Сыграй для меня

Юнги стоял в просторном холле культурного центра Сечжон нервно поглядывая на часы. Концерт должен начаться через пять минут, поэтому людей было немного, что конечно играло им на руку, ведь Чимин все еще остается популярным актером, появление здесь которого может произвести настоящий фурор и приковать к ним ненужное внимание сотни любопытных глаз. Юнги морщится, представляя тонны нелепейших заголовков, коими завтра будет пестрить весь интернет, если Чимина кто-то узнает. Музыкант мысленно благодарит Намждуна за то, что тот без лишних вопросов поднял на уши всех своих знакомых, но достал-таки им билеты в приватную ложу, а также себя за то, что сообразил надеть черную маску, которая пусть и выглядит немного нелепо в сочетании с классическим костюмом, но зато скроет его личность от пронырливых журналистов, если их всё-таки засекут. В этот момент двери главного входа распахиваются, являя всему центру и Юнги в частности Пак Чимина собственной персоной. Тот плавно вышагивает легкой походкой от бедра, высоко держа голову, словно он на каком-нибудь подиуме, а не в гребаном театре. Его светлые волосы лежат в идеальной укладке, глаза подведены дымчатыми тенями, а губы бликуют ягодным блеском. Но это еще не все. Сам Пак одет в костюм. Красный, сука, костюм. С блядскими стразами на отворотах. Не привлекать внимание, ага. Чимин подходит к Мину расплываясь в мягкой улыбке, нежно выдыхая приветствие. А у Юнги кажется лопается сосуд в глазу. То есть вы хотите сказать, что он тут шифруется, соблюдая все меры предосторожности, в мельчайших подробностях продумывает варианты отступления, заказывает приватные ложи, а сам виновник происходящего и бровью не ведет, расфуфыриваясь так, словно у нас тут вручение Оскара, и это как минимум. Еще б корону нацепил, ей богу. — Чимина, — притворно ласково тянет темноволосый — солнышко, а ты ничего не забыл? Но Пак сарказм не улавливает, лишь оглядывается, растерянно хлопая глазами. — Ты о чем, хен? — Ну например о том, что ты, мать твою, главная кинозвезда Южной Кореи, которую тут каждая собака в лицо знает — шепотом орет Юнги, злобно раздувая ноздри. — Да брось, хен, негоже такую красоту под масками прятать — ослепительно улыбается Чимин и кокетливо поигрывает бровями. А у Юнги лопается сосуд уже в другом глазу. Он быстро хватает парня за руку и ведет за собой на второй этаж к их местам, попутно ворча что-то неразборчивое. Чимин на это тихонько хихикает, умиляясь тому, насколько очаровательно злится у него хен, мысленно сравнивая его с недовольным котенком. Вслух такое он конечно озвучивать не решается, ибо испытывать на себе степень остроты его коготков желания нет никакого. Но удачное сравнение конечно запоминает. Когда они поднялись в свою ложу, концерт еще не начался, но зал был уже полный. От пестроты дамских нарядов рябило в глазах, а вычурная красно-золотая отделка концертного зала выглядела не современно и пошло. Юнги не любил излишний пафос подобных мероприятий, гораздо ближе ему были тесные обшарпанные клубы и спертый пивной запах с примесью табака и травки. Так пахнет андеграунд, его родная обитель. Но Чимину действительно будет полезно посмотреть на игру профессионала вживую, а Юнги, и без того знающий всю программу наизусть, будет просто наслаждаться минутами, проведенными наедине с его маленькой слабостью. — First love — читает на билете Чимин название программы, которую сегодня будет исполнять Yiruma — прямо как твой трек. — Ты слушал мои треки? — Юнги в шоке. Чимин знаком с его творчеством, да еще и таким ранним. Ни то, чтобы это должно его сильно удивлять, вся его музыка находится в открытом доступе, а забить имя в гугле дело нескольких секунд. Но ему приятно, Чимин думал о нем, гуглил, слушал. — Я...