воспоминание
22 февраля 2021 г., 01:46
«Как тот — другой — трепещущий у школы, измятый весь, с пурпурной головой (да не измятый ты — лиловый ты, лиловый, вульгарный, страшный, черный, черный — мой!)»
Утро не особо радует погодой. Серый свет заливает кухню, в открытую форточку дует, и Сергей передёргивает плечами, жалея, что не натянул свитер. Захлопывает потрескавшуюся фрамугу, щелкает кнопкой чайника, но тот не реагирует. Несколько щелчков кнопкой, проверка провода и того, есть ли вообще электричество, приводят к выводу, что чайник сломался. Трубецкой матерится шепотом — без чашки чая с утра он зомби — и, порывшись в шкафах, выуживает на белый свет старого монстра со свистком, красного в белый горох. Сергей улыбается, вспоминая его истеричный свист, и наливает воду, поджигает конфорку и ставит чайник на плиту. Чайник начинает уютно шипеть, когда на кухне появляется Кондратий. Он полностью одет, но взлохмачен и зевает так душераздирающе, что хочется отправить его обратно в постель, но Сергей лишь тянет его за руку к себе и, обхватив ладонью затылок, целует. Рылеев мычит довольно и улыбается. Обвивает его талию руками, льнет телом к телу, и какое-то время они лениво и не спеша целуются, игнорируя закипающий чайник. Тот начинает с недовольного едва слышимого фырканья, которое очень быстро переходит в тихий свист, а тихий свист в свою очередь становится громким, очень громким. Когда же он срывается на невыносимый визг, Кондратий смеётся в поцелуй и отстраняется, толкает Трубецкого ладонью в грудь. — Такое чувство, что мы сейчас взлетим к чертям. Сергей смеётся и выпускает Рылеева из рук. Выключает чайник и спрашивает: «Чай будешь?». Кондратий кивает и устраивается с ногами на массивном стуле, втиснутом между столом и окном, и от этой его позы, от дурацкого свиста и того, как Сергей привычно тянется рукой к шкафчику, где раньше стоял чай, и, черт, он и правда до сих пор стоит там же в той же пестрой жестянке — из-за всего этого кажется, будто они вернулись на десять лет назад, и сейчас на кухню зайдет бабушка. Трубецкой по-дурацки дёргает головой, будто и правда надеется ее увидеть, но останавливается, цепляется за край столешницы и какое-то время дышит тяжело и ритмично, чтобы успокоить поднявшуюся со дна муть. Он не слышит, как Рылеев встаёт и подходит к нему, и вздрагивает, когда тот обхватывает его руками и вжимается в спину. Привстает, видимо, на носках, потому что когда он спрашивает: «Все хорошо?», его дыхание щекочет шею. Сергей сжимает его ладони ладонью, разворачивается и снова целует, на этот раз отчаянно и цепляя губы зубами. Трубецкой вжимает в себя Рылеева, с силой стискивая его плечи ладонями, и Рылеев отвечает так же мокро и голодно, втираясь телом в тело, собирая пальцами футболку на боках, царапая кожу под ней. И вот он уже сидит на столе, обхватывая Сережу ногами и тянет-тянет его на себя, больно сжимая волосы в горсти и выгибаясь навстречу. Это не их вчерашние медленные поцелуи и объятия, это уже что-то большее, что-то требующее стянуть всю одежду и прикоснуться кожей к коже, требующее раздвинуть ноги шире, вжаться до боли, укусить губу до крови. Сергей стонет громко, непроизвольно толкается бедрами и тонет, тонет в этом горячем, сумасшедшем, жадном. А потом выныривает из него, выдернутый звонком Рылеевского телефона. Он лежит на столе и отчаянно жужжит, повторяя фрагмент Марсельезы раз за разом. Не самое лучшее музыкальное сопровождение, и Трубецкой отрывается от Кондратия, дышит тяжело, но усмехается, «Возьми» — говорит и, господи, глаз отвести не может от того, как Рылеев осоловело хлопает ресницами и, кажется, совершенно не понимает, где он и что он. Трубецкому это льстит, а ещё сердце заходится, как сумасшедшее, и Сергей, чтоб его успокоить, делает пару шагов назад. Сумасшествие, это какое-то сумасшествие. Пальцы дрожат, а сердце, кажется, уже где-то в горле трепыхается. Рылеев наконец отвечает. Соскальзывает со стола и подходит к окну, зажимая телефон между ухом и плечом и поправляя задранный свитер и перекрученную футболку. Трубецкой отворачивается, чтоб не смотреть, но слышит радостное «привет», «да, все нормально. Со