Осколки

      Солнце ярко светило над Тарасил’ан те’лас, чистое синее небо над снежными пиками умиротворяло, пока взгляд не опускался ниже. Легендарную эльфийскую крепость наполняли люди, хозяйничали здесь, как у себя дома. Таковым и стало первое впечатление — мародёры, паразиты, сорняки опутавшие родной сад. Восхищение, тепло узнавания и горечь с привкусом пепла. Ещё на подходе к крепости, эльф стал молчаливым, и на вид будто старше своего возраста. Зелёные глаза потемнели. Они взыскательно цеплялись за древние камни, будто там ещё можно было найти отпечатки рук элвен. Нет, всё давно стёрто и очеловечено. В мрачной задумчивости, рука то и дело ложилась на пояс, где сейчас отсутствовали ножны. Пальцы сжимали пустоту и вынужденно расслаблялись.       Замечая этот жест, сопровождающий эльфа товарищ, будто случайно, задевал локтем, незаметно для прохожих.       — Расслабься, Витторио, за нами наверняка наблюдают, — улыбался антиванец, будто вёл беззаботную беседу, хотя глаза оставались холодными.       Эльф привалился к стене, отмахиваясь раздражённо. Он сомневался, что у Инквизиции так много шпионов, чтобы наблюдать абсолютно за каждым. Да и вообще, нашёл кого учить, сопляк. Тем не менее, эльф понимал, что слова Лучиано не лишены смысла. Не обязательно шпионы Инквизиции. Кругом немало орлесианцев и тех, кто делал вид, что не имеет ничего общего с Орлеем. Барды. Когда ещё в вороных волосах невозможно было найти ни одного седого волоска, он и сам относился к их числу…       В богато обставленную спальню в орлесианском стиле вошла женщина, шурша подолом длиной юбки роскошного скандального платья из шёлка, выкрашенного в редкий и невероятно дорогой насыщенно синий цвет. Дама на ходу освобождала волосы от заколок, её напряжённые резкие движения подсказывали, что причёска причиняла дискомфорт, и женщина с нескрываемым облегчением её разрушала. Густые светлые волосы рассыпались по оголённой замысловатой формы вырезом спине. Дама тряхнула головой, швырнула заколки на изящный прикроватный столик и с улыбкой повернулась к сидевшему в кресле молодому эльфу, что безмолвно наблюдал за ней. Он поднялся, чтобы стремительно сократить расстояние между ними.       — Линдел, милый, — она улыбнулась и с ожиданием потянула к нему руки.       Эльф заключил её в объятия, притягивая к себе за тонкую талию. Их губы нашли друг друга, сливаясь в долгом поцелуе. Её бледная фарфоровая кожа удивительно контрастировала с его смуглой. Мягко прервав поцелуй, эльф отстранился от дамы.       — Моя госпожа, — произнёс с нежностью, — у меня есть кое-что для тебя.       — Правда? Покажи, что же это! — её немолодое, но всё ещё прекрасное, несмотря на слой косметики, лицо озарила радость, а его — как будто коснулась тень.       Он выпустил её из объятий, вернулся к креслу, подобрал что-то завёрнутое в долийское сукно. Вернулся к даме, держа свёрток в руках.       — Только что я подарил вам последний поцелуй, моя леди, — сказал драматично, как это любили орлесианцы.       — Это какой-то прощальный обычай твоего народа? — она, будто актриса театра, с упоением подыгрывала. — Ты оставишь меня?       Эльф развернул ткань перед дамой, показывая, что в ней скрывалось. Отблеск свечи сверкнул на длинном клинке кинжала с эмблемой семейного герба её дома.       — Нет, моя госпожа. Это ты покидаешь меня, — ответил он негромко, ровным и мягким голосом.       — Что? — она попятилась. — Линдел? На кого ты работаешь?       — Я Саэран Махариэль, — в зелёных глазах горела ненависть, в голосе звенел металл. — Перед Творцами я поклялся истребить весь твой род.       Она закричала и бросилась прочь, но узкое платье стесняло движения, эльф без труда поспел за ней. Никто не мог её услышать, ведь она всегда отпускала всех слуг, чтобы тайно встречаться с любовником. Эльф прижал даму к стене, на мгновение в его глазах мелькнуло сомнение, он сильнее сжал рукоять кинжала и ударил почти вслепую. Дама ахнула, он не отрывал взгляда от её испуганных и удивлённых глаз: как ты мог, любимый? Дорогая ткань платья расцвела кровавым пятном вокруг торчащего из живота по самую рукоять кинжала, украшенного гербом де Фиенн.       — Твои шевалье истребили мой клан ради развлечения. Завтра я убью твою сестру, а позже, во время охоты твой сын сам станет добычей. Пожелай мне хорошо развлечься, моя госпожа.       