Потолок

      В десять утра Роджер стоял перед входом в больницу, неловко сжимая в руках букет каких-то цветов, на которые потратил последние деньги рядом с подземным переходом. Неделю назад был первый день посещений, и он не смог прийти вместе со всеми. Фредди проговорил с ним около часа, убеждая, что видеться сейчас — плохая затея. — Он все еще плохо себя чувствует. Они говорят, что Брайан мало помнит о том, что произошло. Видеться с ним сегодня… возможно, плохая идея.       В итоге, через неделю он стоял там, где стоял, в полном одиночестве, нервно докуривая сигарету под крики детей с детской площадки неподалеку. Погода была сносная — один из тех тихих и едва солнечных дней, когда тучи над головой как будто светятся. В конце концов, он бросил сигарету на асфальт, придавив подошвой кроссовка, и медленно поднялся по лестнице, последний раз обводя взглядом парковку рядом с больницей.       Его смерили довольно снисходительным взглядом в регистратуре, с какой-то насмешкой глядя на цветы в руках, а после отворачиваясь в поисках карточки пациента Брайана Мэя. Через пару минут протянули какие-то бумаги на подпись, а потом отвели прямо до двери, не заводя внутрь. Дышать стало чуть тяжелее, когда он нервно постучал и, прождав некоторое время, открыл дверь.       Там было тихо, пахло какими-то таблетками. Окно было чуть приоткрыто, белесые занавески дрожали от ветра. Брайан смотрел на него напуганными сонными глазами, приподняв голову с подушки. Его волосы блестели от дымчатого солнца из окна, и Роджер неловко покашлял. — Привет.       Он прошел, прикрывая за собой дверь и зачем-то нервно нащупывая в кармане джинсов смятую пачку сигарет, после чего так же неловко одергивая руку. Роджер не знал, куда себя деть.       Мэй улыбнулся, упираясь худыми руками в матрас и приподнимаясь всем телом. То ли дело было в этой вялой улыбке, то ли в том, что кожа у него так заметно побледнела, но Роджеру на мгновение показалось, что Брайан стал бесцветным, безжизненным, и на это было больно смотреть. — Привет, — он опустил глаза, поджимая губы. — Ты принес цветы? — А, это, — Роджер растерянно перевел взгляд на букет. — Да, они для тебя.       Тейлор прошел ближе, укладывая помятый букет на столик рядом с кроватью. Лицо Брайана в этот момент оказалось так близко к его руке, что он на секунду задержал дыхание, а потом быстро сделал шаг назад. Роджер поджал губы и, заметив краем глаза стул у окна, присел, медленно выдыхая и складывая ногу на ногу. Они неловко друг на друга посмотрели. — Спасибо. Они красивые. — Я рад, что тебе нравятся.       Оба замолчали. Говорить как будто было не о чем, либо же Роджер просто не знал, с чего начать. Он сильнее вжался в спинку стула. — Чем тут занимаешься? — спросил Тейлор, чуть дергая ногой и озираясь по сторонам. — Сплю, в основном. Еще тут есть стенд с журналами, в фойе. — И что пишут? — Что скоро сезон кабачков, — Брайан легко улыбнулся, глядя на него, и это почему-то смутило. — Правда? — Сейчас декабрь, Роджер.       Тейлор облегченно выдохнул, пытаясь изобразить что-то вроде смешка. Брайан вел себя как Брайан даже лежа в больничной палате под капельницей. — Я ждал тебя. Я знаю, что это ты меня нашел, — вдруг сказал Мэй, чуть шумя одеялом, и сразу стало так тихо. — Там, в ванной.       Тейлор посмотрел на него. Он был так напуган, что ничего не чувствовал. — Я не хотел, чтобы это был ты. Я не подумал… — Это было твое решение, — резко пробормотал Роджер, и в комнате стало тихо. — Я не могу осуждать тебя. Я не знаю, что ты тогда почувствовал, но… мне жаль. Что я не смог это предотвратить.       Мэй опустил голову, тихо вздрагивая. — Мне было хорошо в тот день. С тобой. — Тогда почему? Тебя это напугало? — Роджер поднял голову. Перед глазами все начинало кружиться. Ему было больно — каждой клеточкой тела он ощущал, как проваливается в яму, где Брайан своим монотонным голосом пересказывает тот день. — Мне страшно, — Брайан поджал губы. Его глаза заблестели. — Я так много всего ощущаю.       