикии – тот выслушал с удивительным интересом с начала и до конца, покачал головой и лукаво предложил: «мне не сложно в следующий раз достать тебе билет на трибуну не за воротами – только тебе надо сказать мне прямо». Это звучало как вызов, как провокация – это она и была, потому что Джикия смотрел хитро, смотрел исподлобья и словно пытался взять Максименко на слабо. Миша замутил с этой Асей – помните малышку из первой главы, которая прифигела с дашиного арсенала (какой-то хуевый Даш у тебя декор на комоде) и задорно хрустела своей дыней? Она оказалось вполне смышленая – из такой хорошей интеллигентной семьи, что становилось стыдно. Ладно, впрочем, в Мишане самом давно дремал эстет и интеллигент, а в их компанию он ее больше не водил. Хоть кому-то должно было повезти в любви, думал Саша, но все равно пассивно-агрессивничал в сторону этой счастливой парочки – он вообще-то не лицемер и не врал, когда предупреждал, что по натуре своей очень злой и завистливый. Он попал в какую-то апатичную яму. Как в тот меме-переделке с моськами Рона и Гарри из Философского камня –

«- Это кто?

- Эндорфин.

- Ой, он пропал!

- А ты думал, он весь день будет с тобой сидеть?»

Яма, в общей сложности, объяснялась тем, что Саша не мог определиться с тем, как себя вести, и замирал в оцепенении. Он знал – есть грань (его личный порог, о который он спотыкался в предыдущих отношениях). Чем больше он рефлексировал, переживал, эмоционально горел, яркий в своем безрассудном транжирстве эмоций, которые иной человек не продуцирует и за год, и фонтанировал счастьем, любовью, гневом – словом, теми чувствами из краев эмоционального спектра, которые в обыденной жизни уже симптом стрессовой ситуации, - тем скорее приближал конец… всего. Добивался он чего-то своими переживаниями и скандалами, не добивался – неизбежно он загонял себя в тупик, когда общение с человеком уже невозможно, потому как открыты все козыри и чувствуешь себя распростертым ничком и дискредитированным, униженным. Но привязанность еще жива, и с ней еще какое-то время суждено жить, хотя все связи оборваны. Это переходное состояние (лимб – не агония и не мучение, а серая меланхолия, потому как агонизировать и метаться уже нет ресурса) поглощало его на долгие месяцы, оно начиналось с концом новых отношений и заканчивалось с началом следующих. Цепенел он, потому что отчаянно пытался не-перейти черту, за которой его интерес станет настоящей привязанностью, изойдет побочными симптомами вроде ревности, смахивающими на мании подъемами в дни встреч и горькими тысячетонными упадками все остальные дни. - Проговорите это, - твердила Даша. - Он не поймет, - Макси отмахивался; пепел падал на ковер, они забили даже выходить на балкон. - Я же поняла, - упрямилась Даша в ответ, но она-то сама все понимала. Не факт, что она достаточно достоверно представляла себе сашину дилемму, но, как лечащий врач, закрепленный в бесплатной поликлинике, имела несчастье наблюдать его с ранних лет, и психозы, идущие с ним в комплекте – тоже. - Два момента: я не могу рассказать это так, чтобы это не звучало как признание в любви, и второй – если у человека нет таких понятий в активном словаре и такого опыта, то ему это покажется набором слов. - Но… - Ты думаешь, я не шутил? На эту тему. Что-то вроде «сейчас как перегорю, я знаешь, как быстро выгораю», так он только смеется. Как-то так дерьмово-вежливо. Ну, Даше на это крыть было нечем, она свои отношения вообще без всей этой поеботы про морально-эмоционально лепила. Выходило правда почти всегда невесть что, но, как говорится, бог судья. Как ни странно, решение обсудить это без купюр с Джикией пришло к нему из очень неожиданного источника. В том смысле, что