Хрюкнул. Обнял!

Саша исподлобья рассматривал людей в вагоне, пытаясь взглядом просканировать их на предмет того, на сколько по десятибалльной шкале они считают его долбоебом. На него периодически находили такие загоны, и почему-то всегда в метро. Большое скопление людей, которые имеют возможность его рассматривать и делать выводы, его пугало. Он вообще бы на такси поехал, но Яндекс Такси привычно «да они ахуели» под вечер пятницы, поэтому на Ходынке ему пришлось слезть в подземку. Джикия с ним не поехал, а сел на тачку, которую оставлял на втором круге ада (зачеркнуто) ярусе подземной парковки в Авиапарке. Пока они стояли около метро и формально прощались, точнее, Джикия договаривал ему какую-то историю, которой хватило аж на целое юникло и даже осталось немного, а Саша молчал, хихикал и посасывал свою HQD с виноградом. Интересный факт: три встречи им потребовалось, чтобы Саша в ответ на лукавое «сосательный рефлекс тренируешь?» уже не пустился отнекиваться, а просто возвел глаза в серое ходынское небо. Где кончался Авиапарк, торчала к небу фаллическим символом башня ВЭБ-Арены. Саша и следующие двадцать лет своей жизни жил бы в неведении, че это за арт-объект такой, он тут редко бывал и близко не подходил, но Джикия туда ткнул пальцем и изобразил, как пониже натягивает на глаза капюшон. - У-у, обитель зла. - Если тебе пизды придут давать, я убегу, - фыркнул Саша, поежился и из левой ладони переложил в правую бумажный пакет из найка. Он прикупил себе кроссовочки, без сожаления потратив на них последние свои на этот месяц деньги. Особенно ему польстило (и будем правдивы, грело душу всю дорогу до дома), что Джикия не сопровождал его ворчливо, как усталый супруг, а проявлял едва ли меньше энтузиазма в этом бесцельном и, надо признаться, весьма утомительном шараханье по магазинам. Он долго выбирал между двух худи в каком-то люксовом магазине на первом этаже (Саша туда бы никогда не зашел один). Какое, спросил он Сашу. Саша вспомнил один психологический трюк, и радостно показал на довольно-таки уебищное нежно-сиреневого цвета, который Дашка называла «труп русалки». Реально, удивился Джикия, еще полминутки подумал и взял нормальное, бежевое. Саша ухмыльнулся и следующие пять минут маялся, раздумывая, а не выложить ли перед Джикией все карты на стол, не обескуражить ли его фантастическим разоблачением гениальной манипуляции… Георгий аж просиял, как начищенный пятак, когда Сашка признался. «То-то, я смотрю, ты был как восторженный идиот» - сказал он, чем немало Максименко задел. Джикия, конечно, порывался Сашу отвезти, но Максименко сказал, что он не кисейная барышня, и вообще едет не домой, а делать крюк по центру по нынешним пробкам сродни самоубийству; ну, как вы уже поняли, первое, что он написал Даше, когда плюхнулся задницей на специальные поджопные поручни в конце вагона, было сообщение капсом следующего содержания (капс убран, а вот орфография сохранена): «Дашп» «Ты толбко дыши» «Он меня домой хотел отвезти» «Я отказался я че ему телка» «Мы купили мне кроссы а ему худак» «В каком-то пиздец дорогом магазе» «Я не видел скок стоит но по моему не меньше тридцатки» «Я щас к тебе не могу держать это в себе» «Если бы я мог не орать я бы не орал» На что Даша ответила прагматичным:

«Вы хоть сосались?»

Максименко закатил глаза, заблочил экран и откинулся на стену вагона. У затасканной маски, которая обычно давила, натирала, мешала дышать, сейчас был один несомненный плюс. Он мог лыбиться почти до ушей, блаженно, как умалишенный, и все равно этого никто не видел. Ну что за белобрысый хлопец с пакетом из найка, думали все, кто ехал от ЦСКА до Полежаевской.