Роджеру было нечего сказать. Он не ждал от этой встречи чего-то хорошего — это было глупо. Но его разум отчаянно пытался ухватиться за любую воодушевляющую мысль, потому что иначе он бы уже не выдержал. Ему нужно было верить хотя бы во что-то, иначе пол под ногами превращался в песок и начинал засасывать его вглубь себя. Но реальность сама по себе оказывалась зыбкой.       Тейлор безучастно попялил в окно. Там было тихо. Он не знал, что ему можно говорить, а что нельзя. Он не хотел давить, но в его голове все взрывалось. Наверное, он и так сказал слишком много. Дышать становилось все тяжелее, и тот факт, что на его лице даже ничего не дрогнуло, казался таким несправедливым. У него больше не осталось сил на все это. Запах медикаментов сдавливал горло. — Прости, Брайан. Я пойду. Я… вернусь еще. Потом. Поправляйся, — Роджер быстро поднялся и вышел. Он больше не мог смотреть на лицо Мэя — бледное и осунувшееся.       Ему казалось, что все оглядывались, когда он быстрым шагом пересекал фойе больницы и отчаянно прятал лицо за волосами. Когда дверь тяжело хлопнула за его спиной, его отпустило. Роджер спустился по лестнице и вытащил сигареты из кармана, рассеянным шагом направляясь куда-то вглубь местных дворов. Он мало что понимал.       Он и сам часто думал об этом. Располосовать себя. Эта мысль часто залетала в голову, от нее пахло кровью и разлившимся шампунем. Так пахло в тот день. Он начал задыхаться и обессилено бросил дымящуюся сигарету на землю. Что еще он мог сделать? . — Не говори ерунды. Конечно, я рада, что ты приехал. Просто предупреждай в следующий раз, когда решишь устроить ночное рандеву.       Уинифред с характерным звуком поставила тарелку на стол, снова отходя к шкафу в поисках вилок. Роджер сидел за столом, приложившись к нему подбородком, и устало глядел на мать.       Он приехал сюда последним поездом. Без вещей и даже без зубной щетки. Он ехал в полупустом вагоне, а все, что у него было, — помещалось в карманах пальто. Роджер чувствовал себя тенью, которая бродит то там, то здесь. Уинифред уже спала, когда он приехал. — Я подумал, так ты сильнее обрадуешься, — Роджер лениво посмеялся. Она оглянулась и, оставив еду на плите, подошла ближе, прикладывая руку к его лохматой макушке. — Весь промок. Весь замерз, — тихо сказала она. — Иногда мне кажется, что в Лондоне ты занимаешься исключительно бродяжничеством. — Это неправда. Еще я учусь на врача.       Она тактично промолчала и вернулась к кастрюлям. Роджер взглянул на ее руки. Мама всегда носила блузки с длинными рукавами. И с высоким горлом. — Я знаю, что ты не любишь грибы, но и я не ждала, что ты заявишься ко мне в час ночи, так что… Будь добр, опустоши тарелку.       Они молча начали жевать. На самом деле, есть не то чтобы хотелось. Спать тоже не хотелось. Роджер просто не знал, где еще ему будет не так паршиво. — Как твой друг? В больнице?       Это звучало необычно и сдавленно. Уинифред никогда не говорила с ним о собственной попытке все закончить. — Роджер, мы просто закроем эту тему. На этом точка. Ты меня понял? — Он поправится.       Мама поджала губы и легко улыбнулась. — Славные новости. Я рада. — Он мне очень нравится. Этот друг, — Роджер отложил ложку и посмотрел на нее.       Уинифред подняла голову в ответ, глазами обводя его серьезное лицо. — Так значит, подруга? — Нет. — Вы близкие друзья? — Мы целовались.       Она легко вздохнула и снова взяла в руку ложку, отворачиваясь. Когда с едой было покончено, Уинифред поднялась и поставила посуду в раковину. — Ничего не скажешь? — Роджер смотрел на нее с глупой надеждой в глазах. — Поговорим об этом завтра. Я пойду спать.       