они никогда с мамой его личную жизнь не обсуждали. Она худо-бедно приняла для себя, что ее сынок – по мальчикам (хотя как именно – Саша в это болото не совался, может, она веровала там втихаря, что он перебесится и найдет подружку). Но его тихая мама, страдавшая то от одного, то от другого всю ее жизнь, стала сама радаром с очень чутким искателем, настроенным точно на волны страдания любого человеческого существа. Было трогательно, когда Саша вчера вернулся домой, по привычке нажимая до упора на дверную ручку, чтобы та закрылась, но не щелкнула, и почувствовал неприятную голодную тошноту, а когда на кухне, он, соорудив себе из йогурта, хлеба и сыра нехитрый ужин, намеревался уже уйти в свою комнату, из тишины темного коридора неслышно вышла мама. Она щурилась от яркого света: все-таки он ее разбудил. - Как ты поздно. Впрочем, она не упрекала. Она уже давно его ни в чем не упрекала – Максименко подозревал, что вместо этого она упрекала себя (и от этого знания было чуть более горько, чем хотелось бы). - Были у Влада, смотрели Лигу Чемпионов, - отрапортовал Саша, тоже беззлобно: времена, когда он огрызался на материны нападки по поводу времени возвращения домой, давно прошли. Он пытался переложить тарелку из одной руки в другую, чтобы налить из чайника кипятка в чашку. - Давай подержу. – мать мягко взяла тарелку, поморщилась и кивнула на холодильник. – Там остался плов. - Ты готовила сама? – удивился Саша, и вмиг расстроился, когда заметил, как из мамы как будто выбили уверенность. - Готовила… - протянула она, но не вызывающе, как этого следовало ожидать, а растерянно. - Утром поем, - пообещал Саша и улыбнулся как мог тепло. - У тебя все хорошо? – резко спросила мать, когда он достал из коробки гринфилда пакетик чая с лемонграссом. Она как будто завела весь разговор, как предисловие к этому своему вопросу. Саша развернулся и немного наклонился, чтобы заглянуть маме в глаза. - Мам? Что ты имеешь в виду? Если ты о… о наркотиках, то не переживай. У меня нет зависимости сейчас. Это прозвучало так легкомысленно в своей будничности, мол, сегодня нет, а завтра будет, что со стороны наверняка мерзковато. Саша не дурак – он это почувствовал, и уже был готов объясниться. - Нет, - дернула плечами мама (это был ее парадокс, что при всей мягкости своих блондинистых пухловатых черт она всегда двигалась дергано, рывками), - у тебя что-то другое как будто. Ты как в воду опущенный ходишь. Саше оставалось только восхититься маминой чувствительностью, и он, ох, не чувствовал себя готовым открыться ей сейчас. - Мама, я полюбила бандита, - пропищал он фальшиво, помолчал, и добавил, - там правда связано с дурацкой влюбленностью. Мать незаметно и неслышно вздохнула, вернула ему тарелку (словно расстроенная, что не вышло доверительного разговора между ними, в чем она будет винить как обычно только себя), и, уже вполоборота к коридору, прошелестела: - Хоть с кем-нибудь об этом поговори. Это был – протест, это был тихий, но очень горький вопль отчаяния. У Максименко мурашки по коже пробежали. - Спокойной ночи, мам, - пожелал он, - я погуляю завтра утром с Тесси, не вставай рано. Тесси была их домашняя сука померанского шпица, маркая, как белые кеды с замшевыми вставками, лаючая и очень тупая, как морская свинка примерно. *** У Джикии было какое-то сложное представление о конспирации, и Саша с ним столкнулся практически сразу после их знакомства: наивно было полагать, что они будут по выходным рука под руку безмятежно прогуливаться вдвоем по Патрикам и завтракать в модном кафе на Китай-городе. На Патрики, как и в круглосуточные кофейни, можно было сунуться только в одно время суток – короткой летней ночью, с одиннадцати до трех, когда