***

Владу он не особо так распространялся про их с Джикией бурно завертевшееся общение (именно Владу и именно потому, что тот знал Георгия как довольно известного спортсмена, а не обычного прикольного парня; Саша думал даже, что разбирайся он сам в футболе чуть получше, ни за что б не смог воспринимать Джикию как человека из плоти и крови, а не мифического телеперсонажа). И еще Даше сказал помалкивать, ну, на всякий случай. Они с Владом встречались какое-то время назад, потом расстались, и с тех пор у них не прекращался дележ имущества в духе «ты у меня свой лифчик оставила, я его выкину», «нет, ты его на свою шлюху примерь и пойми чего потерял». Саша радовался, что он в подобных перепалках не замешан, ну, если только в качестве высшей судебной инстанции. И поэтому когда Влад дежурно оповестил их с Мишкой в конфе о том, что он-де в воскресенье идет на матч, Саша изловчился придумать тысячу и одно оправдание, почему ему внезапно и со страшной силой тоже захотелось на стадион: «скучно, хоть развеюсь» «потом в бар заскочим пива возьмем» «давно чет хотел сходить» «вдруг понравится вообще» «да ладно че ты агришься» «я не шучу» «нет я тоже на фанатку хочу че я педик что ли» «миша ну еб твою» «да не побьют че ты приебался к моей прическе» «скок за билет скинуть» Джикии Саша, разумеется, ничего не сказал. Они вообще про футбол мало говорили. Джикия опасливо на него поглядывал, когда случалось у него с языка сорваться какому-нибудь профессионально-сленговому словечку: натурально, так трогательно в глаза заглядывал, ища там понимания и одобрения рассказывать дальше, что Саша умилялся. Но слишком сильно футболом он его не грузил, и авторитетом не давил. Накануне матча они не виделись, только безлико переписывались в телеге. Как-то так получалось, что разговоры у них были или дежурные и формальные, как по скрипту, в духе доброе утро как дела спокойной ночи, или Саша находил себя внезапно в кровати с затекшими пальцами на рассвете, и хватался за голову: его режим и не такое переживет, а вот если Джикия поедет на свою тренировку сонный? Саша всегда в таких случаях чувствовал себя ужасно виноватым, и извинялся, но Джикия в своей Балашихе только, наверное, хохотал в бороду, и увещевал Максименко, что полно тебе бред всякий писать. Пока они пробирались к фанатскому сектору, Влад не уставал подпихивать Сашу локтем в ребра, чтобы тот не таращился по сторонам как полоумный. Какие-то мужики деловито разматывали вокруг остова матерчатые красно-белые флаги, со скотчем носились вверх и вниз по лестнице в проходе между креслами, чтобы привязать к верхнему ярусу трибуны скрученный в жгут баннер… Саша был словно в центре улья. Ощущение это усилилось, раскрасилось и совсем уже хтоническим ужасом, когда вся эта братия слаженно заорала что-то оглушительно и неразборчиво. Только спустя несколько мучительных секунд до Саши дошло – команды, вытянувшись в две шеренги, выходили на поле. Саша, капитулировав перед бешеной атмосферой фанатки, все же уполз исподтишка к краю сектора, где уселся на свободное сидение, спрятав руки в рукава и уставившись на поле. Его внимание больше всего привлекала коренастая фигура с большими цифрами 1 и 4 на спине. Лицом к трибуне Джикия почти не поворачивался, хотя Саша, положа руку на сердце, и не разглядел бы его лица со своим зрением минус полтора. К концу матча пришло, и укрепилось, впечатление, что Джикию теперь он знает (громко сказано, но все же) еще с одной стороны. Когда они виделись, Джикия все время шутил, и смеялся, не переставая. В нем, конечно, ощущался определенный стержень, но поводов демонстрировать его у Георгия не было. И сейчас, глядя на поле, где Джикия властно покрикивал на всю команду (чем наводил немалый ужас на соперников, которые избегали лишний раз вступать с ним в контакт), Саша проникался какой-то ядреной смесью восхищения (щенячьего) и уважения (мужского). На задворках сознания у него жила своей жизнью мысль, что он очень хотел бы посмотреть хоть разочек на Джикию сразу после игры, когда у него в крови еще кипит адреналин. Он сам никогда не занимался спортом профессионально, и среди знакомых до прошлой недели у него профессиональных спортсменов не было, поэтому феномен спорта высоких достижений манил его: запредельный настрой, концентрация, выброс гормонов – вот это все. То состояние, которое закутало Сашу, как кокон, когда