возвращение
11 октября 2020 г., 00:33
«Эти люди стоят у меня в голове, кто по пояс в земле, кто по плечи в рыжей траве, кто по маковку в смерти, кто в победе своей — без следа. Эти люди не скоро оставят меня навсегда»
Квартира пахнет старьем, чуть гнилостный сладковатый запах неприятно оседает в горле. Квартира пахнет пылью, одиночеством и чем-то больничным. Она совершенно не пахнет его детством. Сергей стоит посреди темного, узкого, как ущелье, коридора и растерянно думает, что нужно было послушать Катрин и нанять для уборки специально обученных людей, а не приезжать для этого самому. Он вздыхает, кидает сумку на пол и выходит из этой затхлости. Щурится от солнца, бьющего в огромное окно парадной, и думает, что ближайшие дни будут очень длинными. В кафе через пару домов заказывает кофе и виски. Официантка смотрит на него заинтересовано, то ли из-за интонаций, которые, как ни старайся, далеки от русских, то ли из-за того, что на часах только десять утра, а он уже к алкоголю прикладывается. Лёд позвякивает в стакане, когда он берет его и делает глоток. «За тебя, бабуль» говорит мысленно и видит, как бабушка улыбается, морщины от глаз ползут по щекам, солнце блестит на седых, коротко стриженных волосах. Она бы обязательно сказала, что все это баловство. Сама она предпочитала водку, хоть и пила редко. Он видит, как она по-деловому складывает полные руки на груди и рассматривает его с интересом и той любовью, которая всегда просачивалась даже через строгость и сведенные брови, сквозила в изучающем преподавательском прищуре и по-хорошему едких замечаниях. Красавцем вырос, говорит она, но есть ли что-то в этой красивой голове? А в этом сердце? Сергей обжигает рот виски и трет ладонью грудь, там вместо сердца булыжник и сейчас он ворочается, больно задевая ребра. Трубецкой подзывает официантку и просит повторить. Бабушка пила редко, зато курила, как подросток дорвавшийся до сигарет: много, жадно и с таким непередаваемым наслаждением, что маленький Сергей очень долго мечтал попробовать. Казалось, что в этих остро пахнущих пестрых упаковках заключён вкус всех любимых конфет. Вот только реальность разочаровала, разодрав горло вкусом земли, и Сергей долго заходился кашлем, пытаясь от него избавиться. Бабушка, заставшая его за этим занятием, лишь насмешливо вздернула брови и спросила: «Ещё сигаретку?». Трубецкой отчаянно замотал головой, а бабушка кивнула: «И правильно. Надеюсь, в следующий раз ты потащишь эту гадость в рот, когда сам на нее заработаешь» и с наслаждением прикурила. А ещё, как всегда, оказалась права. Следующую попытку закурить, на этот раз успешную, Сергей предпринял на первом курсе универа. Универ, первые, заработанные переводом деньги, ощущение того, что он заебись какой взрослый и независимый. Первое самостоятельно купленное пальто, белые рубашки, ноутбук и сигарета, как завершающий штрих. Бабушка только улыбалась, на него глядя, и иногда сигареты стреляла. Трубецкой будто слышит это ее: «Серж, дай старушке отравиться», опять залпом выпивает виски и жалеет, что бросил. Потому что сейчас все, что от бабушки осталось — это холмик земли на кладбище рядом с дедушкой и большая квартира, бывшая коммуналка с головокружительно высокими потолками и длинным коридором, который Сергею в детстве казался бесконечным, а шкаф, стоящий в самом конце, пугал и манил одновременно. Сейчас же он открывает скрипучую рассохшуюся дверь, и вместо монстра на него вываливаются старые тряпки, жёлтые газеты, жизненная труха, десятки прожитых лет. Ожидаемо, ведь Сергей — взрослый мальчик, и знает, что монстры живут не в шкафах, но все равно немного разочаровывающе. Трубецкой, усмехаясь, сгружает стопку газет в