да, немного. Чимин не смотрит на Юнги, а тот наоборот пытается поймать его взгляд. Между ними повисает неловкая тишина, и атмосфера становится напряженной. Черт, и почему это должно так смущать? — Хах, походу у нас с этим парнем была одна и та же первая любовь - музыка — пытается завязать новый разговор темноволосый — А твоя была какая? Но тихое "Ты" тонет в гуле аплодисментов, оповещающих о начале концерта. Концерт пролетел на одном дыхании для обоих парней. Чимин кажется даже моргал через раз, полностью сосредоточив все свое внимание на движениях пианиста, жадно поглощая каждую ноту, что исходила из-под беглых профессиональных пальцев. Он то напряженно хмурился, то распахивал в удивлении глаза, то в минуты наибольшего волнения (что для одного отдельно взятого темноволосого музыканта было самым ужасным) стискивал своими маленькими цепкими пальчиками колено Юнги. Мин же совершенно бессовестно наблюдал за его персональным маленьким шоу. Видеть на лице Чимина выражение искреннего, почти детского восторга приносит темноволосому удовольствия не меньше, чем хорошее живое выступление. Юнги уже давно заметил, что все это для актера не просто подготовка к фильму, Чимин действительно оказался очень отзывчивым к музыке, он умеет ее не просто слушать, а слышать, чувствуя каждой клеточкой своего организма, понимать ее. На такое способны лишь настоящие музыканты, и у Чимина есть все шансы стать одним из них. Они выждали минут пятнадцать, когда большая часть людей покинет театр, чтобы направиться в ресторан, заканчивать вечер так быстром никому не хотелось, а урчащие животы стали отличным предлогом, чтобы растянуть отведенное только для них двоих время еще немного. Уже на выходе из концертного зала Юнги ловит Чимина за руку. — Не так быстро, молодой человек. Сначала надень маску. — Ну хен, а без нее совсем никак? Чимин самым очаровательнейшим образом дует свои пухлые губы, смотрит при этом своими большими глазами исподлобья и часто-часто хлопает ресничками. Чертенок полностью осознает, как влияет на людей и бесстыдно пользуется этим, думает Юнги. Но не в этот раз. Как бы он ни был слаб перед этим невозможным мальчишкой, в этот раз он будет стоять на своем. — Не хенкой мне тут. У меня нет никакого желания оказаться завтра во всех желтушных изданиях Южной Кореи, поэтому давай без разговоров. Но Пак показательно складывает руки на груди и еще сильнее (если такое вообще возможно) надувается. Они молча сверлят друг друга недовольным взглядом. Наконец Юнги устает от этого детского сада, тяжело вздыхает, демонстративно закатывая глаза, и достает свою маску из кармана брюк. Не хочет по-хорошему — будет по-плохому. Злобно щурясь Мин наклоняется к лицу актера настолько близко, что кончики их носов почти соприкасаются, а чужое дыхание оседает на собственных губах. Юнги медленно закрывает черной тканью половину лица Чимина, смотря тому прямо в глаза, мягко заводит резинки за уши, и все это, к слову, получается совсем не так агрессивно, как он планировал, поправляет волосы. Слишком долго поправляет. Давно пора было остановиться, но шелковистые пряди так приятно пропускать между собственных пальцев, сжимать их у корней, и несильно оттягивать. А Чимин кажется и не против вовсе, он слегка запрокидывает голову, прикрывает глаза и тяжело дышит. Юнги чувствует это, ведь стоит так непозволительно близко, а еще думает о том, как просто было бы сейчас чуть сильнее надавить на затылок Пака и прижаться к