Омут

      Следующее утро началось с подозрительной головной боли, однако Сережа особого внимания этому не уделил.       Усилилась она к обеду, после звонка Кондратия, и в лице Густава Ивановича вещала сейчас о том насколько важен такт в отношении конкретно данного «частного клиента», как незнакомца, которого должен был привести журналист, уже успели окрестить в отделе. Особые наставления касались только капитана Пестеля и его комментариев, о чем Гебель тоже вскользь успел напомнить. В Пашин профессионализм, как бы дело и ни обстояло со стажерами, он верил всей душой; в принципе как и в то, что случайно проскочить что-то неуместное все же может. Беспокоился сильно, точно чиновника какого ждали.       Но, насколько понял сам Муравьев, это был скорее предприниматель. Фамилия на слуху, мелькала несколько раз в телевизоре и в новостной полосе интернета появлялась. Личность медийная; значит полковник за престиж переживал. Хотя, может и не только.       Дело, говорит, тихо нужно вести, чтобы никуда не просочилось. Туман над ситуацией сгущает, а в суть не посвящает – с подобными данными сильно не разгуляешься.       –…Таким образом, вам придется провести планомерную работу и рассчитать грамотную стратегию, с помощью которой…       Миша тоже сегодня выглядел несколько заспанным и помятым что ли.       Он, подпирая рукой голову, долго сосредоточенно хмурил брови, вслушиваясь в речи Гусава Ивановича и буравя стену напротив недвижным взглядом. Сереже казалось даже, что думает подчиненный о чем-то совсем постороннем – уж больно живо и периодически не впопад чужим словам отражались на его лице эмоции. Черты тоже как-то особенно заострялись, а карие глаза блестели лихорадочно, точно невероятно важная и правильная мысль посещала.       В общем, мальчишка в то утро показался капитану неожиданно любопытным субъектом.       Паша, по привычке откинувшийся на спинку собственного кресла, тоже, по всей видимости, заинтересованность эту уловил и отметил, тихо щелкая пару раз пальцами, дабы тираду начальника не прерывать, но внимание Муравьева привлечь. Гебель самозабвенно вещал о выделенных ресурсах, которые он и организация готовы предоставить для создания комфортных для следствия условий, и о том, что кого-то из них следовало бы назначить ответственным за всю миссию (с учетом количества косых взглядов в свою сторону, Пестель уже предположил, что эта нелегкая доля выпадет именно Сергею Ивановичу). Таким образом, вещи освещались важные и нужные; только их не слушал никто. Да и сам полковник был чрезвычайно увлечен своим монологом, что отстраненности подопечных не замечал в упор. Поймав, наконец, на себе непонимающий взгляд друга, Паша одними губами произносит «палишься» и довольно ухмыляется, наблюдая за изменениями на чужом лице. Апостол едва морщится, а когда смысл сказанного вспышкой возникает в сознании – коротко отмахивается, закатывая глаза и в той же форме отвечает: «не твое дело».       Их беззвучная перепалка длится недолго – ровно до того момента, когда оба понимают, что шеф молчит уже неопределенное время.       Его взгляд, несколько растерянный и непонимающий, блуждает с одного сотрудника на другого, после чего следует тяжелый, однако ничуть не отражающий удивления вздох и дежурная фраза:       – Надеюсь, суть проблемы проморгать сейчас вы не успели и поняли все основные моменты моих требований.       – А когда у нас было иначе? – Пестель заверительно серьезно кивает, сцепляя руки в замок.       – Очень на это рассчитываю, Павел Иванович. Но поучились бы лучше у молодого поколения: ощущение такое, будто один Бестужев меня и слушал.       Миша, до этого все еще не менее сосредоточенно рассматривавший узор темных трещин на стене, резко встрепенулся, разом, видимо, откидывая все свои измышления и их результаты, с невыразимо странным отчаянием глядя на начальника:       – А что Бестужев-то сразу?       