марево заката уже сгустилось, а марево рассвета еще не рассеялось. Саша в таком режиме ощущал себя комфортно, ночь вносила толику секретности и какой-то интимности, которой он упивался, и смаковал секрет, как нечто их объединяющее для заговора против всего мира. Для Джикии и его спортивного распорядка это, скорее всего, было чуть более губительно – но все-таки он волен был сам решать, и пока выбор делался в пользу Максименко – уже что-то. Что-то, что он потом будет использовать как аргумент в спорах с самим собой. Они облюбовали местечко на Маросейке: это было кафе – скорее кофейня с соответствующим меню, нежели серьезный ресторан. Как и у всех заведения здесь, у их кофейни была концепция и цель, просто хорошие добротные кафе тут не приживались. Кроме них, в ночные часы здесь трудились хипповатого вида (и неопределенного возраста) софтварные разработчики, причем часто мелькали одни и те же лица. Им до них не было никакого дела: футбол в этой среде был не в чести, уступая место чему-нибудь поэкзотичнее и, соответственно, Георгий с Сашей для них было просто грузином в спортивках и блондинчиком в футболке марсело мираклс и джинсах до щиколотки. Давали в кофейне сортов пятьдесят кофе и три – сэндвичей, и Саша, которому такие места были вообще-то не в диковинку (они имели нехорошую привычку богемно таскаться по ним с одногруппниками после пар, чтобы позалипать в ноутбук под предлогом работы, пока не объявили карантин) ощущал себя в своей тарелке. Джикия даже спрашивал его совета в выборе кофе, очевидно, признавая авторитет, но потом долго плевался с воронки на Кении: больше он никогда черный кофе не брал. Сидя по обе стороны круглого барного столика, на фоне их, двух великанов, казавшегося крохотным, они тщетно пытались уместить все четыре локтя так, чтобы было удобно. Они безбожно перескакивали с темы на тему, углубляясь все дальше и дальше в это сложное диалоговое ветвление, и пытались, очнувшись, вспомнить, с чего начинали и что осталось нерасказанным. Георгий много говорил про футбол – настолько много и упоенно, что Саша уже готов был поклясться, что знает весь футбольный «Спартак» уже не только по фамилиям, но по номерам и амплуа. Он знал, что отчебучил молодой защитник Маслов в двух матчах подряд (Джикия признался, что сохраняет мемы на эту тему, но никому их не показывает, потому что он капитан команды) – и знал, как потом раненым зверем выл в раздевалке их вратать Саша Селихов: «не туда, блять, воевать надо!». Но легкость, в которую окунался каждый, кто заводил с Георгием разговор о чем бы то ни было, не спасала Сашу в последний раз, когда они заседали там – рыцари круглого стола и оранж-бамбла с гриль-чиз-сэндвичем – буквально вчера ночью. - Ты где-то не здесь, Макси, - констатировал Джикия. Сухо, но не отстраненно, чтобы не выглядеть обиженным. Саша дернул плечами. - С мамой вчера некрасиво получилось. - Что такое? Саша помялся, уже, в общем-то, загнанный в тупик. Теперь от него зависело только, как рассказать Джикии, а не то, рассказывать ли вообще. - Спросила, что у меня случилось, а мы не то чтобы такие темы в порядке вещей обсуждаем, поэтому она, наверное, обиделась, - осторожно начал Саша, посматривая исподтишка на то, какую реакцию вызовут его слова. - Так, - Джикия кивнул: ну очень обстоятельно. - Что так? - Что у тебя случилось? Саша хотел взвиться, взбунтоваться в свою защиту: мол, даже матери родной он не сумел душу открыть, куда уж там… Но это даже в голове выглядело – дешево. Максименко посмотрел на свои ногти. - Давай с предыстории. Точнее, это больше констатация фактов моей биографии. - Давай, - Джикия выглядел очень заинтересованным и немного встревоженным всей осторожной риторикой, которую