его губам, пусть через ткань, но стать хоть немного ближе, ему сейчас это просто жизненно необходимо, как воздух и он почти это делает. Почти. С помощью титанических усилий он все же отстраняется от парня, тупит взгляд вниз и неловко откашливается. А еще очень надеется, что ему не послышался тот разочарованный вздох со стороны Чимина. Добравшись до ресторана, что находился в том же здании, без приключений, парни расположились за самым неприметным столиком зала, скрытого густыми растениями, что были тут повсюду, как элемент декора. Чимина это привело в неописуемый восторг, ведь тот, как Мин уже успел заметить, очень любил растения, один сад у его дома чего только стоит. Заказ они сделали быстро, но вот когда его принесли случилось следующее. Юнги смотрит с нескрываемым презрением на тарелку, что официант минутой ранее поставил перед Паком. Он воровато оглядывается по сторонам, поддавшись всем телом через их столик — Чимина, — начинает он очень тихо — думаю, они что-то перепутали. — Ты о чем, хен? — Чимин склоняется ближе к Юнги, и тоже почему-то шепчет. — Это — он бросает брезгливый взгляд на содержимое тарелки, потому что назвать подобное едой у него язык не поворачивается, оно же блин зеленое, это точно не может быть чем-то съедобным, — не может быть твоим заказом. Я не из тех людей, кто любит скандалить с обслуживающим персоналом, но кажется они пытаются тебя отравить, мы не можем оставить это просто так. Юнги уже начинает взглядом ловить бедолагу, что преподнес им эту отраву под названием "фирменное блюдо", когда слышит звонкий смех напротив. — Юнги, это брокколи! — сквозь смех удается произнести Чимину, у того даже слезы на глазах выступили — ты что никогда брокколи не видел? — Брок...что? Только не говори мне, что ЭТО можно есть? — он мечется взглядом от тарелки к Паку и обратно, останавливаясь в итоге на парне, и скептически складывает руки на груди. — Да, это вкусно и очень полезно, попробуй! Чимин подхватывает палочками с тарелки одно соцветие и подносит к плотно сжатым губам старшего. Тот отворачивается в сторону и демонстративно морщится. — Хен, ты как ребенок, честное слово. — Да это же гребаные деревья в миниатюре. Разве это нормально? Может ты еще и деревья ешь, а? Пак Чимин? — Юнги, ты не будешь строить свою аргументацию, ссылаясь на подобное. Это глупо. — Глупо употреблять в пищу то, что даже не похоже на еду. Деревья не съедобны и ты знаешь об этом. Они испепеляют друг друга взглядом. Юнги не принципиален в вопросах еды, нет. Ему давно бы следовало заткнуться и приступить к своему стейку. К жирному сочному, восхитительному стейку из мраморной говядины. Пище настоящих ценителей. Какого черта они вообще застряли на этом гастрономическом недоразумении, что кто-то осмелился именовать едой. Возможно этот сумасшедший просто никогда не пробовал мясо, Юнги должен быть снисходительным. Он готов к перемирию. — Хотя что еще я мог ожидать от любителя пиццы с ананасами — ну или почти готов. — Я думал, гавайская пицца для нас уже пройденный этап, ты съел три куска и сказал, что она неплоха! — Неплоха для пиццы с ананасами, но она даже близко не стояла с настоящей пиццей, той что с мясом и овощами, ну знаешь, пиццей для нормальных людей. — Какого черта, Юнги? Ты не можешь быть настолько не толерантным к гастрономическим меньшинствам. Мы имеем право добавлять в пиццу, все, что нам вздумается, это не делает нас хуже или лучше…. — Ладно-ладно — Мин поднимает руки в примирительном жесте — Кажется ты в шаге от того, чтобы основать новое активистское движение, я не планировал заходить так далеко, поэтому давай сюда