cherries.

тяжелый, густой воздух заполняет легкие. вязкий хвойный запах сосновых стен чуть покалывает в ноздрях. душно. пот холодком выступает на коже, от нехватки кислорода сводит пальцы ног. феликс ерзает на месте, расправляя прилипшую к телу футболку. он не двигался, кажется, пару часов, привычно упиваясь прочтением очередного фанфика. где-то сбоку фонит телевизор, разноцветно моргая и освещая мягкие изгибы лица. грудь распирает от давления, розововолосый юноша откладывает телефон в сторону, поднимаясь с дивана, и сладко потягивается, чуть кряхтя от приятного ощущения разминающихся мышц. глубоко за полночь. все взрослые уехали, а потому можно было со спокойной душой засидеться в гостиной до ночи. вариант безудержной тусовки с кучей алкоголя и громкой музыки коробил енбока до ломоты в грудной клетке. настолько он ненавидел все эти американские замашки, почему-то считавшиеся модными и крутыми среди подростков. нет, ли не такой. его розовая комната с плакатами твайс, куча пушистых свитеров в шкафу, в каждом из которых поместилось бы два таких же феликса, и бесконечная любовь ко всему блестящему и милому говорили сами за себя. не долго думая, ли направляется к балкону, распахивая стеклянные двери, в лицо тут же ударяет свежий ночной воздух. феликс нежится под потоком прохлады, свободно вдыхая полной грудью. лето выдалось жарким, но ветреным и без комаров. идеальное, в общем, лето. и дело не в комарах. лишь выглядывая на улицу, феликс замечает темный силуэт на террасе и не удивляется особо. хенджин. именно их семьи сейчас вместе отрываются где-то там, без них. ли медленно направляется к блондину под характерный скрип деревянных половиц. опускаясь рядом с ним на ступеньку, младший коротко оглядывает хвана, не обратившего на него никакого должного внимания. в руках чашка черешни, на затылке маленький хвостик, в ушах эйрподсы. так вот если феликса легко можно было спутать с ангелочком, затерявшемся среди людей, то хенджин уже давно заправлял нижним миром и ни капли этого не скрывал. так как же эта парочка могла оставаться лучшими друзьями(?) друг для друга с самого детства? этот мистер «тебе-пизда» одним своим видом внушал страх в любого, кто хоть мало-мальски ценит жизнь; а над маленьким енбоком всего лишь стали издеваться еще в средней школе за его веснушки и давнее поклонение розовому цвету. это продлилось не больше двух месяцев, когда хван застал его, рыдающего, в школьном туалете. с того дня ли обзавелся личным телохранителем, по сей день готовым заехать по ебалу за любой неправильный взгляд в сторону своего веснушчатого и пушистого. но в его глазах хенджин всегда представал зефиркой в шоколаде: снаружи — темный и неизвестный, лидер шайки местных хулиганов, амбассадор сбитых костяшек и всего черно-кожаного, главный герой эротических снов девочек-подростков, которые только и гонялись за блондином с надрывным «оппачка, я люблю тебя». но оппачка оставался холодной и неприступной стеной для всех. для всех, кроме феликса. только ему он позволял растапливать тот самый шоколад, обнажая что-то розовое и мягкое внутри него. только ли видел, как после учебы хенджин облачается в свой домашний лавандовый свитер с ламой и в тапочки с единорогами. только феликсу он мог рассказать все, что камнем лежит на душе, рыдая в теплую подушку под названием ли енбок. и да, только он обладал возможностью называть старшего «джинни». рядом с хваном хорошо. сам он большой, всегда теплый, можно в любое время зарыться в его объятия и не скоро их покинуть. еще вдобавок и защитит от всего на этом свете. как старший брат. только вот феликс давным-давно влюблен в него далеко не «по-братски». нет, не как та девчонка, бегающая за ним по пятам и пускающая слюни от каждого упоминания его имени. ликс просто тихо дрочит по ночам в своей розовой комнатке под свои совершенно