Роджер часто размышлял о том, что и как он скажет. И скажет ли вообще. Его маме, казалось, всегда было все равно. Она не спрашивала его о девушках, ни разу не шутила на тему свиданий. Но, конечно, она всегда это подразумевала — когда называла его длинные волосы «слишком женственными» или неловко поджимала губы, видя его с очередным школьным другом, чья рука, по ее мнению, слишком интимно касалась лопатки Роджера. Его первый поцелуй случился в четырнадцать, со старшеклассником, который частенько пилил его взглядом в школьном коридоре на перерывах. Роджеру казалось, что он делает что-то неправильное, что-то, чего нужно стесняться — но ему отчаянно хотелось таких отношений. Ночью ему снилось, как они идут по этому чертовому коридору, держа друг друга за руки, и эти сны были сущим кошмаром. Роджер и сам не знал почему. В старших классах его называли педиком и голубым, знакомые из университета часто подшучивали на эту тему, как будто бессознательно видели его насквозь, и сам он знал наверняка — у него не будет семьи, у него не будет детей. Он не делал ничего плохого, но всегда ощущал, что его жизнь порицается. В родном городе о нем помнили только две вещи: Роджер — в смысле сын этой сумасшедшей? и Ты имеешь ввиду того гомика?       Роджер устало откинулся на спинку стула. У него замерзли ноги и болела голова. В соседней комнате тикали дурацкие часы с выпрыгивающей канарейкой. Он дошел до своей комнаты, упал на кровать и закутался в одеяло, вдыхая прохладный воздух с примесью запаха деревянных стен.       Скоро сезон кабачков. Роджер усмехнулся и закрыл глаза. — И тебе это нравится? — Том неловко сидел на его кровати, пока Роджер возился с проигрывателем. На летних каникулах он ездил в Лондон с экскурсией. Им дали полчаса на личное время, и он купил джазовую пластинку, потому что слышал это слово по радио. — Это красиво, правда? — Тейлор наконец поднял голову и улыбнулся. Послышались тарелки и контрабас. — Не знаю. Обычно, — он неловко поправил волосы. Роджер чуть помедлил, а потом сел рядом, укладывая подбородок на его плечо.       Том был старше на три года. У него стояли брекеты — его отец был стоматологом. — Поцелуешь меня? — Ты точно закрыл дверь?       Роджер открыл глаза. У него болела голова, в комнате было холодно. Он тяжело перевернулся на другой бок, утыкаясь носом в подушку.       Через пять минут он спустился вниз по лестнице, стараясь не шуметь, но каждый шаг раздавался с тихим грохотом. Дверь в мамину комнату была закрыта, тарелки стояли в раковине нетронутыми. Он осмотрелся вокруг, взял с вешалки свое пальто, обулся и вышел на улицу. До ближайшего телефонного аппарата рядом со зданием почты было совсем немного.       Роджер набрал номер больницы. Ему ответила, кажется, та же женщина, которую он видел вчера на стойке регистрации. По крайней мере, она не переспрашивала его имя. На часах было 10:47, они принимали звонки к пациентам только с 11, но она позвала Брайана. Он ответил немного хриплым голосом, но Роджер слышал, как тот улыбается. Он и сам улыбался, хотя все летело в беспросветную яму. — Привет. — Мне сказали, что мне звонит мой друг с букетом.       Роджер сдавленно усмехнулся, присаживаясь на корточки у телефонного автомата. — Извини, если я разбудил тебя. В этот раз без цветов. — Ты не разбудил. — Почему не спишь? — Утром мне делают капельницы… и все такое. — Нас отправляли в больницы в прошлом семестре. Ставить капельницы, менять постельное белье, мыть лежачих. — Жаль, что мы с тобой не совпали, да?       Роджер засмеялся, перекладывая трубку на плечо. Руки были холодными и хуже его слушались, когда он пытался достать сигарету. — Прости меня, Брайан. — За что? — Не переживай, — он замолчал, отводя взгляд в сторону, как будто это не было бессмысленным дерганным движением. — Я просто хотел спросить, как ты. Вчера я немного растерялся.       Это звучало фальшиво. Конечно, вчерашнюю встречу едва ли можно было назвать минутной заминкой. — Давай я просто буду расспрашивать тебя обо всем на свете, а ты будешь улыбаться между походами по капельницам, ладно? — Хорошо.       Брайан начал рассказывать о местной столовой. Роджер тихо заплакал.