свои кусты, я готов рискнуть жизнью, чтобы уберечь человечество от рождения нового вида шовинизма. Чимин улыбается так, будто действительно что-то выиграл. А Юнги про себя отмечает, что кажется готов есть землю, если это делает Чимина таким счастливым. Но вот перед его лицом снова оказывается эта зеленая хрень… — Сначала ты — он щурит глаза, чтобы выглядеть как можно более подозрительным — Я должен убедиться, что тут нет никакого подвоха. Ну знаешь, как в "Шреке", когда он начал есть суп, а это оказалась вода для мытья рук. Вдруг ты меня тоже мылом каким-нибудь накормить пытаешься. Пак фыркает, закатывая глаза. Это не должно быть очаровательным. Но Юнги, привык, он не удивляется, просто воспринимает как должное, что в его личном словаре напротив слова "очарование" стоит лицо Пак Чимина, и напротив слова "милый", и "прелестный", неважно. — Да пожалуйста! — Блондин медленно и особо тщательно пережевывает капусту, смотря с вызовом прямо в глаза напротив. Напротив слова "вредный" кстати он тоже есть. — Окей. Юнги сам крадет с тарелки прямо руками одну штуку, отправляя себе в рот и тщательно пережевывая с видом серьезного кулинарного критика. — Знаешь, ладно, это не так уж и пло… Но он не успевает договорить, поскольку периферийным зрением замечает, как кто-то за соседним столиком снимает их на телефон. Чимин уже почти поворачивает голову, чтобы посмотреть, что так отвлекло Юнги, но тот не дает это сделать. — Стой, не оборачивайся, делай вид, что ешь, а я проверю обстановку. Мин слегка приподнимается и замечает множество взглядов, прикованных к ним, а также двух официанток, что с широкими улыбками и телефонами в руках направляются в их сторону. Дело дрянь. На обдумывание ситуации времени нет, поэтому Юнги медленно, чтобы это выглядело как можно более непринужденно, поднимается и, не обращая внимания на ошарашенный взгляд Чимина, берет его под руку и ведет в сторону выхода. Со всех сторон слышны перешептывания и щелчки камер. — Эй, вы не заплатили! И они резко срываются на бег. Юнги перехватывает маленькую ладошку Чимина и тянет того за собой, вместе они выбегают на центральную улицу и, маневрирую между прохожими, коих в выходной день было немалое количество, бросаются куда глаза глядят. Юнги на самом деле даже не знает преследует ли их вообще кто-то, он действует на уровне инстинктов, что кричат ему спрятать Пак Чимина как можно дальше от любопытных глаз, нагло присвоить его себе и ни с кем никогда не делиться. Но долго так продолжаться не может, он уже чувствует, что скоро выдохнется, поэтому они несколько раз ныряют в переулки подальше от людных улиц, прежде чем наконец остановиться. Упершись в дрожащие колени и тяжело дыша, Юнги поворачивается к Чимину. — Ты как? — сквозь свист и хрип вымучивает из себя музыкант. В ответ получая лишь заливистый смех. Чимин ни на йоту не выглядит уставшим, даже не покраснел, в то время как с Юнги пот градом сыплется, гребаный Усейн Болт. — Хен — задыхаясь от смеха говорит Чимин — Что ты там устроил, мы же даже не заплатили. — Да плевать — Юнги все еще пытается не выкашлять свои легкие — все равно еда у них отстойная, а персонал нетактичный. Они это заслужили. — Получается все, вечер окончен? — уже тише добавляет светловолосый. — Как бы не так, малыш — Юнги наконец выпрямляется и легонько щелкает Чимина по носу, на что тот очаровательно хмурится — Это не будет считаться свиданием, если мы ничего не ели. — А у нас свидание? — Только если ты этого хочешь — говорит Юнги, но не дожидаясь ответа берет парня за руку и ведет в сторону Макдоналдса, что мигал яркой вывеской через дорогу.

