Про вред котлет и пользу веников

Сигареты, они одни виноваты, если спросите, с чего все началось, Тео ответит не задумываясь — с желания поиграть во взрослых. С невзрачной, надорванной сигареты в мужском туалете. С родительского собрания и жажды изменить хоть что-то. Если бы Тео знал, что через несколько месяцев прибудет в ад на земле, он бы пачку выкурил и умер, как та самая лошадь. Ведь дальше по расписанию только чахлая зелень, вечно нависающие облака и бессонница с привкусом выхлопа. Больше ничего. Музеи, выставки и русский отчим, которого язык не поднимался называть «папой». Тем более, разве все они не взлетели на воздух в какой-то момент. Теперь их семья состоит из сироты и вдовца. Потерять ту, что должна была стать бессмертной, остаться с тем, кто должен быть временным. Заявись на порог отец, вознамерься забрать Тео куда-нибудь в Лас Вегас, к игровым автоматам и Элвису, его бы не отпустили. Потому что русские «своих детей», оказывается, не отдают, даже если отношениям родительским без году неделя. Со временем, пусть и не без труда, Тео эту черту оценил, полюбил и принял. Стал послушным мальчиком, «папиной» гордостью, которая никому кроме «папы» не нужна. Со временем речь стала внятней, акцент неприметней, а желание вернуться на родину нечетким. Сказкой, нереальной, почти не нужной. Мечта всплывала время от времени, после тяжелых пар. Других в его студенческом мире не было. Ландшафтный дизайнер — вершина человеческих амбиций. Запах рыбных котлет въелся в стены, потолок и клеенчатые скатерти. Булочки с маком, ватрушки и пироженки теряют свою прелесть. Отвратительное сочетание загнивающих креветок и болотной тины. Справедливости ради, колледж их не был силиконовой долиной и стать не планировал в ближайшее тысячелетие. Пирамиды Хеопса не трогают, вот и их контору трогать нельзя — исторический памятник. Корпуса, плотно прилегающие друг к другу, соединенные кирпичной кладкой. Между корпусами планировали сделать теплые проходы, да, там, в невозможном прошлом, хотели ввинтить разумное, доброе, вечное. Идею похерили, деньги распилили, а новаторы сошли с ума и умерли в домах престарелых. Светлые идеи вместе с проемами забаррикадировали хламом, сломанными партами и прочей ерундой, которую и выкинуть жаль и починить дорого. Выкинуть жаль и починить дорого. Если бы Тео мог описать себя, он бы не подобрал слов лучше. С другой стороны, благодаря столь изящному похуизму факультет имел возможность быстрее остальных проникнуть в святая святых, пока орды голодных технарей не заняли место на раздаче. Эти сметали все на своем пути: слесари, нефтяники, электрики, водители. Они разбавляли компот из сухофруктов энергетиками или чем покрепче. Пили ядерную смесь из спирта и сгущенки взахлеб между парами. Возбужденно обсуждали тонкости правления Ивана Калиты, уместность сочетания неоново-зеленого и пурпурного. Ни один не морщился, не замирал в ступоре, едва вдохнув затхлые ароматы столовой. Бедолаги имели право. После бесконечной череды смазок, бензинов, растворителей, они имели право не замечать. Тео, живущий карандашами и ластиками, наморщил нос, еще пару лет, и движение станет навязчивостью. Кто-нибудь обязательно прошипит в спину — ну и брюзга! Ходит в глаженых рубашках, брючках, ботиночках. Смотрит на остальных свысока, чуть приспустив очки. Чужой с первого взгляда и до последнего. Голод заглушает в людях презрение и гордость, а Тео благополучно наблюдал из своего угла, как жизнь проходит мимо. Он мог позволить себе улыбку, спрятать в кулаке смешок. Ненавистные котлеты оставались нетронутыми, они были чем-то вроде отпугивающего устройства. Даже пьяные в зюзю «строители» обходили стороной его столик. Все было замечательно, гармонично, в меру грустно. Ничего нового, ничего, к чему нельзя привыкнуть. Тео собрал остатки на провисающий поднос и поспешил к не занятому окошку, к неизменной Зое Федоровне и ее сиреневым кудряшкам. Но и тут его постигло разочарование: в окошке стоялая не Зоя Федоровна. Приветливая бабуська с трясущимися ручками куда-то исчезла. Вместо нее стоял призрак в растянутом бордовом свитере. Никогда еще Тео не видел столь контрастного сочетания между местом и человеком. Если бы не этот контраст, он бы положил поднос, сказал дежурное спасибо и прожил жизнь безмятежно и безрадостно, как и полагается эмигранту. Но картинка уже ударила, прожгла внутренности и упала в желудок с чавкающим звуком. Звуком всплеска. Враз окаменели мышцы, перехватило дыхание, ноги снова не чувствовали дна, потому что дна и не было. Тео шел к окошечку, как на эшафот, и меньше всего хотел знать имя палача. Тем более они с этим палачом уже имели за плечами стыдное прошлое, хоть сейчас отчисляйся и живи собирая бутылки по канавам. Призрак смотрел пристально, как будто уловил настроение и принял к сведению возможные риски. — Не кусаюсь, честно-честно. Иди, красивый, озолочу! Красивым назвали... красивым. Его, неуклюжего, слишком высокого, чуть сутулившегося очкарика с раздражающим всех и вся акцентом. Внутри живет кошка, пугливая, лохматая дурочка, и льнет к любому, кто соизволит погладить. Борис опирается локтями на импровизированный подоконник и терпеливо спрашивает: — Чем слушал, когда я сказал меня ждать? На этом терпение кончается, начинается гнев: — Неси, поднос, смертник... — Я не смертник. Борис растягивает губы в недоброй улыбке, кожа в некоторых местах лопается, но крови нет. Жилистая порода, таких бей, а ни капли не прольется. Ни слез, ни крови, нихуя. Тео и рад бы отключить зрение, не подмечать деталь одну за другой. Например, налившегося на скуле фиолетового пятна, однозначно рукотворного. Время укусило себя за жопу и пошло вспять. Кто-то грубо пихает в спину, поторапливая. — Алло, Америка! Каркасом двигай, аля-улю! Мы торопимся, потом поворкуешь. Наваждение спало, и от этого стало только хуже. Борис в окошке стоял и не собирался исчезать. Незакатанные рукава болтались, кажется, он по неосторожности окунул их в компот или что-то вроде. — Больше не сбегай, птичка. Ты меня до смерти испугал. — Я не сбегал, меня увезли. Борис имеет право злиться и расстреливать в упор. — Номер неправильный дал, фамилию спиздел. Я чуть жопу не заложил, пока докопался, где ты обитаешь. Жопа — это много, Поттер. — Верю. А у меня пневмония была. Такие дела. — Херово, наверное. Мы снова закадычные друзья, магия какая-то! Толпа, собравшаяся за спиной, улюлюкает и стучит вилками по пластиковым подносам. Борис примирительно поднимает руку, но только затем, чтобы прицелиться и кинуть в самого недовольного липким стаканом. Звон бьющегося стекла, а может, и увольнения. Тео уверен, он не слышал ничего прекраснее. Он вспоминает пьяную ночь, громкую музыку и потерянный свитер, который Борис носит теперь как свой. Меньше всего хочется приписывать этот жест дружбе.