не ангельские фантазии. идеально-розовые губы хвановы хочется целовать, а не глупо втыкать на них, пока в очередной раз обрабатываешь, разбитые. руки большие, венозные, красивые — чувствовать на своей талии при совершенно других обстоятельствах. хочется обнимать его, уютного, по утрам, шепча на ухо море нежных слов о любви, и зацеловывать заспанное лицо; и вообще, чтобы все наконец знали, что недоступный для них джинни принадлежит ему и только ему. ликс собственник ужасный, но ему совершенно не жаль. за городом хорошо. а ночью за городом еще лучше. в безмолвной тишине слышна лишь глухая музыка слева. феликс поворачивает голову, любуясь идеальной линией переносицы и губ, тускло освещенных лампами на террасе, тем, как рукава футболки плотно обтягивают накаченные мышцы плеч… продолжая вглядываться в темное ничего, джин лениво направляет ягоду прямиком в разомкнутые губы феликса. блять, он что, пялился на него с открытым ртом? парень непринужденно отворачивает голову, жуя чертову черешню и усмиряя стыд за самого себя. вкусно, блин. хочется еще. ли снова поворачивает голову, неожиданно встречаясь с влажными сверкающими глазами старшего, исследующими его лицо. сердце ускоряется, но настолько привычно, что младший не обращает на это внимание. вдруг хван разрывает тишину, спешно выплевывая косточку куда-то в траву, вынимая один наушник и пихая феликсу в ухо. i’d love to hold you close tonight and always, i’d love to wake up next to you. слова на знакомом языке бьют прямо в мозг, он непонимающе смотрит сверху вниз во все те же, сейчас почему-то просящие глаза. тут же вспоминаются их совместные занятия английским каждую неделю, что настораживает еще больше. «хоть знает, че поют-то?..» они продолжают пялиться друг на друга, пока сердце в груди вытворяет такие кульбиты, что аж больно. be in the bed all day, bed all day, bed all day fucking in, fighting on. феликс шумно сглатывает, кончики ушей вспыхивают ярко-розовым, вдох выходит оборванным. знает. а в следующую секунду ли и вовсе задыхается, когда хенджин упирается лбом в его лоб. — енбок-и, ты совсем глупенький или притворяешься? — горячее дыхание опаляет губы, а «енбок-и» уже готов умереть от невозможного ощущения чужой близости. реальность совсем уходит из-под задницы, когда хван все же прижимается своими мягкими, чуть обветренными губами к феликсовым. прямо такими, как он себе по ночам фантазировал. когда ли последний раз целовался? правильно, никогда, и оба это знают. потому старший берет инициативу в свои губы, нежно сминая мягкую плоть и получая неумелый ответ. вкус кислой черешни и сладкого клубничного бальзама для губ, который хван так хотел сцеловать прямо с феликса каждый день раз, срывали к чертям все предохранители и разжигали внутри дикую жадность. жадность до этого мальчика и всего его естества. хенджин сажает взвизгнувшего феликса себе на колени, ибо так целовать удобнее. маленькие, почти детские ладошки ложатся на горячую шею, осмелевший младший льнет ближе и с не меньшим голодом отвечает на поцелуй. мокрый, быстрый язык хвана толкается меж пухлых губ, в безумстве эти двое бьются зубами, кусаются, руки гладят узкую спину, заставляя ли по-кошачьи выгибаться под ласками. металлический привкус разливается на языке, феликс тут же отстраняется, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд на чужих губах. на них, сильно порозовевших, влажных, чуть припухших, красуется два ощутимых укуса. младший спешит провести по ним, красивым, языком, слизывая красные капли, словно извиняясь. на что джин лишь усмехается и вампиром припадает к девственной шее. сдержанный, но такой сладкий для хена низкий стон вбивается в разум. феликсу и самому уже плохо от возбуждения, расплетает хвост, пальцы в длинные сивые волосы вплетает, сжимает в кулаках. к тому времени хенджин с громким чмоком