он вернулся домой, было, наверное, обычной ломкой. В животе скручивалось как будто волнение, потели ладони, он не мог сидеть, не мог лежать, не двигаясь, словно из него ключом била энергия, которую требовалось пристроить к делу. Не светлая энергия – темная. Не отдавая себе отчета в том, что это состояние можно облегчить, пристроив себя приносить какую-нибудь пользу, хоть бы даже почитать что-нибудь по курсовой на следующий год, Саша метался, как раненый зверь, по комнате, а потом плюнул, собрал манатки и тихонько слинял в ночь, надеясь, что не разбудил мать. Вообще, врут, когда говорят, что зависимость от наркоты формируется с первого раза. Может, и с первого, ну только не от той почти детской дури, которую они юзали. Нет, свою зависимость (как и никотиновую, кстати, а вот зависимости от алкоголя у него почему-то не было) Саша выпестовал сам себе на ровном месте. От скуки. Первый раз пробовал – трясся, что потом не слезет. Потом два месяца стороной обходил, а когда понял, что на физическом уровне не ломает, и вообще не ломает – расслабился. Даша, которая вообще через все прошла, в том числе умела худеть на десятку вообще в какие-то смешные сроки типа двух недель, пускалась иногда в пространные рассуждения о том, что это схоже с нервным голодом, когда ешь только из желания вернуть себя в зону комфорта. Поэтому сейчас Саша зажимал в руке магнитик с номером доставки пиццы, пока ровнял дорожку по столу, зажимал ноздрю пальцем, наклонялся – и все со сложным (мрачно-сардоническим) выражением лица. Ну, а потом вставило. Он прокрутил еще раз в бедовой голове матч, и как команда после победы подошла к трибуне, аплодируя фанатам, и как Джикия на правах капитана благодарил болельщиков, измотанный, мокрый от пота, грязный от травы и земли, но излучающий, как мощный прожектор, бесконечное довольство таким исходом игры. Саша плавился в мыслях, смешивая воспоминания и мечты, опасно прыгал через грань реального и выдуманного… короче, идеей-фикс стало увидеть Джикию после матча, попасть в лавину его эмоций, - и, честно, поначалу все, чего хотел Саша, ограничивалось только увидеть его и может быть перекинуться парой слов. Поздравить с победой, а почему нет? Дело начинало обрастать корочкой сюрреализма. Джикия вроде как был герой на белом коне, личность незаурядная и известная, а с другой стороны, был рукой подать, в телеге, всегда отвечал на сообщения почти мгновенно, потому что не мьютил уведомления от него, Максименко, про что сам рассказал ему и что Саше льстило, - только за телефоном до комода дотянись да выуди его из леса дашиных фаллоимитаторов. Ох, ну Саша и дотянулся, конечно же, да еще как. «Привет» «Не отвлекаю?» «с победой !!» «не спрашивай откуда я знаю» Джикия не отвечал минуту, две. Саша четко помнил, что Георгий ему говорил, что после матчей плохо спит, ворочается, думает. И пелена ревности застила ему глаза. Он сам испугался, как разозлился. Сердце как будто даже удар пропустило. Поэтому решение выставить все шуточной ревностью пришло как единственно верное. «ты куда пропал» «отмечаешь да» «ууу ясно» «с телками наверно да и шампанским» Когда Саша уже устал пялиться в экран воспаленными красными глазами и видеть там неизменное «был в сети 45..46..47 минут назад», и заблокировал телефон, айфон вдруг завибрировал в руке. Джикия ему… перезвонил? Максименко как ветром сдуло - на балкон, он чето отмахнулся, мол курить, ну и пусть это звучало детским лепетом, он торопился. - Да? – прочистив горло, спросил он в трубку. - Ты чего там развел? – обеспокоенно спросил его Джикия. Саше стало стыдно, а стыд, утрированный посредством всяких… веществ, поверьте, самое ужасное чувство на свете. Максименко почувствовал, как железным обручем сдавливает горло. - Я… Нет, ничего. Прости, я не хотел тебя отвлечь или разбудить. Это просто такие глупости… Прости меня. Саша натурально всхлипывал в трубку, держа ее двумя руками около горящего уха. Ему было так отвратительно, так противно от самого себя, причем сначала потому что он по-детски закатил Джикии истерику в телеге, потом потому что развел сейчас сопли, потом потому что ничего этого вообще не было бы, если бы он не сорвался и не дунул, а потом вообще какая-то катавасия со всполохами перед глазами. Максименко сполз по стеночке, больно пробороздив себе спину от копчика до затылка углом пластикового подоконника. Джикия, конечно, пребывал