большой черный пакет и, засучив рукава свитера — в пустовавшей несколько месяцев квартире холодно — приступает к разбору завалов. Квартира, как место раскопок, и Сергей планирует ее разобрать слой за слоем. Шкаф в коридоре захвачен макулатурой, пожелтевшей, крошащейся в руках бумагой газет и советских журналов, и старыми дедушкиными и бабушкиными пальто, тяжёлыми и пахнущими нафталином. Они висят на вешалках плотно, похожие на солдат, дышащих друг другу в затылок. Трубецкой складывает их аккуратно стопкой и размышляет, можно ли найти в Питере баки для одежды. И если нет, то куда в таком случае одежду можно сдать. И дело даже не в осознанности и экологическом мышлении, а в том, что хочется знать, что эти вещи продолжат жить. Что эта чуть потёртая ткань будет так же согревать кого-то, как согревала бабушку. Эта мысль не смиряет с отсутствием человека, с невозможностью поговорить, обнять и сделать сотню и одну глупость, которую всегда делали вместе, но придает происходящему немного смысла. А смыслов у Трубецкого нынче катастрофическая нехватка. Пальто отправляются в отдельный пакет, а Сергей переключается на антресоли. Когда он возвращается от мусорки, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, в парадной на подоконнике кто-то сидит. Солнце подсвечивает русые кудри и острый кадык, когда этот кто-то откидывает голову и выдыхает дым в потолок. Знакомость жеста неожиданно остро колет сердце. — Кондратий? — парень, курящий на подоконнике, вздрагивает и смотрит на Сергея испуганно — Рылеев! Тот брови хмурит — все так же, как десяток лет назад — и выдыхает: — Трубецкой? Сергей пережидает неожиданно сильный и совершенно неуместный порыв его обнять и просто садится на подоконник. — Да, — подтверждает и рассматривает человека, которого не видел десять лет. Десять лет, заостривших его скулы и добавивших морщин к глазам, но совершенно не изменивших самих глаз: все так же матово поблескивающих любопытством и изумлением. Кондратий их щурит, рассматривая Сергея в ответ, тушит сигарету в консервной банке, заменяющей пепельницу и спрашивает: — Какими судьбами? — Квартиру продать. Рылеев кивает и выдыхает тихо. — Соболезную, — говорит. Сергей как всегда в таких случаях дёргает плечом и бормочет «спасибо». Идиотский ритуал с идиотской формулировкой, придуманный для того, чтобы одним людям было легче проявлять сочувствие, а другим его принимать. Полезная штука, когда горе съедает все силы, но это же не его вариант, верно? Кондратий тем временем смотрит на него с жалостью, чуть наклонив голову, и добавляет: — Я был на похоронах. Ответить Трубецкому не дают, потому что дверь квартиры, расположенной рядом с его — квартиры Кондратия — распахивается, ударяясь о стену, и из нее вываливаются шумная серая масса: хмурые мужики в форме, с оружием и пара-другая людей в штатском с папками и презрительными минами. Рылеев огромными глазами, вытянувшись струной, наблюдает, как все это с грохотом прокатывается по лестнице мимо них. Один в гражданском, отличающийся отсутствием пиджака и презрения на лице, останавливается и берет пачку сигарет, лежащую на подоконнике. — Они ничего не нашли, — говорит, вытягивая сигарету. Кондратий ломко смеётся. — Ничего не подкинули, ты хочешь сказать. Мужчина усмехается и кивает, прикуривает, все так же напряжённо глядя на Рылеева: — Пока они от тебя отстанут, — говорит и вдруг обращает внимание на Трубецкого. В глазах вопрос, а Рылеев словно только сейчас выпадает в реальность. — Сергей Трубецкой, мой сосед, — представляет — Сергей Муравьев-Апостол, мой друг. Мозг опять совершенно неуместно пытается понять значение слова «друг», а Сергей руку протягивает. Рукопожатие выходит крепким, а