мной все правда нормально» и «прекращай», а следом смех. Трубецкой разливает наконец чай, ставит его на стол и старается не выглядеть сильно любопытным, но, видимо, это ему не особо удается, потому что Рылеев кладет трубку, и отвечает на незаданный вопрос: — Друзья. Интересуются, как я тут. — И как ты тут? Кондратий расплывается в улыбке и подходит к Сергею вплотную, ведёт носом по шее и выдыхает в губы: — Я прекрасно. Трубецкого нежностью прошивает до самого горла и он снова Кондратия целует. Скользит языком в рот, а затем, обхватив ладонями лицо, легко целует скулы и вздрагивающие веки, возвращается к губам. Рылеев стонет в поцелуй, секундно и резко вжимается в Сергея всем телом, а затем отстраняется. — Но мне пора идти, порядок в квартире сам себя не наведет, — говорит и смотрит так снизу вверх улыбаясь и щурясь, что Сергею его из рук выпускать не хочется, но он мужественно расцепляет пальцы и даже делает шаг назад. — Тебе помочь? — спрашивает, на что Рылеев мотает головой. — Не надо, у тебя самого дел невпроворот. — Но если что-то нужно, ты скажи. И приходи, как закончишь. Да вообще, в любое время приходи. Кондратий снова улыбается, кивает как-то неуверенно и, чмокнув Сергея в щеку, уходит. А Сергей стоит посреди кухни и совершенно не понимает, что делать дальше. Черт, такого от своего приезда в Питер он точно не ожидал. Не то чтобы Сергей перед приездом вспоминал и думал, нет, просто еще задолго до думалось, что Рылеев уже давно живёт где-то в другом месте, в новой квартире, с новыми людьми, но нет, он вот — все так же за стенкой, все так же делает шаг навстречу, ни черта не боясь, и смотрит все с тем же любопытством, склоняя голову к плечу. Как и в день их знакомства. Сергею тогда было четырнадцать, а Кондратию тринадцать. Они с матерью только-только переехал в эту квартиру и, когда Трубецкой увидел его впервые, Рылеев сидел на табуретке между монструозными пальмами, которые разводила на их площадке соседка из квартиры напротив. Он читал, по привычке, поджав ногу, и Сергей, отправляющийся в кино, бросил на него удивленный взгляд, но даже толком не разглядел. Когда же вернулся через пару часов, Рылеев сидел все там же, под тусклым желтым светом лампочки, склонившись над книгой так, что чуть не утыкался в нее носом. Эта странная скрюченная поза и привлекла внимание Сергея. Он ковырялся в карманах, в поисках ключей, а сам косился на незнакомого щуплого мальчишку с шапкой непослушных кудрей. Мальчишка вдруг вздохнул тяжело, заложив пальцем страницу, закрыл книгу и, подняв голову, посмотрел на Трубецкого. — Какие книжки любишь? — спросил по-деловому сходу, и Трубецкой, растерявшись, ляпнул на автомате: — Конан Дойля, — и добавил зачем-то: — В оригинале. Брови Рылеева взлетели вверх, а в голосе звучало уважение, когда спросил: — Английский знаешь? — Трубецкой кивнул, а Кондратий вздохнул так душераздирающе, что закачались листья стоящей рядом пальмы. — А мне он никак не дается. Это все из-за того, что маменька, — на этом слове голос мальчишки язвительно дрогнул, — настаивала, чтобы я учил французский. А в новой школе французского не было, так что пришлось срочно осваивать английский, и теперь же не парале па франсе и донт спик инглиш, не туда и не сюда, в общем. — В нашей школе есть французский, — сообщил Сергей, почему-то даже не сомневаясь, что учится его новый сосед будет именно в ней. — Но я могу поднатаскать тебя и в английском. Кондратий пристально посмотрел на Трубецкого, склонив голову набок. — Ты не знаешь, во что ввязываешься, — признался не по-детски серьезно. — Я ужасный ученик. Сергей рассмеялся и от серьезности тона и от честности признания. — Ничего, у меня бабушка в СПбГУ преподает, если что поможет. Такой ответ, кажется, мальчишку удовлетворил, потому что он улыбнулся и, встав с табурета, подошел к Сергею. — Кондратий Рылеев, — представился, протягивая руку. — Сергей Трубецкой. Так они и познакомились и вскоре стали не разлей вода. Дружили все школьные годы, и продолжили дружить, когда Сергей поступил в институт, а Кондратий заканчивал одиннадцатый класс. А потом Рылеев тоже поступил в институт, и они стали больше, чем просто