в шоке. Вплоть до оказии две минуты назад, когда черт дернул его проверить его телефон, он неспешно расхаживал по квартире туда-сюда, то на кухню, то в ванную, и варился в своем уютном самодовольстве и чувстве выполненного долга, хорошо проделанной работы. Один за одним штамповал свои привычные ритуалы, когда вот таким варварским образом его из этой зоны комфорта выдернули. Как в холодную воду окунули. - Эй… - не нашелся ничего сказать он, - Саша, ты чего? Максименко икнул в трубку. - Ты пьяный? - Нет, - помотал головой Максименко. У него стучало в висках, ноги размякли и стали ватными, сердце вообще чето напутало и то билось то не очень. - Обдолбанный? – спросил Джикия, как Саше показалось, испуганно. Ну конечно, у него ведь должно было в умной голове все собраться в единую картинку: Спар, ночь, три обдолбыша-подростка, Саша, рыдающий в трубку… - Нет, с чего ты взял? – спросил Максименко, но под конец фразы ему начал со страшной силой мешать язык, который был ну, как кусок мертвого мяса во рту, и он едва ли звучал сильно убедительно. - Ты где? – спросил Джикия. Он так сильно надавил большим и указательным пальцами на свои веки, что лиловое марево концентрическими кругами стало расходиться перед закрытыми глазами. - Ты что, хочешь приехать? – глупо хихикнул Максименко. - Ты где? – повторил еще раз Георгий. Помните про стержень, который у Джикии не было поводов демонстрировать? Так вот это был первый раз. В голове отчетливо сверкнула серебристая сталь. Саше конечно было до жопы приятно, что ради него Джикия готов сорваться и приехать аж из самой Балашихи, а с другой… тот здравый смысл, который еще пробивался сквозь помехи, назовем их так, вопил, что это чудовищно. Все, на что Саши хватило – дотянуться большим пальцем до красненькой кнопки отбоя и, отбросив телефон на линолеум около себя, уткнуться лбом в коленки. Даша потеряла его: ворвалась на балкон, присела рядом на карточки, мягкой кистью погладила по голени. - Ты чего? - Я своими руками все порчу. - глухо пробормотал Максименко. – Мы, наверное, все. - Чего?! – Даша вытаращила глаза. - Я вроде как в шутку ему написал, мол ты чего не отвечаешь, с бабами там, да? Он мне перезвонил, а я же… вот в таком состоянии. Он требовал адрес, чтобы приехать, но это идиотизм, да. Даша прикрыла глаза. - Знаешь что, Саш. Езжай домой прямо сейчас, тебе уже ни до чего сейчас все равно. Хоть выспишься. Как приедешь домой, отпиши ему, что у тебя все нормально и ты дома. Максименко глянул на часы. Полвторого. Он прикинул, сколько денег осталось у него на карточке, чтобы вызвать такси, прикинул, как сонно ответит отец, а хуже того, мать, если начать звонить им с просьбой скинуть денег… - Займи по-братски косарь на такси, - попросил он Дашу, некрасиво кривя рот в гримасе. - Я тебе вызову, потом отдашь. - Даша резво вскочила на ноги и подала ему руку, чтобы помочь встать тоже. У нее была какая-то недевичья сила: дернув Сашу на себя, она его чуть не уронила. – По-братски так по-братски. Саша, пока ехал в такси (приехала какая-то клевая по меркам яндекса тачка, он сидел на заднем кожаном сидении и в целом мог бы, довольный жизнью, проникаться ночной Москвой, если бы не побочка мефедрона), с мрачной отрешенностью загибал пальцы, считал у себя симптомы отходосов. В этот раз как-то особенно сильно шибало. Наверное, потому, что был сегодня на эмоциях весь день, еще до того, как дунул. Механизм таков, и он это прекрасно знал, потому что будучи парнем любопытным и неглупым, загуглил всю фармакокинетику и прочие свойства таких препаратов. Помнится, даже читал комментарии бывших наркоманов, где, как в разрезе, весь спектр ощущений был последовательно изложен. Он сам находился сейчас где-то в эндорфиновой яме. Ну, то есть, наркота по-максимуму выдоила те железы, которые за естественный выброс эндорфинов отвечают, и он блаженных двадцать минут купался в этом океане, пока сидел с закаченными глазами в дашином кресле, а сейчас мозг, зависимый от гормона радости, куковал на голодном пайке, потому что естественным образом больше почти ничего не получал, - ну и Саше виделось все в свете если не трагичном, то крайне нелицеприятном. Впереди, знаете, обычно горит огонек, то есть как минимум одно событие найдется в будущем, близком или не очень, которого ждешь с нетерпением и ради которого стоит завтра проснуться. Вот у Саши такой