взгляд у тезки цепкий и сканирующий. Кондратий рукой взмахивает, говорит: — Продолжай. — В общем, на время они от тебя отстанут, но пару-другую недель лучше не высовывайся. Пока мы ещё адвокатов не найдем. После того, как Каховский с Оболенским ушли, я зашиваюсь и меня на всех просто не хватает. Поэтому пока временно затихни, ладно? Он вынуждает Кондратия в глаза посмотреть и кивнуть. Тот делает это неохотно, губы кусает и несмотря на задолбаность и усталость, выглядит на самом деле так, будто готов прямо сейчас в огонь и воду, но никак не затихнуть. Сергей с каким-то восхищением — ведь столько лет прошло! — узнает знакомую складку между бровей и напряжённую линию челюсти. В их детстве это заканчивалось тем, что кого-то из них, а чаще обоих, бабушка вызывала на серьезный разговор или, что случалось значительно реже, мать Кондратия кричала слезливо, отчитывала и грозила самыми жуткими наказаниями. Сергей тогда от этих ее криков готов был сквозь землю провалиться, Кондратий же стоял угрюмо, сверля взглядом доски паркета, и даже кивал согласно, вот только продолжал гнуть свою линию: писать на доске объявлений о том, что это сосед Аркашка, алкоголик с первого этажа, выкинул из подъезда кошку Глашку — всеобщую любимицу, сцепляться с пацанами из соседнего двора, потому что те требовали с первоклашек оплату за проход по их территории. Кондратия ничто не могло свернуть с пути тогда и сейчас, похоже, тоже. Вот только соперники сейчас у Рылеева, судя по параду, который лицезрел Трубецкой, куда опасней дворовой шпаны. Муравьев-Апостол тушит сигарету. — Не хочешь ко мне поехать? — спрашивает Кондратия. — У тебя сейчас такой бедлам, мне кажется, тебе сегодня лучше его не видеть. И не быть одному. Кондратий улыбается — Все нормально, — говорит. — Иди. Сергей какое-то время разглядывает его и кивает. Кивает Трубецкому и уходит. Повисает тишина, в которой четко слышен щелчок зажигалки, когда Кондратий прикуривает очередную сигарету. Предлагает Трубецкому, но тот, бросив пару лет назад, отказывается, замечает, как пальцы, чиркающие колёсиком зажигалки, дрожат. — Ничего не меняется, да, Кондратий? — спрашивает, ухмыляясь. Рылеев брови удивлённо приподнимает — Что на этот раз? Лозунги на стенах подъезда или облитый водой сосед-алкоголик? Кондратий на несколько секунд зависает, а затем смеётся. Громко, откидывая голову, и, слыша этот смех, Сергей думает, что он, как и глаза, не изменился ни капли. И какое-то время кажется, что они оба ни черта не изменились, когда сидят и вспоминают истории из прошлого, то и дело хохоча во все горло. Но в конце концов истории заканчиваются, смех затихает, а Трубецкой снова возвращается к разбору завалов. В этот раз местом раскопок становятся буфеты в гостиной, и под звон запыленных бокалов, когда он складывает их в коробки, возникает одно из первых воспоминаний, такое полустертое, что даже уверенности нет, что это не игра воображения, что это и правда было. Новый год, накрытый стол. Ещё живой дед. И бабушка, конечно, тоже жива. Молодая мама смеётся и танцует с отцом между ёлкой и столом, а сам Сергей тянет руки к бокалу шампанского, привстает на цыпочки, заворожённый тем, как свет люстры и ёлочных гирлянд играет в хрустальных гранях. Кажется, он тогда его уронил, разлив шампанское на праздничную скатерть, но прилетело ли ему за это, в памяти не сохранилось. Зато сохранилось то, как иногда по ночам он пробирался по темному коридору в туалет, а на кухне, за высокой дверью с витражным стеклом, шумели, спорили, смеялись родители и их друзья. Сейчас Трубецкой наливает чай, оглядывая небольшое кухонное помещение, и удивляется, как они все здесь помещались. Витраж в двери раскрашивает