друзья. Трубецкой встряхивает головой и трет ладонями лицо. Пора прекращать эти путешествия по волнам памяти, черт бы ее побрал, потому что с таким плаваньем он ни черта не сделает. А сделать нужно ещё очень много. Сергей выпивает залпом остывший чай и решает, что сегодня будет разбирать кухонные шкафы и антресоли. На стол выгружаются старые сервизы, хрустальные бокалы и целая коллекция странных пепельниц, которыми бабушку задаривали коллеги, но которыми она никогда не пользовалась. А из памяти выгружаются воспоминания про то, что вот эта кружка, большая, почти литровая, со сколотым краем и пестрым узором была бабушкиной любимой. Ее дедушка привез из командировки в Таджикистан, еще когда Сережи не было в помине, и за все свое долгое существование, она разбивалась несколько раз, но бабушка упрямо возвращала ее к жизни. Вот эта батарея ваз первого сентября всегда была забита под завязку пестрыми букетами, а в бабушкин день рождения их даже не хватало и приходилось загружать цветы в алюминиевое ведро. В этой чугунной гусятнице бабушка готовила изумительное мясо. Сергей смотрит на нее и думает, что многое бы отдал, чтобы еще раз его отведать. Пальцы сводит судорогой, и Трубецкой не сразу понимает, как сильно цепляется ими за ручки гусятницы. Разжимает, переводит дыхание и отправляет гусятницу в коробку к остальной посуде. Процесс идет мучительно и медленно, но идет. Сергею то и дело хочется закурить, но он наливает себе очередную кружку горячего крепкого чая, и какое-то время просто дышит, глядя в окно, а потом снова возвращается к работе. Рылеев появляется вечером, когда Сергей добирается до коробок с елочными игрушками. Стеклянные, кое-где облупившиеся белки и зайцы смотрят на Трубецкого из комьев ваты, а Кондратий садится рядом на пол и выпутывает из мягкого плена космонавта. — О, я помню этого парня! Мы всегда вешали его на самое видное место! — он вертит его в пальцах, разглядывает, прищурившись. — И я всегда считал, что он похож на тебя! — Кондратий поднимает игрушку на уровень глаз, смотрит то на нее, то на Трубецкого и наконец резюмирует: — Мне и сейчас так кажется. Сергей смеется и выуживает из коробки странные фигуры, собранные из тонких стеклянных трубочек. — А эти очень любила бабушка, — говорит, и Рылеев кивает, улыбается чуть грустно, но тепло. — Помнишь, как нам влетело, когда мы разобрали одну, чтобы сделать… — он зависает, пытаясь вспомнить, щелкает пальцами, встряхивает головой. — Черт, я даже не помню, зачем нам с тобой эти трубочки понадобились. — Я тоже, — признается Сергей. — В отличии от бабушкиного нагоняя. Вот он отпечатался в моей памяти очччень хорошо. Кондратий смеется и достает из коробки стеклянных лыжников, а следом зеленые шишки, присыпанные блестками. Они пересматривают так всю огромную коробку, вспоминая новогодние истории и заходясь в смехе. А потом Сергей достает стопку бумажных журавликов и еще каких-то животных, сложенных из газетных листов и листов, исписанных их с Кондратием почерком, смотрит на них удивленно. Рылеев тянет одного из них из Сережиных пальцев, разглядывает. — А это с того Нового Года, когда мы дали бой всему старому? Твоя бабушка уехала отмечать к подругам, а нам захотелось сломать традиции, — Кондратий вертит в пальцах журавлика, расписанного его рукой, и смеётся, а Трубецкой опять безбожно, черт бы все побрал, зависает. — Отличный был Новый Год. — Это тот новый год, когда ты меня поцеловал? — уточняет, и голос почему-то садится. Хочется добавить «И перевернул всю жизнь с ног на голову», но у Рылеева глаза и так стремительно темнеют. Он смотрит на Трубецкого, улыбается чуть криво, на один бок и кивает. — Да, — говорит. — Он Трубецкого уже привычно топит воспоминаниями. Кондратий смотрит на него, а он вспоминает эти же глаза с ожиданием приговора. Сухие губы на губах, прижимающиеся решительно и отчаянно, а потом ожидание. Они тогда после двенадцати пошли блуждать по Питеру с бутылкой шампанского. Было промозгло и ветрено, но они уже были пьяны и охренительно довольны жизнью. Трубецкой, размахивая бутылкой, вещал про грандиозные планы на наступивший год, а Рылеев вдруг вскочил на парапет моста