огонек погас. Тачка затормозила плавно около его дома, и только тогда он очнулся от своего забытья. Рессоры у автомобиля были что надо, или водиле спасибо за реакцию – обычно он понимал, что все, приехали, когда таксисты только-только сворачивали с проспекта во дворы. - Какой подъезд? – не будем пародировать здесь акцент таксиста. - Третий. – как не будем пародировать и Сашу, который от долгого молчания звучал хрипло-высоко, как будто у него едва начал ломаться голос в пубертат. Саша, разминая конечности, переступил с ноги на ногу и потянулся. Таксист зажег фары и поехал дальше вдоль дома, ища где развернуться. Саша зашарил в кармане в поисках ключей, и пока он стоял, ровнехонько у него за спиной зажглись фары. Дальний, сука, свет. Максименко изрядно чтил Хантера Томсона и его творчество, и экранизацию «Страха и ненависти» с Джонни Деппом тоже смотрел. «Ай, блять» - заорал он. Погасив фары, из машины вылез Джикия. - Доехал? – спросил он, и его тон не сулил ничего хорошего. Саша подумал, что не настолько хорошо знает этого чертового грузина, чтобы побиться об заклад, что тот его не побьет. Он отшатнулся и выставил вперед руки. - Только не бей, - категорически потребовал он. Джикия растерялся. Опыта общения с обдолбанными подростками у него не было никакого. В возрасте Саши он был, кажется, уже в Спартаке на подходе к ведущим ролям, и ходил по струнке, пытаясь заслужить доверие Массимо Карреры. - Ты чего? – переспросил он, растеряв всю свою напускную грозность. Саша виновато опустил руки вдоль тела. На указательном пальце у него болталась связка ключей. - Ты все-таки приехал, - констатировал он с виноватой, но искренне-счастливой улыбкой. Джикия сварливо поморщился, впрочем, никак не оправдываясь и не отрицая этого факта, что-де да, ради него, долбоеба, и приехал. - Ты хочешь поговорить? – спросил он Сашу, выглядя трогательно и нелепо. Взрослый уверенный в себе мужчина, который осторожно, взвешивая каждое слово, пытается найти ключ к пониманию мальчика (к слову, не такого уж и маленького), который еще не совсем отошел от наркоты. - Спать хочу, - потянулся Саша, и выглядел при этом таким здоровым, таким вменяемым и обычным, что Джикия выдохнул, - но поговорить я хочу еще больше. Правда. Извини, что домой не приглашаю; там мама, она не поймет, если я в ночи приведу домой бородатого парня. Мам, знакомься, это Георгий и он будет жить с нами. Саша смутился еще раньше, чем договорил. Пережитые (естественные и спровоцированные искусственно) эмоциональные всплески сделали его до предела уязвимым. - Да я понимаю, - пожал плечами Джикия и кивнул в сторону своей машины, - давай тогда найдем какой-нибудь макавто и посидим просто так.

***

Не привязывайся, не привязывайся, - твердил себе Саша всю прошлую неделю. Джикия слишком хороший, чтобы быть правдой. И первую неделю он правда не привязывался: чувствовал, что ведет эту ничем не обременительную игру в первую очередь ради развлечения и избавления от скуки. А сейчас, когда они сидели – Джикия на водительском сидении, Саша на переднем пассажирском, - и в салоне одурительно пахло наггетсами и биг-тейсти, которые они ели прямо руками, роняя салат на резиновые коврики под ногами, и смотрели на то, как по третьему транспортному с оглушительным шуршаньем, если только шуршание может быть оглушительным, снуют машины, - так вот именно в это время Саша понял: из таких моментов и формируется привязанность. Они иногда что-то говорили, но в целом все уже было сказано, и послевкусия недосказанности не было, только сладкое послевкусие молочного шоколадного коктейля. Саша боялся, что Джикия станет смотреть на него с отвращением, или презрением, но Джикия был то ли человеком всепрощения, то ли украдкой тосковал по своей юности, которая прошла целиком на закрытых базах и в ки-эф-си по воскресеньям, когда разрешали выбраться в город, и поэтому на приключения Саши смотрел если не с восхищением, то с уважительным непониманием. Но Максименко все равно было стыдно, он повторял про себя как мантру, что завяжет, завяжет обязательно, чтобы не смущать ни в коем случае такого правильного, последовательного и порядочного Георгия. Его суматошная агония вперемежку с депрессивными состояниями – ой, как не пара размеренной, уверенной в своем постоянстве жизни Джикии. Постойте, он правда так про себя сказал: не пара? Пара? Па-ра? Па-ра-па-ра-пам. Все!