пол коридора цветными пятнами и подмигивает дырами на месте пары выпавших стекол. Воспоминания, как кроличья нора, в которую Трубецкой падает. Когда достает дедовскую шахматную доску, чуть потрескавшуюся, но по-прежнему добротную. Сергей открывает ее и разглядывает черные и белые фигуры, тоже деревянные. Оглаживает пальцем морду коня, пересчитывает. Все фигуры на месте, и от этого почему-то под ребрами теплеет. Сергей раскладывает доску на столе и зачем-то расставляет всех участников игры. В Лондоне у него есть шахматы. Подарок Катрин — дорогущий и такой дизайнерский, что не сразу можно понять, где ладьи, а где короли с королевами, пешки же похоже на сперматозоиды. Сергей делает первый ход и вспоминает деда. Как тот учил его играть, нетерпеливо взмахивая руками, когда Трубецкой чего-то не понимал, и довольно смеясь, когда Сергей впервые у него выиграл. А потом он умер. Потом родители Сергея уехали в Англию. И они остались вдвоем: Сергей и бабушка. Когда Трубецкой относит очередную партию пакетов на мусорку, на улице уже сумерки, а Рылеев все так же сидит на подоконнике. На обратном пути Сергей забегает в продуктовый, потому что есть хочется зверски, но ещё больше хочется выпить. Пакет оттягивает руку, когда он останавливается на площадке рядом с Кондратием. Тот смотрит на Трубецкого, и в тусклом подъездном свете его глаза кажутся совсем черными. И непонятно, свет ли винить в этих тенях под глазами или усталость. Рылеев улыбается уголками губ, когда Сергей констатирует очевидное: «Ты все ещё здесь» и дёргает плечами. А Трубецкой понимает, что он не хочет возвращаться в собственную квартиру, что его и правда пугает устроенный бардак, вот только он никогда в этом не признается. Господи, и это ни черта в нем не изменилось! Как в школьные времена, когда они смотрели ужастики, и после Кондратий боялся оставаться в своей квартире один, но и виду не подавал, просто придумывал сотню и один предлог, чтобы Сергей остался. Позже предлоги стали не нужны, а фильмы ужасов перестали пугать. Трубецкому тогда казалось, что Рылеев бесстрашный, как чертов супер герой, вот только он ошибался. Теперь то Сергей знает, что каждый чего-то да боится. Кондратий сейчас, например, оказаться в своей раскуроченной квартире. Трубецкой улыбается. — Составь мне компанию, — говорит, дёргая пакетом, и бутылка виски приятно звякает о бутылки минералки. — Не привык быть в этой квартире один. Кондратий улыбается в ответ, тушит сигарету и соскальзывает с подоконника. На кухне щурится от света лампочки, прикрытой абажуром. Сергей первым делом достает из пакета бутылку виски и щедро плещет его в граненный стакан и чашку с цветочным рисунком, протягивает стакан Кондратию. — За Марию Федоровну, — говорит Рылеев, и Трубецкой согласно дёргает головой, выпивает залпом и пару секунд пережидает, пока в горле перестанет жечь, а булыжник под ребрами успокоится. Смотрит, как Кондратий опрокидывает стакан и даже не морщится, но краснеет щеками. — Голодный? — интересуется Сергей. — Спагетти будешь? — уточняет, Рылеев кивает и усмехается. — Если только они не будут как те макароны по-флотски, которые мы с тобой ели, когда Марьфедоровна на одну из своих конференций уехала. Какой это класс был? Девятый? Десятый? Трубецкой смеется, вспоминая склизкое и дико пересоленное нечто, которое совершенно не было похоже на что-то съедобное. — Да, нужно иметь большой талант, чтобы испортить макароны по-флотски, но честно, с тех пор я многому научился. Правда, выпечка по-прежнему не моя сильная сторона. — О твои пироги по-прежнему можно сломать зубы? — с совершенной невинной физиономией интересуется Кондратий, и Сергей от возмущения чуть не расплескивает