***

Не желая лишний раз светиться и привлекать к себе внимание, было принято решение взять еду с собой и расположиться в старом безлюдном парке неподалеку. И вот, сидя в тусклом свете фонарей, Юнги с трудом сдерживал улыбку, глядя на Чимина, что сидел в своем шикарном вечернем костюме и идеальной укладкой на этой обшарпанной скамейке с полным пакетом фастфуда и с неподдельным удовольствием ел огромный сочный бургер, что с трудом помещался в его аккуратных ручках. Лицо парня уже все было в соусе, но даже так он выглядел восхитительно. Самый настоящий ангел. — Вот это действительно вкусно, не то, что твои овощи-мутанты — не удерживается от подколки Мин. — Ты кажется говорил, что они не так уж плохи, ну знаешь, перед тем, как решил сбежать не заплатив. Юнги закатывает глаза. Кажется теперь ему этот случай будут до конца жизни припоминать. — Возможно и неплохи, но согласись, они ни в какое сравнение не идут с этим — он кивает на их пакеты. Чимин смотрит на своей недоеденный бургер и грустно вздыхает. — Я даже не помню, когда в последний раз ходил в Макдоналдс или вот так просто ел, сидя в парке и не беспокоясь о том, что меня могут заметить. И Юнги всерьез задумывается, каково это, когда за каждым твоим шагом наблюдают сотни тысяч глаз и фотообъективов. Ты постоянно должен следить за тем, как ты выглядишь, как ведешь себя и что говоришь. Стоит где-то совершить ошибку, и это обсуждает уже весь интернет. Ты всегда под прицелом и должен быть безупречным. Юнги даже представить себе не может, какое это давление. Раньше он думал, что Чимин должен быть счастлив, ведь у него столько денег и возможностей, столько людей по всей Азии хотят заполучить его внимание, но парень не выглядит счастливым, скорее совсем наоборот. И это заставляет сердце Юнги сжиматься в невыносимой тоске, особенно когда он вспоминает, что все моменты, когда Чимин по-настоящему искренне улыбался, никогда не были связаны с его статусом или деньгами. Это было, когда он впервые сыграл сложную композицию без ошибок, или когда зацвели его любимые пионы, или когда Юнги играл для него. — Быть популярным так тяжело, да? — уже и так зная ответ, зачем то спрашивает Мин. — Юнги, скажи, я же могу тебе доверять, правда? Чимин смотрит ему прямо в глаза, и тот видит, как в них плещется одиночество вперемешку с тоской таких невообразимых размеров, что Юнги невольно задается вопросом, как этот хрупкий мальчишка сам справлялся все это время без чьей-либо помощи? — Конечно, Чимини, ты всегда можешь мне доверять. Но Чимин отводит взгляд, и Юнги понимает — не верит. А еще он понимает, что ему просто жизненно необходимо сейчас, чтобы парень услышал его и доверился, чтобы он знал, что у него в этом мире есть хоть один человек, который на все готов ради него. Он аккуратно разворачивает за подбородок лицо Чимина к себе, но не выдерживает взгляда, что вот-вот готов пролиться слезами, поэтому стискивает парня в объятиях и шепчет тому в самое ухо — Мы не так давно знакомы, но ты самое чудесное, что было и есть в моей жизни. Моя муза. Мое вдохновение. Я прошу тебя поверь мне, слышишь? Я всегда буду рядом и не подведу тебя. Хен все сделает для того, чтобы ты был счастлив. Он отстраняет от себя Чимина, чтобы взглянуть ему в глаза и видит, как несколько слезинок все же не выдержали и запутались в ресничках младшего. Он аккуратно, самыми подушечками пальцев, стирает их, прислоняясь к его лбу своим. — Чимини, ты веришь мне? — шепчет на грани слышимости. — Да, хен, я верю тебе. И когда до губ напротив остались считанные миллиметры, их обрывает звонок на телефоне Чимина. — Это Сокджин, говорит, что пора возвращаться. Юнги на это кивает, пытаясь привести себя в чувства. Он только что обещал Чимину сделать его счастливым, а сам готов позорно разрыдаться от горечи, что пропитала его грудную клетку за парня. — Хен, а ты что ради меня готов даже гавайскую пиццу есть до конца жизни? — легко толкая в плечо лукаво улыбается Чимин. — О, да вы оказывается страшный человек, Пак Чимин. Но если мои страдания сделают тебя счастливым, то так и быть, я готов пойти на это. Чимин в ответ лишь ехидно хихикает. — Пойдем, я посажу тебя на такси.