Омут

      — …Нет, вы оба меня решительно не понимаете.       Паша, придерживающий руль одной рукой и свободно жестикулирующий другой, уже неопределенное (как казалось) количество времени упорно пытался доказать Муравьеву и Бестужеву прелесть своей идеи, однако первый отказывался слушать дальше фразы «провести эксперимент со способностями», а второй, наоборот, как воды в рот набрал, изредка только вставляя неуверенным тихим тоном какие-то предложения, что не могло не бесить.       — Я не собираюсь его эксплуатировать. Просто поиграем в угадайку с вещдоками. Если он и правда экстрасенс какой, то сами в этом наглядно и убедимся.       — Тебе не хватило моей ситуации? Он уже все доказал, Паша, угомонись. — Сергей Иванович устало вздыхает.       Вот ведь, завел старую шарманку, а.       Азарт, неожиданно вспыхнувший в душе друга, не удивлял нисколько; настораживал, скорее. Пестель слабо верил в Мишины рассказы, но вот, кажется лично убедиться в какой-то его особенности хотел. Ну мало ли в прошлый раз Муравьев сам чего сболтнул мальчишке, а? Тот ухватился за предоставленный шанс, раскручивать начал и, случайно пальцем в небо ткнув, попал в нужную историю. А Сереже показалось просто, что он не рассказывал ничего. Так ведь шарлатаны всякие и действуют, да-да. Через психологическое восприятие, какие-то разговоры, едва касающиеся нужной темы.       А вот угадать историю неодушевленного предмета окажется явно сложнее — он тебе о судьбе тяжелой плакаться не сможет.       — Как так можно жить, Муравьев? — капитан возмущенно бьет ладонью по кожаной поверхности руля.— В тебе ни капли пытливости.       — Это не пытливость уже, а редкостная дотошность. И перестань наконец заводить эту тему. Особенно в присутствии Бестужева.       — Если Павлу Ивановичу нужны…       Миша начинает нерешительно, взгляд прячет, и Сережа со своего места в боковое зеркало отлично это видит. Черт бы побрал Пашин язык, честное слово. Закончить он подчиненному не дает, на удивление поспешно и несколько раздражительно обрывая на полуслове:       — Успокоиться Павлу Ивановичу нужно, вот что. Ты не пес цирковой для таких вещей. Того, о чем мы говорили, пока вполне достаточно.       — Пока? Пока, правда, Сереж? Ты сам не уверен, но сразу же бракуешь мою идею?       — Не цепляйся к словам. Лучше за дорогой следи.       Апостол выуживает из плотной папки, прихваченной с собой между делом, стопку листов, исписанных с обеих сторон ровным почерком и принимается вдумчиво читать, давая понять, что на этом их разговор беспрекословно закончен. Пестель же лишь фыркает недовольно, но продолжать диалог, кажется, вопреки собственной натуре, не собирается.       Ну он же не за себя, в конце концов, переживает-то.       И светловолосый это осознает как никто другой.       Подозрительное чувство напряженности и сомнения кольнуло его, вроде бы, когда они проезжают какую-то развилку с совсем разбитой дорогой, едва припорошенной снегом и уходящей будто бы не вглубь леса, а вовсе в никуда.       Такие часто встречаются на трассах вроде этой, ничего необычного. Только вот зимой подобные дороги с едва виднеющейся в промерзшей земле колей (и кому только в голову взбредает ехать в ту сторону?) кажутся более зловещими что ли. Лучики света с трудом пробираются даже сквозь заиндевевшие голые ветви, перекрываемые в некоторых местах могучими сосновыми лапами. Темно-зелеными такими, пахучими на удивление. Лес — место чудесное, тихое. Гулять по нему одно удовольствие, в зиму ли, в лето. Да только при одном взгляде на такую вот дорогу мурашки пробирают и обратно свернуть невольно хочется. Правильно, а зачем оно надо? Тишина теперь не умиротворяет — настораживает, а свои следы на земле чужими кажутся.       Или же они правда и не твои вовсе были?..       Не хотелось бы Мише, одним словом, как-нибудь остановиться здесь.       Предчувствия неприятные.       Парень ежится, кидая короткий взгляд на просматривающего на переднем сидении какие-то документы Сергея Ивановича, и вновь к окну возвращается, касаясь лбом холодного стекла.       