виски, который опять разливает в их странную тару. — Эй, попрошу. Это не я бухнул тонну соды в тесто. Кондратий смеется и поднимает стакан. «За наши охуенные кулинарные способности» — говорит, и они чокаются. Сергей делает глоток и, продолжая доставать из пакета продукты, думает, что справедливости ради, в дни их общения Рылеев был куда лучше в готовке, чем он. Оно и не удивительно, ведь большую часть времени его мать пропадала неизвестно где, и тот был предоставлен сам себе. Что по большей части Кондратия вполне устраивало. Сергей заливает воду в кастрюлю и интересуется: — А помнишь ту историю, когда мы чуть не сожгли твою кухню? — Ту, когда мы пытались сделать петарды в домашних условиях? — Трубецкой кивает, и они оба смеются. И так помещение постепенно наполняется историями и смехом. Они с Кондратием выуживают воспоминание за воспоминанием, ведя раскопки своей памяти. Складывают события в слова, выкладывают их на кухонный стол, и кухня вдруг перестает быть маленькой и холодной. Трубецкого впервые за этот бесконечный день отпускает. Рылеев, щурится довольно, сидя на стуле и вытянув ноги, и вспоминает, как в универе они вели войну против физрука, а булыжник под ребрами куда-то исчезает. Вместо него вдруг начинает трепыхаться мышца. Она глупо и сладко ноет каждый раз, как Кондратий смеется, и Трубецкой удивленно — такое забытое, странное, но приятное чувство — замирает. Вдруг переходит с прошлого в настоящее. — Ты сейчас где и кем работаешь? - интересуется. — Журналист. То тут, то там. — Как и хотел, не даешь сильным мира сего покоя? — Что-то вроде. Сергей гадает, не это ли причина сегодняшнего наплыва гостей в его квартиру, но им так хорошо, что напоминать об этом нет никакого желания, да и Кондратий не дает, сам спрашивает: — А ты в отцовской компании работаешь? — Трубецкой кивает — Марьфедоровна говорила. Она часто о тебе говорила, — и тут же, видимо, тоже, не желая затрагивать больную тему, ее переводит: — Семья? — Ты про жену и детей? Рылеев улыбается и делает глоток, кивает. — Нет, — и не сообщает про Катрин, ведь про невесту Кондратий не спрашивал. Голос в голове тут же начинает зудеть про изворотливость, и Сергей глушит его хорошим глотком виски. — А у тебя есть кто-нибудь? Кондратий голову на бок склоняет и улыбается, щурится и смотрит на Трубецкого так пристально, будто от того, что он там на его лице разглядит, зависит его ответ. Сергей снова хватается за чашку и прикрывается ею, как щитом. — Никого постоянного, — отвечает наконец Кондратий, и Трубецкой почему-то рад это слышать. От выпитого его неминуемо ведет, и именно алкоголь он винит в том, что безбожно на Кондратия залипает. На то, как блестят его волосы в свете лампы, и как дергается кадык, когда Рылеев пьет, как морщины ползут по щекам от смеха и не исчезают в уголках глаз, даже когда Кондратий перестает смеяться. Нынешний Рылеев спокойней, чем тот, что остался в сережиной памяти. Чуть суше и острее. Непривычная скупость жестов и незнакомые тени на щеках, но в запале он ершит волосы все так же, как и десять лет назад, и губы облизывает быстро, будто волнуется. Вот только с чего ему волноваться на этой кухне с Трубецким? Они говорят-говорят, будто пытаются восполнить все десять лет необщения, и Трубецкой понимает, что на дворе уже ночь, только когда Кондратий зевает, и он бросает взгляд на часы. Стрелки подползают к трем, и Сергей, как по команде чувствует весь бесконечный день, наваливающийся на плечи и заливающий виски чугуном. Кондратий тоже вдруг резко кажется сонным и уставшим, и Трубецкой говорит: — Пойдем, постелю тебе на диване в кабинете. — Он еще жив? — удивляется Рылеев — Помнится, мы его с тобой сломали. — Ба