Саша развел как предисловие к чему-то очень важному. - Не знаю, это врожденное или приобретенное под действием разного… всего. – Саша виновато осекся, наркотики они не обсуждали никогда. Это было своего рода запретной зоной, куда Саша не заходил из опасений нарваться на осуждение (оно и так чувствовалось, но Джикия по крайней мере не высказывал его напрямую), а Георгий – из неловкости, какую чувствуешь, когда недостаточно компетентен в той или иной области, и роли не играет, что это за область, запрещена ли она законом и порицается ли моралью или же нет. – Но у меня сформировался очень странный эмоциональный интеллект. Грубо говоря, я некоторые эмоции переживаю в несколько раз быстрее, чем обычные люди. Но и сильнее, соответственно, они как будто сгущаются. По Джикии и его враз потерявшему четкость и однозначность внешнему облику было очевидно, что он силится понять и не понимает. Саша уже пожалел, что затеял этот разговор, обругал себя долбоебом – как только не обругал, если честно. - Так, ну и? – медленно уточнил Георгий, как уточняет каждый собеседник, если вам-таки удалось ввести его в замешательство: он просит продолжения потому, что надеется, что с продолжением монолога случится и полыхнет такое долгожданное озарение. - Спасибо, что не предложил сходить к психологу, - фыркнул Саша, - а то многие, когда пытаешься изложить такое, начинают бросаться диагнозами и направлениями на прием. Так вот… У этого есть очевидные стороны, типа того, что я часто и сильно злюсь, но я отходчивый – типичные рыбы, ха-ха – и не очень очевидные. Как сказать-то? У меня часто из-за этого не выходят отношения с людьми. Я вроде как взвинчиваю интенсивность этих отношений настолько высоко, причем буквально спустя несколько дней после знакомства – потому что мне самому так нормально, но другим скорее всего диковато. И я так же быстро выгораю. Когда у людей только медленно разрастается интерес, я уже выжег, ну, грубо, весь запас эмоций, который у меня был, и сижу такой – тухлый, бледный, ни на что уже особо не способный. Саша остановился, чтобы перевести дух. Джикия больше не выглядел озадаченным. - Должен ли я сделать какие-то выводы в свой счет из этого твоего очень сложного мессенджа? – спросил он, и Саша подивился его догадливости. И, хотя на душе у него было скверно – оттого, что пусто – он нашел в себе силы улыбнуться лукаво и с хитрецой подмигнуть. - Серьезно – не знаю. Просто давно и железно придумал себе правило проговаривать то, что можно проговорить. Поводов для бессмысленной траты эмоций меньше остается. Джикия кивнул. - Я подумаю о том, что ты тут наговорил. Саше вдруг захотелось пойти на попятный и отшутиться: «это я просто долбоеб со своей не то эзотерикой, не то психологией». Чтобы занять себя, он одним махом опрокинул в себя оставшийся в стакане кофе. Загорчило крепким осадком – почему-то кофе и сок у него в бамбле развалились на фракции. Джикия стряхнул с пальцев крошки и привычным жестом отряхнул бороду. Как другие люди жестом спрашивают «я не чумазый?», так он просил проследить, что ни одна крошечка не застряла у него в темной недлинной бороде. - Порядок, - кивнул Саша, у которого после важного признания все постепенно возвращалось на круги своя. Блаженное времечко: позднеиюньская, ближе всего подбирающаяся к белой, ночь, даже пахла по-особенному, ни теплой пылью, ни асфальтом, ни даже городской жалкого вида травой, загнанной в резервации-клумбы – чем-то на стыке всего этого, и все же неуловимо чем-то еще. - Пойдем электросамокаты возьмем? – кивнул Джикия на перекресток, где пара этих самокатов, по силуэтам как два угловатых гуся, притулилась около дорожного знака. - Доходит два. Это идиотизм. Пойдем.