Его вопрос, весьма невинный, произнесенный в состоянии какого-то необъяснимого исступления, разом лишал слова полковника весомого подтверждения и видимой поддержки, еще больше тем самым развеселив Пашу. Мальчишку же Густав Иванович награждает укоризненным вздохом, головой едва качая – таким темпом они и вовсе с мертвой точки в виде вечных объяснений сути не сдвинутся, если каждый сотрудник либо в облаках витать будет, либо с поводом или без перемигиваться через весь кабинет продолжит.       – В любом случае, господа офицеры, рассчитываю на ваше понимание и компетентность.       На последнем слове акцент ставится отдельный, причем сделанный уже для всех присутствующих.       Гебель выходит в коридор, и последнее, что Пестелю, чей стол располагался как раз напротив входа в кабинет, удается заметить – то, как шеф делает короткий приглашающий жест в сторону, по всей видимости, уже ожидающего посетителя и его спутника. Да, голос Кондратия сложно было не заприметить; даже за закрытой дверью и во время инструктажа. Однако, вместо ожидаемой небольшой фигуры журналиста, первым в дверях показывается высокий темноволосый мужчина, тут же окидывающий помещение пристальным взглядом.       Пижон, почему-то сразу думается Паше, но вслух он очень разумно этого не озвучивает.       Потом как-нибудь, может, в пылу перепалки.       Характерами они не сойдутся однозначно – тут даже в гадалки не ходи. Хотя бы по тому, как гость себя держит и по скудным сведениям, сообщенным Густавом Ивановичем, капитан уже сказать мог точно, что человек этот определенно привык жить в вечном стрессе и напряжении, а значит понятия «отдых», «развлечения» и, самое святое, конечно, «юмор», ему не знакомы как таковые. Трудоголик, скорее всего, а от того личность весьма уважаемая. Это еще больше статусность подчеркивает. Не просто же так полковник носится с ним. Пестель фыркает еле слышно, когда холодные глаза незнакомца (да, именно так; Паша в отличие от того же Бестужева за жизнью более менее известных людей следить не стремился) останавливаются на нем самом, а Сережа, во избежание возникновения определенной неловкости, спешно предлагает вошедшему расположиться на диване и рассказ не откладывать. Вот ему эта персона вполне импонирует. Лицо смутно знакомое, и, пожалуй что Апостол вполне мог бы сейчас без наводки или подсказки соотнести его с именем и деятельностью. Лучше капитана, правда, и появившегося следом за мужчиной Рылеева, сделать это способен был только Миша. Мальчишка встрепенулся, завидев посетителя в дверях, и едва подался вперед, то ли глазам своим не веря, то ли рассмотреть получше желая.       Но журналист оказывается проворнее. Он возникает перед Рюминым словно из неоткуда, загораживая обзор, лукаво щурясь и любезно протягивая руку в качестве приветствия.       – Кондратий Рылеев. Вы новый сотрудник, верно? – мужчина мягко улыбается, когда сержант все же рассеянно отвечает на рукопожатие, и, не давая ему слова вставить, продолжает, значительно тон понижая. Видимо, чтобы товарищ его не услышал. – Надо же, от Павла Ивановича все опрометью бегут, а вы, как мне сказали, под его крылом уже достаточно приличное время работаете.       – Я…       – Это Сережин подопечный, Кондраш. – Пестель уже кажется вовсе потерявший интерес к незнакомцу, вновь возвращается к будничному удивительно-развеселенному расположению духа, заинтересованно оборачиваясь к отвлекшемуся журналисту и кажущемуся растерянным пареньку. – И не опрометью, а просто от работы хотят избавиться.       – Разумеется, я так и сказал. Почти. – собеседник усмехается, вновь обращаясь к Мише. – В любом случае, надеюсь, что Паша тебя поедом не ест. Если что – жалуйся.       Прежде чем журналист удаляется в сторону дивана, где уже о чем-то весьма серьезном разговаривали Сергей Иванович с клиентом, Бестужеву даже кажется, будто Рылеев в схожей с Пестелем сейчас развеселенной манере подмигивает ему. Хотя, куда большей странностью молодому человеку виделся иной факт – то, что обращались с ним как с ребенком, в отличие от тех же капитанов или полковника.       Пока что это не радовало, но и, на удивление, не раздражало.       