Мысли еще какие-то дурацкие в голову все лезли…       На подъезде к очередной развилке ему вдруг начинает казаться, что время вокруг замедляется. Он нерешительно выпрямляется, глаза протирая. Красная стрелка на спидометре из-за Пашиного предплечья виднеющаяся зависла где-то между девяносто пятью и соткой (весьма опасная скорость для гололеда-то), но пейзаж за окном проносится гораздо медленнее. Бестужев хмурится, головой вертит, либо избавиться пытаясь от происходящих странностей, либо высмотреть что. Удивительно только: оба капитана внимания никакого не обращают, словно эта «задержка» их не касается. Правда...Спереди уже не слышен поспешный шорох бумаги или звучный голос Пестеля, взявшегося разъяснять коллеге какой-то аспект их нынешней миссии. Мишу как будто в воду ледяную головой макнули и не отпускают: никакие звуки сквозь создавшуюся пелену не проходят, а уши и вовсе как будто заложены. Не слышно ровным счетом н и ч е г о.       А еще ответ на так и не оглашенный вопрос находит светловолосого быстрее, чем, пожалуй, того хотелось бы: на той самой развилке человек стоит.       Стоит, едва плечи сгорбив, и, хоть Мишель различить четких черт не может, смотрит прямо на мальчишку. Серовато-бледная кожа едва ли выделяла фигуру на фоне снега, если бы не черные проплешины на острых выпирающих ключицах и подгнившая грязная одежда, моментально возводящие неожиданного «гостя» в ранг мертвеца. Бестужев такое в первый раз видит; отшатнуться хочется, не смотреть на странное создание, глаза закрыть и, как мама в детстве учила со страхом справляться, до десяти сосчитать.       Но он не может ни взгляда отвести, ни шелохнуться.       У незнакомца руки перевязаны бинтами, которые тоже замараны чем-то; на ветру едва ли раскачиваются, как и их владелец. Кажется, очередной порыв вот-вот его на снег повалит. Однако природа, тоже подчиняясь общему ходу времени, замерла. Да и вот странность — ветра-то никакого не было. Парень щурится, подаваясь вперед. Любопытство верх берет, разглядеть чудо это уж больно хочется несмотря ни на что. Но сия попытка несет в себе, кажется, только разочарование: лица не удается увидеть благодаря тем же бинтам, пожелтевшим и отсыревшим, в несколько слоев плотно обернутым вокруг головы и шеи.       Как у мумии, почему-то думается Мише, из цветных детских энциклопедий таких, про Египет.       На этой развилке разбился, видать, кто-то. Сержант вроде даже различить может на черно-белом столбике, в снегу увязшем (рановато для начала декабря), верхушку зеленеющего венка. Раз так, то наложенные повязки кажутся довольно-таки уместными в контексте увиденного образа.       Значит это точно призрак.       И вот оно что: кто-то таким образом сообщение передать хочет. Данное обстоятельство вполне объясняет трюк со временем и реакцией обоих спутников: для Миши это была пара минут, которые для них покажутся коротким мгновением.       Омут. Его снова предупреждал кто-то из Омута.       Существо отрицательно головой мотает и, как ощущается, все глазниц пустых не сводит с медленно проезжающей мимо машины. Рюмин к окну ближе припадает, хватаясь за пластмассовую ручку двери, чтобы лучше запомнить создание, но судя по кашлю с водительского сидения делает это весьма резко. Значит время уже восстановилось и…       …и на обочине больше никого нет.       — Ты что там разбуянился? — Паша недовольно косится на зеркало заднего вида, не без толики любопытства вглядываясь в побелевшее лицо мальчишки. Ну еще бы, сломанных вещей в салоне машины ему только не хватало. Однако удостоверившись в том, что все детали двери (и, разумеется, ее обивка) более менее на месте, в целости и сохранности, расслабленно фыркает. — Не иначе как духи на связь выходить стали. Кстати, а они могут в тебя вселиться?       — Что? — Миша рассеянно оборачивается на шутливый вопрос капитана, растерянно хмурясь. — А, нет… нет, не уверен.       Сержант вновь кидает короткий недоверчивый взгляд в сторону окна, и едва вздрагивает, когда обернувшийся Муравьев слегка касается на удивление контрастно-теплыми пальцами его холодной кисти.       Только сейчас, пожалуй, Мишель замечает, что до сих пор мертвой хваткой цепляется за ручку, как за единственное связующее с реальным миром звено.       Но призрак же не мог тут очутиться просто так, верно?       