отдавала в реставрацию, кажется, — говорит Сергей и встряхивает головой, пытаясь отогнать воспоминания о процессе поломки. Слава богу, усталость дает о себе знать, и картинки прошлого исчезают так же быстро, как и появились. Постельное белье, купленное сегодня, пахнет свежестью и шелестит как бумага, когда Трубецкой расстилает его на черную кожаную поверхность дивана, в то время, как Рылеев рассматривает корешки книг за пыльным стеклом. Проводит по нему пальцами, будто боясь открыть дверцу и прикоснуться к самим книгам. — Лет пять тут не был, а восторг от них такой же, как тогда, когда увидел в первый раз, — выдыхает. — Что будешь с ними делать? — спрашивает, и глаза при этом так блестят, что Сергей не может ответит ничего кроме: — Хочешь, забирай. Все. Брови Кондратия удивленно взлетают, а улыбка становится совершенно невыносимой. — Заберу, — говорит он, будто угрожает. — Придется под них купить стеллажи, но я заберу. — и добавляет — Спасибо. В глаза при этом смотрит, и Сергею приходится приложить усилие, чтобы вспомнить, что уже ночь, и они собирались спать, приходится постараться, чтоб отвести взгляд и буркнуть, пялясь на застеленный диван: — Не за что, — и с какой-то зашкаливающей неловкостью пожелать спокойной ночи. Вот только ночь на спокойную никак не тянет. Не смотря на усталость, Сергей никак не может заснуть, будто прошлое, что весь сегодняшний день дышало в затылок, наваливается сверху, давит всей своей массой лет, не дает вздохнуть, и Трубецкой вскакивает, дергает оконную створку, чтобы глотнуть прохладного воздуха. Дышит так загнанно, будто он до этого чертова окна пробежал не один километр, и резко разворачивается, когда слышит скрип паркета. В дверном проеме спальни стоит Рылеев. Он в одних трусах и футболке, и переступает босыми ногами, потому что по полу дует. Трубецкой сам чувствует этот сквозняк, но ему почему-то жарко. Хочется открыть окно шире, но Сергей не шевелится, просто наблюдает, как Кондратий к нему проходит. Его взгляд мечется от знакомо острых ключиц к коленкам и ступням, от непривычно жилистых рук с росчерками выпуклых вен к совершенно черным глазам. Лёгкие вдруг заполняются горячим паром, и Сергею приходится прокашляться, чтобы заставить себя говорить. — Кондраш, все в порядке? — спрашивает он, и севший голос выдает его с головой, а уменьшительно-ласкательное, такое забытое, но родное, сладко растекается по языку. Рылеев дёргает головой, говорит тихо: «В порядке» и подходит к нему совсем вплотную. Дышит размерено, пахнет виски, обдает теплом и, приподнявшись на носки, шепчет: — Просто хочу вспомнить, каково это — целовать тебя, — и целует. Горячие сухие губы, настойчивый язык. Сергей безотчетно подаётся навстречу. Сергей вспоминает и открывает новое: зубы прихватывающие нижнюю губу, выдох с тихим стоном, пальцы, впивающиеся в кудри на затылке. Сергей не понимает, что сам обхватывает Кондратия за талию и, откинувшись на подоконник, в себя вжимает. Кондратий по нему буквально распластывается, но поцелуя не прерывает, выдыхает шумно и довольно, вжимаясь пахом в пах, вздрагивает, когда Трубецкой руками под футболку забирается. Гладкая кожа под ладонями, зубы, остро кусающие подбородок. Сергей стонет и совсем теряется в этом всем, задыхается и просит: «Останься», когда Рылеев пытается отстраниться. Он замирает, в глаза Сергея смотрит, а у того в голове только одно — как же давно. Они целовались так давно, обнимали друг друга так давно, трогали — давно. И чувство, что он наконец-то вернулся домой — шатался где-то долго, бесконечно долго, невыносимо долго — и вот наконец-то вернулся домой — топит Трубецкого с головой, когда Кондратий улыбается и снова его целует.