и начал читать свои стихи. Сережа тогда за него перепугался очень, за шарф стянул вниз, так что стихотворение Кондратий уже заканчивал в кольце его рук. А закончив, привстал на цыпочках и поцеловал. Отшатнулся, замер в ожидании. Тогда Трубецкой притянул его обратно и поцеловал в ответ, сейчас же просто сидит и пытается удержаться. Он вдруг понимает, что не может и не должен, но вместо того, чтоб сказать это, цитирует тихо: … Что ни строка — то приступ и припадок, что ни рука — то выстрел и отстрел. Ты извини, что скромный мой подарок, от крови внутренней набряк и отсырел. У Рылеева глаза изумлённо распахиваются и дыхание сбивается. — Ты помнишь? — почему-то шепчет он, и изумление в голосе зашкаливает. Изумление, которое на самом деле испытывает и Сергей. Именно эти стихи Кондратий прочитал ему тогда. И только-только уехав в Лондон, Сергей вспоминал их к месту и не к месту, строчки вертелись в его голове постоянно, но со временем поистерлись, а после и вовсе перестали его посещать. Чтобы сейчас возникнуть с кристальной ясностью. Будто тяжёлые золотые крупицы, которые проточная жизненная вода не в силах смыть, и которые Рылеев очистил от песка и грязи, а теперь смотрит на него неверяще. Сергей только и может, что кивнуть. И задохнуться от нежности и напора, когда Кондратий выдыхает «охренеть!» и, потянувшись к нему, целует. Так же решительно и отчаянно, как в первый раз. Только сейчас он знает, что Сергей не оттолкнет, сейчас он путается пальцами в кудрях, подбирается ближе, нависает, стоя на коленях и не разрывая поцелуя. А Трубецкому хорошо и горячо в низу живота, под ребрами, в горле, он откидывает голову и позволяет себя целовать. Сам целует, сжимая ладони на талии и пальцами чувствуя, как ходуном ходит грудная клетка, и сердце, как птица бьётся, бьётся прямо в ладонь, когда Сергей забирается под свитер и распластывает ее на груди. Кондратий мычит недовольно и свитер с себя стягивает. Оказывается под его руками таким тонким, гладким, льнущим, что Трубецкой совсем дуреет, шарит руками по телу и успевает только раз огладить ребра, как Кондратий в него вжимается. И им бы подняться, добраться до кровати, но Рылеев явно не готов от Сергея оторваться. Уже сидит на его вытянутых ногах, обхватив бедра бедрами, трётся пахом, целует под ухом, дёргает пуговицу на джинсах. И все мысли о постели вылетают из головы Трубецкого, когда шустрая ладонь добирается до его члена. Сергей стонет и бедра приподнимает, чтобы быстрее оказаться в кольце этих тонких пальцев и застонать ещё громче, потому что такое острое наслаждение, такое забытое, захватывающее полностью, мешающее все в один жаркий сумасшедший миг. Миг состоящий лишь из гладкой кожи под ладонями и горячего дыхания, спутанных волос, в которые зарыться, чтобы притянуть ближе, и сладких губы, которые смять с силой, прикусывая и тут же заглаживая языком, из чертовой молнии с которой никак не справиться и мучительного, долгожданного ощущения, когда члены, сжимаемые одной ладонью, трутся друг о друга. И Сергей обхватывает их своей ладонью поверх Рылеевской. И они с Кондратием, как чёртовы подростки, двигают руками, сбиваясь с ритма и снова его находя, смеясь в губы, и выстанывая «Господи боже, господи». Сергей стонет, откидывая голову и ударяясь затылком о стену, и выплёскивается в ладонь Кондратия, тот толкается пару раз и, вжимаясь лицом в Сережин висок и кудри, тоже кончает. Расслабляется, валится на Сергея, дышит жадно, уткнувшись в его плечо, смеётся. Затем выпрямляется, глядя на Трубецкого и вместо бесов в глазах Сергей видит довольство сытого кота. Он улыбается и, ничего не может с собой поделать, протягивает руку и убирает взмокшую прядь со лба. — Вот это тряхнул стариной, — выдает Рылеев и Трубецкой смеётся. — Но предлагаю, учитывая наши седины, всё-таки перебраться на кровать. Кондратий снова заходится смехом, блестит глазами, и это чертово чувство дома опять накрывает Трубецкого с головой. Словно старое тяжёлое одеяло: дышать тяжело, но так хорошо, что выбираться не хочется. Хочется смеяться и целовать этого взлохмаченного, хитро улыбающегося типа вечно. И Сергей собирается именно этим и заняться.