Для таких сложных переходов у них слишком мало энергии; ее, если парень не ошибался, едва на материализацию вне Омута-то хватало. Обычно, достаточный запас у свежих душ, только что границу пересекших и фантомами обратно способных возвращаться еще некоторое время, как это было с бабушкой. И, выходит, либо это пострадавший в недавней аварии, либо… данный случай автоматически входил в категорию тех, о которых спросить или разузнать было уже не у кого. В омуте чаще показывали, а не рассказывали, по своим правилам не сыграешь.       И все бы ничего, разумное объяснение, вроде, найдено, но…что-то было не так. Что-то заставляло тревожные мысли роиться в голове, тему не отпуская.       Одежда. Пожалуй, это «что-то» было одеждой, изорванным тряпьем, которое уже успело прогнить. А ведь это совсем другая степень давности, значит…       Сергей Иванович, видимо, восприняв некоторую задумчивость за определенную реакцию на свои действия, решается пока не комментировать ни ситуацию, ни явно болезненный вид подопечного, за что последний ему бесконечно благодарен. Но вот Павла Ивановича, понимания, видимо, вовсе лишенного за счет своей удивительной прямолинейности, эти трогательные чувства нисколько не волновали. Он коротким жестом поправляет зеркало заднего вида, окидывая в очередной раз мальчишку беглым взглядом, и, нарушая тишину, бодро изрекает:       — Хреново выглядишь, Бестужев. Нам точно не нужно экзорцистов вызывать?       — Паша!       С соседнего с водительским креслом слышится возня — это Апостол в прежнее положение возвращается, чтобы одарить друга очередным суровым взглядом. Честное словно, если бы тот за рулем не сидел — даже бы на возраст не взглянул, затрещину залепив. Но, поскольку сейчас именно от него зависели жизни пассажиров, конфликт решено было замять. Ну или отложить хотя бы.       Не очень-то хотелось на ближайшей развилке в кювет улететь.       Вскоре они сворачивают с широкой трассы, направляясь куда-то вглубь заснеженного леса. Интересно, насколько же параноидальным должен быть человек, чтобы выбрать в качестве места для жилья лесополосу вдали от города? Оно, конечно, понятно: воздух менее загрязнен различными отходами, тишина, спокойствие, приятное одиночество. Работается легче, посторонние звуки мыслям не мешают, мигрени не способствуют. Люди своими выходками не докучают — прелесть, да и только. Но…неужели разрыв контактов с цивилизацией — лучший выход? Здесь же связь ловит с перебоями, вокруг одни только скучные чернеющие стволы деревьев и совершенно н и к о г о (это в лучшем случае). Не удивительно, если еще мерещиться что-то неведомое начнет.       Или уже начало; они еще не выяснили этот момент.       Когда машина, наконец, останавливается, Миша первым выпрыгивает на снег и тут же выуживает такую необходимую сейчас пачку сигарет.       Коттедж Романова, обнесенный высоким забором из светлого песочно-бежевого камня, впечатляет своими размерами и, пожалуй, панорамными окнами. На финский манер постройка; в интерьере точно минимализм будет и сдержанность. Подобает хозяину, ничего не скажешь. Два просторных этажа без учета чердачного помещения, и, как Мише думается, подвала. Въезд один, ворота железные, кованные, автоматические, судя по устройству с левой стороны калитки. Прутья прямые, стальные, плотно друг к другу расположены — через такие стопка бумаг едва пройдет, не то, что рука или оружие какое.       Бестужев дергано чиркает колесиком железной зажигалки (единственной нормальной в его арсенале, бензиновой) безуспешно пытаясь прикурить.       Морозно здесь.       Павла Ивановича уже из охраны кто-то встречает. Они обмениваются рукопожатиями и говорят о чем-то; черт разберет — Миша слишком далеко находится, чтобы услышать ненароком хотя бы пару фраз. Однако по сосредоточенному лицу капитана видно все и сразу: в курс дела вводят.       Пламя зажигалки проходится, неожиданно, не по кончику сигареты, а по подушечкам, прикрывающим его от порывов ветра, заставляя молодого человека с приглушенным шипением бросить виновницу в сугроб, пострадавшими пальцами за мочку уха схватившись. Едва на месте подпрыгивая, Рюмин, вдруг, встречается с насмешливым мягким взглядом зеленых глаз начальника, тут же замирая и чуть ли не роняя вслед сигарету. Сергей Иванович перчатку с руки снимает, поднимая зажигалку, однако возвращать ее пока что не спешит. На одной из сторон наклейка смешная с мопсом, сидящим на песке возле воды, с красно-желтыми маракасами у забавных маленьких лапок и в ярких неоновых розовых очках, знакомая почему-то.       — Интересный выбор декоративного решения. — капитан улыбается невольно, передавая предмет владельцу.       Миша тоже в ответ улыбнуться хочет, да только выходит как-то не очень. Не искренне что ли. Чужие пальцы, все еще теплые, приятные, опускают прохладный предмет на ладонь, тоже заставляя взглянуть на картинку.       — Друг подарил. За спасение жизни. — отшутиться пытается, важно голову вскинув.       Легкие наконец-то получают желаемую порцию никотина, а сигарета едва тлеет. Ее кончик переливается при легких порывах красивым теплым насыщенно-оранжевым цветом. Совсем как угольки в камине коттеджа, где только что скрылись работники.       — Даже так? В следующий раз передай ему, в таком случае, чтобы лучше шифровался. От разговора все равно никуда не деться.       Муравьев усмехается, и Рюмин, почему-то, теперь уже с легкостью перенимает это настроение, тоже расцветая в полуулыбке.       Да, от разговора серьезного Ипполит долго бегать не сможет.       Как и сам Мишель.       — Ты выглядел тогда…       — Испуганным? — он выпускает бледно-серый дым из полураскрытых губ, даже на собеседника не взглянув. — Потому что так и есть.       Начальник, видимо, совсем не знал как об этом заговорить. Сержант поклясться мог, что ощущал неуверенность и колебание, от капитана исходящие, а потому предпочел отозваться раньше, чем тот мысль свою закончит. Не очень-то хотелось ставить его в неудобное положение.       Хотя, честно, и насчет произошедшего пояснений давать никаких не хотелось.       Сам не знал, что видел.       — У тебя снова…видение было? Или как ты это называешь. — Апостол внимательно вглядывается в карие глаза, точно секрет какой выведать пытаясь.       Не в этот раз, капитан, не в этот раз.       — Нет, — Миша слегка передергивает плечами, стряхивая пепел в снег, и к мужчине оборачивается, на зрительный контакт отвечая. — Ничего такого, совершенно. Задремал просто, локоть съехал, вот и испугался от неожиданности.       Тлеющая сигарета, не скуренная и наполовину, тоже оказывается выброшенной в снег совершенно нервным, рваным движением.       Сергею Ивановичу врать бы не стоило.       — Вот как.       Темноволосый кивает не спеша, и пронзительного взгляда с подчиненного не сводит. О чем уж он думал Рюмин точно не знал, однако, по всей видимости, в сказанное со скрипом, но поверил.       И хорошо; оно к лучшему.       — Не хочу прерывать ваши светские беседы, но мы сюда совершенно не за этим тащились. — Павел Иванович точно из земли вырастает, приподнимая левую бровь и ехидно хмыкая. — Потом своими девичьими секретами делиться будете.       Муравьев безмолвно кивает на колкость, даже, отчего-то, не стараясь даже как-то парировать. В любом случае, кажется, и он, и Миша тем более, рад был смене темы во избежание неловкости их общего положения. Капитан до сих пор не знал как грамотнее преподнести свои ощущения на предмет Бестужевских особенностей и это его изводило. Он не любил такие моменты, когда сам не понимал, что чувствует: сейчас этот симбиоз внутренних переживаний мог иметь, кажется, положительную окраску, а на деле все оказывалось наоборот. Надеяться хотелось бы, безусловно, на лучшее, но каждый раз эту основу старался выбить Паша.       Сергей, пожалуй, хотел подчиненному верить — было во что; но и рациональная сторона периодически давала о себе знать. Это было удивительно, с учетом того, что, кажется, для себя он уже давно решил все вопросы в отношении доверия мальчишке. Заслужил, все-таки.       Но в подобного рода терзаниях морального толка дальше жить было просто невозможно.       Нужно было что-то делать.       За городом зимой темнело гораздо быстрее.       Даже несмотря на включенное уличное освещение по периметру дома, Миша с трудом мог разглядеть что-то дальше двух деревьев вглубь чащи. С родными камерами приехавшая чуть позже бригада разобралась довольно быстро, а вот с подключением своих пришлось повозиться, чтобы не перегрузить общий сервер и не обесточить коттедж вовсе. К тому же, провода от подключенных кем-то из охраны Николая (вроде Бенкендорфом, Паша точно не запомнил) тепловизоров здорово путались, не давая правильно подключить собственное оборудование. По дальнейшим действиям все было предельно просто: они возвращаются в город, наблюдают за складывающейся ситуацией и, если вдруг загадочный некто объявится (что для первой ночи было маловероятно) — отправляют подкрепление для частной охраны и последующего задержания преступника, когда его злой умысел будет доказан.       