Женщина ухватилась за кинжал, почувствовала под пальцами тёплую кровь, пытаясь что-то сказать, беззвучно раскрывала рот, но так и не издала ни звука. Жизнь стремительно покидала её. Эльф опустил тело любовницы на пол, снял с изящного пальца простое серебряное долийское кольцо, которое она надевала перед их встречами, и оставил её умирать в одиночестве под высокими потолками пустой спальни с нетронутым роскошным ложем.       Прошло чуть больше трёх десятков лет и до сих пор резню в Арлезансе никто не смог связать с ним. Ещё будучи желторотым юнцом, сумел всё так спланировать и устроить, что не оставил ни следа. Вся его жизнь — охота. Сначала Саэран выслеживал диких зверей, а когда клана не стало, отравленный ненавистью, взяв новое имя, он переключился на людей. И до сих пор преуспевал. Кроме едва заметного акцента в нём ничего не выдавало долийца. Его лицо тогда ещё не украшал валласлин. Сначала он делил хлеб с бардами, затем талант эльфа отметили Антиванские Вороны, он стал их агентом в Орлее. Опасные, но полезные союзники. По их милости долиец прибыл в Тарасил’ан те’лас. В тайных ножнах ждал своего часа необычный кинжал, который эльф прятал даже от верного товарища, чтобы тот не испугался одного его вида. Сложность полученного контракта граничила с самоубийственной.       Ослепляя зевак, мимо прошла группа Серых Стражей в сильверитовых доспехах, сверкающих на солнце. Эльф на миг замер, встретившись взглядом со знакомыми глазами, такого же цвета, как у него. В груди защемило, Саэран отвёл взгляд.       Лина не дрогнула, не остановилась и даже не замедлила шаг. За свою жизнь она так редко видела своего отца, что не испытывала к нему привязанности — лишь знакомое лицо в толпе. Время от времени до клана доходили какие-то посылки от него — старые тексты, разные древности, что-то полезное, какие-то припасы. Иногда и сам являлся, но был больше занят восстановлением эльфийского наследия, чем её воспитанием. Лина так и росла сиротой при живом отце, поскольку мать умерла при каких-то таинственных обстоятельствах вскоре после её рождения. Никто не хотел ничего рассказывать, и со временем Лина смирилась, догадываясь, что история плохо пахнет — магия крови, самоубийство или ещё какой-то позор. Иногда возникали мысли, что отец ушёл из клана из-за этой тёмной истории, но по-настоящему он никуда не уходил и по возможности давал о себе знать. Временами хотелось думать, что она — та ниточка, что держит его. Надежды на это постепенно таяли по мере взросления. Даже посещая клан, отец не искал общения с ней. Лина даже не могла сказать, чем он занимается — все разговоры о великом, украденном наследии. И никто не мог, а Маретари расспросов избегала. Теперь это не имело значения. Семья Лины — Серые Стражи. Можно было говорить, что Мор и события в Амарантайне породнили их сильнее, чем кровные узы. Сами Стражи прекрасно понимали, что их связывало на самом деле. Сейчас это был Зов. И бунт против Кларель: ферелденские Стражи находились в состоянии войны с орлейскими собратьями. Отряд Лины представлял в Скайхолде интересы Стража-Командора Давета. Они прибыли просить помощи у Инквизитора. Решились рассказать открыто о Зове. Здесь уже находился их связной сер Страуд. Если бы он, рискуя жизнью, не предупредил Давета, Стражи Амарантайна ввязались бы во что-то очень сомнительное.       — Lethallan? — Тамлен знал её слишком давно, чтобы не обратить внимания на тень, мелькнувшую на лице.       Он беспокоился, что это может быть что-то связанное с их общей бедой. Каждый из них слышал Зов постоянно. Иногда песнь усиливалась, иногда удавалось её заглушить, но избавиться от неё окончательно не получилось ещё ни у кого.       — Всё в порядке, — решительно кивнула в ответ, они и так постоянно были вынуждены поддерживать друг друга, присматривать и заботиться, незачем усложнять ношу.       Тем временем, отряд стал привлекать к себе внимание. К Стражам подходили люди, ободрённые их присутствием. Говорили добрые слова и кланялись ветеранам Пятого Мора. В мирное время, когда не забрызганы мерзкой кровью порождений тьмы вперемешку с собственной, и крылатые шлемы и синяя подбивка серебряных лат смотрелись величественно. Восторженный гул вокруг нехотя выстраивался в знакомый уже до боли ритм. Лина улыбалась, принимая добрые слова, а перед глазами стоял тёмный тейг.