Посетитель, а точнее Николай Павлович Романов, достаточно известная во многих кругах личность (по большому счету еще и из-за своей широкой благотворительной деятельности), бизнесмен и предприниматель, успел уже весьма лаконично ответить на все формальные вопросы, заданные Муравьевым, и теперь, кажется, готов был обсудить ту самую загадочную причину, по которой он здесь оказался. Загадочная она была, в первую очередь, потому, что никакого резонанса ни о посещении данного места, ни о последующих действиях быть не должно. Нет, разумеется, частная жизнь, репутация – здесь все понятно. Однако свои подводные камни намечались уже с первых шагов.       Неясным оставалось и странное беспокойство, выбивающееся наружу даже сквозь эту отвратительно-привычную въевшуюся маску непоколебимости.       – За последнее время все больше кажется, что на меня идет охота. – Романов начинает свой рассказ нехотя, едва ослабляя ткань галстука. - Несколько раз охрана замечала возле главного офиса подозрительного мужчину. По камерам лица разглядеть не удалось, как, в принципе, и каких-то особых подробностей, исключая то, что его рост чуть выше среднего. Первые дни он проводил около пары часов, по всей видимости, наблюдая за входом, а потом стал появляться реже.       – Может чей-то ухажер? – Миша робко пожал плечами, привлекая всеобщее внимание.       Вопреки убеждению о том, что посетитель такой вставкой будет недоволен, Николай коротко кивнул на предположение, задумчиво (даже, скорее, дергано) проводя рукой по волосам, и откинулся на спинку дивана.       – У посвященных лиц, нескольких моих директоров, тоже возникла такая идея. Но возможно, дело в том, что он изучал мой график. Его появления и пребывание возле офиса казались безусловно странными. Поймите меня правильно, в сложившихся условиях я не мог оставить этот факт без внимания, и потому переносил все заседания на дом. Но и там спокойствия не нашел – камеры по периметру постоянно сообщали о подозрительном движении, но ни одна из них так ничего стоящего и не зафиксировала. Знаете, я живу за городом, местность достаточно тихая, из-за расположения земли соседей рядом нет…       – Подождите. – Муравьев коротким жестом останавливает чужой рассказ. – О каких конкретно условиях идет речь?       – Моего брата…бывшего владельца фирмы убили восемь месяцев назад; вероятно вы слышали или читали, дело громкое. Расследование ведется до сих пор, однако единственные зацепки – письма с угрозами.       – И исходя из данного факта вы решили, что этот человек – возможный убийца, пришедший за вами?       – А вам бы так не показалось?       Романов приподнял бровь, неотрывно глядя на Апостола.       Капитан, помедлив, слегка кивнул, отмечая про себя, что в схожих условиях в его голове, пожалуй, творилось бы примерно то же самое. Иногда здравый смысл имеет склонность перерастать в вовсе нездоровую тревожность, не всегда обоснованную и правильную. Но в одном Сережа был полностью солидарен – своя жизнь ой как дорога, а значит перестраховка здесь была единственным верным вариантом до прояснения хоть каких-то обстоятельств.       До этого молчавший Павел Иванович, кажется, мнения такого не совсем разделял:       – Как удивительно, у нас ведь уже есть мальчик, видящий подозрительные тени. А теперь будет еще и взрослый мужчина с паранойей.       Бестужев от чужих слов слегка дергается, смущенно опуская голову и замечая невольно, что до начала обеда осталось всего каких-то двадцать минут.       – Не назвал бы пулю в косяке паранойей, Паш. – Кондратий поджимает губы, а его спутник, точно в качестве неопровержимого доказательства извлекает из внутреннего кармана пиджака небольшой металлический предмет в прозрачном пакетике, ту самую пулю, деформированную несколько из-за столкновения с твердой поверхностью.       – Так вот с этого и нужно было начинать, а не с того, что кому-то и что-то мерещится.       Муравьев, аккуратно забирающий вещдок из чужих рук, коротко шикает в сторону коллеги, на что тот лишь демонстративно закатывает глаза – сам знает. Но такой уж Паша человек: все эти рассказы затянутые до жути не любил. Люди всегда по одному сценарию и говорят: ходят вокруг да около, фактов никаких не дают, с эмоциональной окраской мешают, а ему потом со всеми этими художествами разбираться. Страх, понятное дело. Но если в тебя, черт возьми, стреляют, то, наверное, с этого повествование строить и нужно.       – Есть причины по которым вас хотят убрать?       Капитан вскидывает брови, облокачиваясь левым локтем о поверхность стола, и подпирая рукой щеку.       Его уважительное «вы» прозвучало вовсе не уважительно. Скорее фривольно и небрежно; так, что вместо него четко слышалось фамильярное «ты».       Пестеля бесила эта надменная искорка в чужих глазах.       Романова же начинал раздражать сам Пестель.       – На данный момент я уже чуть больше полугода являюсь главой ряда филиалов, развивающихся в сфере современной инженерии и имеющих основной целью проектирование и конструирование новейших механизмов, оборудования разного назначения. По большей части мы занимаемся военными заказами. Остального вам знать не положено, поэтому выводы можете сделать из имеющейся информации.       Каждое его слово – отзвук металлический. Каждый новый взгляд – неподъемные оковы, обжигающие холодом.       Паша едва хмыкает, давая понять, что данные к сведению приняты, и который раз за день вовремя останавливает себя от необдуманной колкости. Разве что…       – Если эта информация потребуется для следствия, то придется секретами фирмы поступиться.       – Вероятность того, что это произойдет, весьма мала.       Самоуверенность не всегда играет на руку, Николай Павлович. Разве вам не известна такая простая истина?       Ответить хочется, безусловно, но сделать этого Павлу Ивановичу не дают самым что ни на есть наглым образом: мальчишка, поднявшийся уже со своего места, едва удерживается на ногах, беспомощно хватаясь за край стола и скидывая случайно на пол какие-то бумаги.       Куда только нелегкая понесла.       В глазах у Бестужева темнеет опять, тело дрожью пробивает, а сильные руки капитана Муравьева удивительно вовремя подхватывают его под мышки, предотвращая не очень-то приятную встречу с потертым паркетом. Голоса он слышит едва ли, как сквозь вату или толщу воды, однако когда взгляд все же с горем пополам удается сфокусировать, первое, что блондин видит – заметное волнение в зеленых глазах напротив. От этого становится чертовски приятно, и Миша позволяет себе улыбнуться даже. Выходит, правда, плохо, потому что Сергей Иванович хмурится, переспрашивает у него что-то, но сержант и слова произнести не может – гул в голове покоя не дает.       Сейчас что-то непременно будет.       Однако, к собственному изумлению, уже буквально через несколько мгновений парень перестает ощущать привычные «симптомы». Взгляд становится более осознанным, посторонние шумы исчезают, а пространство больше не норовит перевернуться или вовсе раствориться в черноте, как это случалось раньше.       – Все…все нормально?       Тревожный голос Кондратия прорезается сквозь эту пелену первым. Мишель неоднозначно кивает, скорее, не журналисту, а на немой вопрос начальника о том, сможет ли он сам без помощи добраться до кресла. Не то, чтобы Апостола это успокоило, но для начала вполне хватило.       Всего лишь сострадание к мальчишке, ничего более…       Кареглазый не спеша опускается обратно в кресло, решая обойтись на этот раз без желанного кофе, еще пару раз зажмуриваясь и цепяясь краем глаза, наконец, за время на дисплее телефона. Без пяти три. Он непонимающе застывает, выключая и вновь включая устройство. Однако определенного успеха это действие не приносит, цифры остаются прежними, а в голове возникают сами собой беспокойные мысли и слабые догадки, ведь…       …ведь буквально минут пятнадцать назад было еще без двадцати двенадцать.       Бестужев вновь моргает, и с неоднозначным спокойствием обнаруживает, что все вернулось на круги своя. Видимо, стоило занести мобильник в ремонт – не хватало еще только на работу опаздывать или в подобном состоянии такие вещи лицезреть.       – Уже привычное дело, видимо. – Пестель кидает весьма странный, непонимающий точно, взгляд в сторону младшего по званию, а затем – короткий на дверь. Что бы это могло значить Рюмин понятия не имел, однако капитан практически сразу продолжил вещать все тем же бодрым тоном. – Он у нас что-то вроде штатного экстрасенса. Не знаю гадает ли по руке, но вот Сережа ему верит.       Ожидаемого удивления со стороны Рылеева не наблюдается, разве что только искреннее любопытство, а вот у Романова оно запечатлевается отчетливо: Паша успевает повернуться до того, как все эмоции клиента вновь скрываются под непроницаемой маской. По всей видимости, именно после этой фразы мужчина начал неожиданно сомневаться в верности и поспешности своего выбора. Если, разумеется, только здесь не имеет место быть какая-то дурацкая шутка…       – Можно организовать спиритический сеанс, Николай Павлович, с вашим призраком-снайпером. Мало ли узнаем чего хорошего.       – Еще лучше, – Муравьев устало потер переносицу, возвращаясь обратно на свое место и перебивая друга. – Сойдемся на том, что мы установим у вас свои камеры. А дальше посмотрим как дела пойдут.       – Разумное решение. – Романов, кажется, выдыхает облегченно.       То ли от того, что проблема его все же решаться будет, то ли от приятного осознания, что есть в этой компании хоть один адекватный здравомыслящий человек.       Они уже прощаются, когда Кондратий, пожимая Сереже руку, едва склоняется, выдавая не без азарта, видимо, долго мучавший его вопрос:       – Парень правда экстрасенс?       – Ты больше Пашу слушай. – капитан усмехается, коротко качая головой.       Еще бы. Суть журналиста, охотника до новинок и кричащих заголовков, никуда не денется. Только вот подходит нынешний случай вовсе не для высокотиражного издания, а для какой-нибудь желтухи – не поверят, да и Рылеев в жизни за такое не возьмется.       Здесь личный интерес, скорее.       Миша бы и рад сам за себя ответить, да только перед собой он видит вовсе не привычные стены кабинета, а припаркованные автомобили на стоянке под окнами офиса. В этот момент блондин поклясться может чем угодно, что сердце его едва ли не грудную клетку пробивает от обуявшего смятения и ошеломления. Кровь в висках стучит, заглушая и внешние звуки, и собственные чувства, а картинка перед глазами меняться не спешит. Новый сон? Нет, нет, не может быть, только не сейчас, ведь весомых предпосылок не было, никаких голосов, практически ничего из обычного списка привычных странностей…Слева раздается оглушительный сигнал машины и противный визг тормозов. Рюмин успевает вовремя отпрыгнуть, теряя равновесие и ухватываясь, к собственному изумлению, за чужую деликатно предоставленную руку.       Сергей Иванович второй раз за день спасает его от падения.       – Осторожнее.       Его голос звучит по-прежнему приятно, даже заботливо. Сержант едва кивает в знак благодарности, отчего-то не решаясь взгляда теперь поднять.       Н е т. Это точно был не сон.       – Ты на Павла Ивановича не обижайся. Он иногда очень говорливый, и, соглашусь, на пользу ему не идет. Да, и…в следующий раз лучше без предупреждения не убегай после неудачного обморока – не факт, что я окажусь в нужный момент рядом, чтобы опять поймать тебя.       Сказано это было хоть и без особого подтекста, так, остановку разрядить да вину за коллегу как-то загладить, но Мишель у в е р е н был абсолютно, что капитан Муравьев улыбается ему. Не обычно, для проформы и этикета, а м я г к о. Так, как и следовало бы последние слова сопроводить.       Проблема была всего одна: Бестужев не помнил как добрался сюда от кабинета, и такое необъяснимое перемещение несколько настораживало. Вероятно, это все последствия его ужасной привычки погружаться в себя, которая непременно погубит мальчишку когда-нибудь. Но тогда что происходило перед этим?.. Он явно слышал вопрос журналиста, видел, как капитан Пестель сверлит взглядом спину уходящего Романова, а потом…       Что было потом?..       Перед глазами все поплыло будто, да…да, точно, машина еще, и страх душащий.       Хотя, кажется, вопрос, заданный охранником на выходе из здания, маячил где-то на задворках сознания.       Что же он тогда спросил?...