Однако оглашенный план Романову не понравился.       Он долго молчал, сжимая побледневшие тонкие губы, и периодически с опаской поглядывал на улицу, во внутренний двор. Какое доказательство им нужно было? Его труп? Пожалуй, с перспективой относительно спокойной ночи мужчина был еще более менее согласен; тоже считал, что нужно быть глупцом последним и в дом лезть сразу после отъезда незнакомой потенциальному убийце ранее машины и людей соответственно.       Но странные предчувствия сейчас, увы, тревожили не только Бестужева.       — У вас отборочные испытания в конкурсе на лучшую интуицию какие-то проходят или что? — Павел Иванович кидает хмурый взгляд на расположившегося в кресле хозяина дома, когда тот, наконец, оглашает свои опасения.       Они все собрались сейчас в гостиной на первом этаже, оговорить определенные условия перед отъездом, и внезапное предложение, даже нет, просьба всех троих остаться сбивает с толку. Оно понятно, беспокойство за собственную сохранность, за документы, может, какие, акции, ценные бумаги — без разницы. Но у Романова штат личной охраны, а ему хочется будто бы дополнительно сотрудников не подчиняющейся ему организации измучить. Уговор был не такой.       Да и желание провести всю ночь в холодной машине без возможности включить печку напрочь отсутствовало.       Однако, словами Гебеля, это была их работа: никто не спрашивал. Особенно, как помнится, в отношении такого человека.       — Вы бы могли разместиться в гостевой спальне. — голос Николая Павловича звучал на удивление озадаченно, и это, черт возьми, дезориентировало еще больше.       Лишней паники сейчас только не хватало.       — Нет, это разоблачит всю схему. Мы сделаем вид, что уезжаем; отгоним машину чуть глубже в лес и проследим за появлением странных субъектов на камерах.       — А если вас кто-то заметит?       — Вряд ли этот кто-то будет настолько глуп, чтобы прийти со стороны въезда, не так ли?       Романов кивает, помедлив.       В этом и правда была своя доля истины. С огнестрелом (винтовкой, вероятнее всего) наперевес да по открытой местности — сумасбродство, не иначе. К тому же, у ворот машина незнакомая — может незваного гостя это уже как пару часов назад отпугнуло, или же капитан Пестель, чья уверенность начинала заражать, вовсе прав был — никто сегодня не заявится. Оставалось только ждать.       И, пожалуй, открыть красное полусладкое, боль в голове от извечных нервов притупить.       Они проводят в машине, вниз по съезду, часа полтора, прежде чем начинают замерзать. Перчатки с трудом согревают немеющие пальцы, а сомнения в верности собственного выбора и отказа от предоставляемого помещения короткими вспышками все чаще возникают в сознании. От мороза в сон еще клонит, и дабы не поддаться Морфею с непривычки, Миша начинает считать чернеющие стволы деревьев, которые в кромешной темноте только может различить. Пару раз ему даже кажется, что он видит кого-то: ветка ближайшей ели шевелится, из-за чего снег с нее пушистыми хлопьями грузно падает вниз. После такого ждешь невольно чье-нибудь появление; хоть животного, хоть человека, разницы уже никакой. Бестужев дергается, как в полудреме, а вместе с ним напрягается и Павел Иванович, краем глаза улавливающий резкие движения на заднем сидении. Он предпринимает попытки две-три завести разговор, при этом вновь недовольно отзываясь о барахлящем ясновидении сержанта, чуйка которого бы сейчас не помешала для развития дела или хоть для лихой возможности уехать в город, досыпать в тепле и уюте перед новым рабочим днем.       Но Рюмин не чувствовал н и ч е г о, чем еще более усиливал скептицизм Пестеля.       Мишель засыпает где-то под утро, около четырех-пяти часов, когда еще солнце не спешит показаться над горизонтом. Никто его не будит; оба капитана прекрасно понимают, что из себя представляет первая полноценная засада, а потому весьма просто спускают с рук мальчишке такую оплошность. К тому же, на камерах ничего не происходит, что оказывается вещью вполне ожидаемой, и оттого неудивительной.       Первая ночь проходит безрезультатно.