отстраняется, любуясь багровым пятном, растянувшимся на пол шеи. его феликс. только его. но что же невинный енбок-и скажет родителям по их возвращении? оно и не важно сейчас. сейчас жарко сильно, хван снимает футболку и отбрасывает ее куда-то в сторону, наполовину оголяя тело и откидываясь на локти. младший смотрит вниз, на шесть выраженных напряженных кубиков пресса, жадно цепляется взглядом за каждый сантиметр идеальной кожи. нерешительно кладет ладошку и упивается ощущением рельефности и тепла, до этого момента ему недоступных. хенджин, вообще весь такой красивый до невозможности, почти лежит под ним, румяный от возбуждения, и ухмыляется. весь страх и смущение растворяются вместе с пониманием реальности. ли наклоняется к блондину, коротко мазнув губами по губам. — можно мне… — шепчет он и чуть трется пахом о чужой, срывая с уст хвана шипящий вздох. — ликси, — прикрыв глаза, старший подается бедрами сильнее, выбивая из феликса, кажется, всю душу. долго ждать не приходится: ли спускается вниз, попутно оставляя влажные узоры на идеальном теле и удобно устраиваясь между ног хвана. кладет свою маленькую ручку на огромный, почти каменный бугор, а хенджин лишь дышит тяжело и с пеленой перед глазами наблюдает за ним. ладони трясутся от волнения и нетерпения, пока ликс пытается расстегнуть ремень и ширинку. чувствует грубоватые пальцы на своей щеке, которая моментально заливается краской, ли прижимает подбородок к груди, пытаясь успокоить сердце. — не волнуйся так, солнце, все хорошо, — звучит опустившийся голос где-то сверху, вливаясь в уши, а дальше — по всему телу, забирая с собой волнение, успокаивая. незаметно улыбнувшись, феликс все же расправляется с джинсами, стягивая их вместе с бельем и кидая в сторону. в горле в одно мгновение пересыхает, но в ту же секунду рот наполняется слюной при виде возбужденного члена прямо перед лицом. ли колеблется, но желание прикоснуться, попробовать оказывается сильнее. феликс еле обхватывает орган одной рукой, а хенджин шипит, запрокидывает голову и бьется макушкой о деревянный пол. младший приближается, еще несколько секунд не решается на какие-либо действия, дыханием посылая хвану табуны мурашек, но наконец слизывает очередную каплю прозрачной смазки, размазывая остальное по всей длине. хенджин стонет тихо, подгибает пальцы на ногах и жмурится от ощущения теплой ладошки на своем члене. а феликс тем временем уже мягко посасывает головку, опуская голову все ниже и ниже. рвотный рефлекс позволяет взять хвана даже меньше чем наполовину. большой он не только с виду. ли двигается медленно, помогая себе рукой, чувствует языком каждую напряженную венку, пока хенджин хрипит, изнемогая от излишне неспешного темпа. младший ускоряется, когда слышит низкий одобрительный стон. голова ходит вверх-вниз все быстрее, а блондин извивается, чувствуя приближение разрядки. в самозабвении хван непроизвольно вскидывает бедра, но тут же одергивает себя, испугать боится. а у феликса что-то щелкает, когда член единожды вбивается в горло. желание быть оттраханным в рот внезапно до дрожи перекрывает весь разум, ли судорожно ищет ладонь хвана, впутывает пальцы в свои волосы, надавливает и умоляюще мычит, посылая приятную вибрацию, расслабляя глотку. хенджину все катушки сносит от такого феликса, он осторожно давит, чувствуя, как член туго входит в узкое горло. младший давится, но сам же насаживается сильнее, до конца. хвана едва ли не трясет, когда ликс совершает первые толчки, жмурится, пытается глотнуть, сжимая джина еще сильнее. тот наконец стонет громко, давая феликсу расслышать все нотки своего хрипловатого голоса. хван начинает коротко подергивать бедрами навстречу, смелее надавливая на розовый затылок. а у ли скулы ноют, глотка болит, слезы хлещут из глаз из-за того же рефлекса, но так все нужно сейчас, будто в этом есть его самая большая потребность. он больной. больной хваном, и это неизлечимо. хенджин почти вдалбливается в феликсов рот, когда чувствует — его кроет. ли везде, его слишком много, слишком невыносимо. кто вообще мог представить, что этот маленький мальчик-ангелочек может прямо сейчас отсасывать ему как последняя шлюха? джина выгибает, трясет, разрывает изнутри. пряди короткие между пальцев сжимает, сдвигает брови к переносице и рычит — рычит громко, протяжно, чтобы младший знал, как ему чертовски с ним хорошо. а младший знает хотя бы по тому, как член ритмично сокращается в горле, как теплая вязкая жидкость разливается там же, заставляя феликса резко отстраниться, а затем вылизать все начисто, довести рукой до полного исступления и собрать губами еще пару горьковатых капель. пока хван в своей собственной вселенной развлекается, ли стягивает футболку, заодно прихватывая свободные домашние штаны без белья под ними. в паху ноет до боли, феликс котом льнет к хенджину, пока тот еле принимает вертикальное положение. садится ему на колено, улыбается и ловит усталую улыбку в ответ. возбужденный член случайно задевает бедро, посылая электричество по затылку. феликс стонет, голову чуть отворачивает, но действие повторяет, бесстыдно начиная тереться о хванову кожу. а тот язык прикусывает, поворачивает лицо младшего к себе, большим пальцем стирает слезы и остатки спермы в уголке губ и направляет его прямо между них. а ли и не сопротивляется, принимает палец, сосет с жадностью, пока членом продолжает ласкаться о скользкое от его же смазки бедро. хенджин палец вынимает, заменяя на свои губы, руку вниз опускает и почти сразу входит, выбивая из младшего томное «ох». продвигается глубже, находя набухший чувствительный комочек, надавливая прямо на него, пока феликса ломает. пальцы у старшего длинные, жилистые. ему бы на инструменте каком-нибудь играть, а не на нервах феликса. от непривычных ощущений он стонет неестественно высоко, жмется к хену еще сильнее, кусает за губу. а тот продолжает давить на простату, отчего ликс трется быстрее, волна оргазма подступает под самое горло. — не кончай, — шепчет хван на ухо, второй рукой царапая соски, будто специально. а феликсу от этого ни разу не легче. — я не могу, — тихо хнычет он, отрывисто вбиваясь в хенджиново бедро. — можешь, котенок, — феликс сжимается весь, пытаясь задержать разрядку, чувствует крепкое кольцо из пальцев у основания члена — помогает, если честно. он останавливается, свои бедра уже затекли, еще и кончить не дают. младший снова целует в губы, как вдруг чувствует руку. его. хвана. руку. на своем. мать его. члене. теплая ладонь с влажным звуком быстро ходит по всей длине, а феликс от одной мысли-то об этом готов биться в экстазе, а тут… палец второй руки снова давит на чувствительную точку, окончательно убивая надежду на самоконтроль. ликс пытается, изо всех сил пытается держаться, но никакие отвратительные мысли в ватную голову не лезут, он весь здесь и сейчас, бедра дрожат, как вдруг слышит в самое ухо: — кончай, сладкий, — и все. феликс, кажется, перестает существовать. его бьет в сильнейшем оргазме, колотит всего, стон срывается на крик, сперма обильно пачкает живот и руку старшего. хенджин прижимает ликса к себе, пока того все еще чуть потряхивает. они ложатся на деревянный пол, оба уставшие до невозможности, пытаются переварить, что вообще произошло. — джинни-хен, — глухо в изгиб шеи слышится. — м? — ты мне нравишься, — шепчет феликс, вдыхая родной запах и почти засыпая. — а я тебя люблю, — обнимает крепче, целует в розовую макушку и улыбается уголками чуть саднящих губ. i’d love to hold you close tonight and always, i’d love to wake up next to you. только сейчас вспоминают о наушниках, в которых уже черт знает какой раз играет одна и та же песня. за городом хорошо. а ночью за городом еще лучше.