Мотылек

Когда Чимин открывает глаза, первое, что он чувствует, это как слиплись ресницы из-за того, что, засыпая, он плакал. А следом за неприятным дискомфортом от тяжести воспаленных от влаги век омега вынужден сморщить нос и сузить глаза, когда собственная спальня встречает его ярким белым светом, растекающимся по светлым стенам и мебели. За окном — то самое зимнее утро, когда вместо лучистого солнца там переливается серебристое, блестящее небо, ослепляющее сильнее золотых лучей. Утро, освещенное белоснежными дорожками и горками снега на когда-то зеленых газонах. Чимин нехотя стягивает с себя одеяло, слегка вздрагивая от разницы температур помещения и его мягкой, теплой постели. Вставать не спешит, дает себе возможность пару минут посидеть на краю кровати и прийти в себя. Он чувствует себя так, словно ему некачественно стерли память, оставив несколько странных кусочков воспоминаний. В голове такая каша из мыслей, которые уже спешат добраться до пока непроснувшегося мозга и сознания мужчины. Свое тело он ощущает как нечто чересчур размягченное, неприятно горячее ото сна, будто мышцы и кости повытаскивали и оставили тяжелый кожаный мешок, наполненный чувствами боли и некой внезапно возродившейся скорби, держаться на честном слове. Вроде он спал, беззаботно парил в грезах, а кажется, словно проработал всю неделю без единой минуты отдыха. Отвратительное состояние, когда просыпаешься уже уставшим. И это состояние весьма отчетливо ощущается Чимином. Мужчина с обременением вздыхает, несколько раз моргает, давая векам размяться и начать полноценно работать без неприятного стягивания кожи. Он упирает ладони в край постели и отдает все свои силы на то, чтобы подняться на ноги, которые с еще большим трудом, чем обычно, пытаются удержать его. Омега шатается и даже уже выставляет ладонь, чтобы, если что, приземлиться на нее, а затем упасть всем телом на кровать, но равновесие не подводит, быстро взбадривая его, чтобы и не думал обратно заваливаться. Прихрамывая, он идет к выходу из спальни, рефлекторно стягивая свой шелковый халат с напольной вешалки на колесиках, сонно просовывая в него руки и небрежно завязывая на поясе. Пальцы цепляются за ручку двери, не торопясь ее открыть, когда взгляд Чимина падает на поломанную трость, стоящую в углу у выхода, рядом с которой лежит отлетевший шаровидный наконечник. Омега как-то резко вздрагивает и мигом просыпается, когда воспоминания вспышками возвращаются в его память. Он словно толчком в грудь отлетает во вчерашний вечер, в ощущение омраченного праздника, в те неприятные мысли и страхи, которых не было в его жизни вот уже пятнадцать лет. Его жизнь была наполнена настоящим блаженством и безмятежностью. Редкие залетающие без приглашения грустинки в виде мыслей об одиночестве и отсутствии партнерской любви в его жизни или боль в ногах, постоянные таблетки и витамины, которые приходится горстями глотать, теперь становятся тем, что было таким незначительным, оказывается. Самая настоящая беда и боль вернулась вчера в его жизнь. Она сконцентрирована в одном определенном человеке, щедро распространяющим, словно смертельно отравленные дары, эту самую боль. Чимин помнит, как смотрел вчера в драконьи глаза, как видел в них свое прошлое: ночь, когда наивный ребенок в нем умер, увидев истинное лицо своего любимого. Ту самую ночь пятнадцать лет назад, когда Намджун впервые попытался взять его силой. Эту же силу омега почувствовал и вчера, когда мужчина беспринципно схватил и удерживал его. Намджун не изменился, он стал еще более пугающим, чем в их последнюю встречу. Он стал монстром, и ничто не переубедит Чимина в этом. Он это почувствовал, это проскользнуло яркой вспышкой, оставившей после себя хлесткую, отпечатывающую пощечину страшного осознания. Чимин чувствует накатывающую тревожность, сдавливающую его грудь и заставляющую активно и неритмично дышать. Пальцы, держащиеся за ручку двери, сжимаются так, что ногти карябают металл, вторая рука упирается в стену, спина горбится, а голова низко опускается. Мужчина зажмуривает глаза и умоляет себя успокоиться, взять себя в руки, делая неудачные дыхательные упражнения. В какой-то момент по его щеке бежит одинокая слеза отчаяния, когда он понимает, что не может справиться, ощущение собственной беспомощности накатывает такой гигантской волной на него. Хочется скорее деть куда-нибудь себя, вот только не понимает куда. Как загнанный в клетку зверь, которого пугают смертью, а сбежать никуда не может, словно наваждение. Не знает, куда бы ему спрятаться от самого себя, от реальности, ударившей его жгучей пощечиной — еще одной, не менее болезненной. Горло начинает сдавливать, переставая пропускать кислород, что Чимин тут же хватается за него, совершая попытки размять, морщась от ощущения, будто его шею изнутри раздирают длинными когтями, снимая кровавый слой за слоем. И самым лучшим отвлечением для него становится внезапный приглушенный шум где-то в квартире. Кажется, он доносится с кухни. Звон сковороды или кастрюли, быть может, какой-то металлической чашки, упавшей на плитку, тут же вырывает его из собственного состояния тревоги. Чимин открывает дверь своей спальни и спешно выходит в коридор, опираясь о стены и пошатываясь, идя в сторону кухни, одну ладонь спуская с шеи, оставляя покоиться ее на груди, а второй быстро стирает с щеки соленую влагу. — Чонгук? — слышится хриплый голос омеги. — Доброе утро! — неожиданно и, скорее, даже неприятно громко приветствует Чимина хаотичный ураган, подлетающий к хозяину сего жилого помещения, оставляющий мокрый поцелуй на скуле мужчины. Пак подпирает косяк двери плечом, рукой придерживаясь за стену, чтобы от напора Чонгука не дать и так слабым ногам подкоситься. — Ты рано встал, — возвращается к какой-то своей суете, продолжая носиться от плиты к шкафам с посудой и продуктами. — А сколько сейчас времени? — Чимин переводит хмурый, еще сонный взгляд с парня на окно, слепящее своим белоснежным светом. — Десять утра, — оживленно отвечает альфа, быстро проверяя время на настенных часах. — Десять утра… — повторяет Чимин, будто пережевывая и обрабатывая в голове услышанное. — Как десять утра? — до него явно начинает доходить, но голос пока такой неуверенный, еще не осознавший. — Ты почему раньше меня не разбудил?! — вот теперь понял. Чонгук оборачивается, а на лице застывает абсолютное непонимание того, почему на него повысили голос. Чимин так шустро разворачивается и скрывается за углом, что альфа не сразу додумывается, пока не слышит отдаляющийся топот босых ног. Юноша бросает кухонное полотенце на высокий обеденный стол-островок и бежит за любимым, мягко хватая его за запястье и поворачивая к себе, крепко прижимая за талию. — Ты куда? — звонко смеется Чонгук, с привычной для себя нежностью дотрагиваясь до теплой щеки мужчины, большим пальцем проводя по скуле. — Что значит «куда»? — хмурит густые брови мужчина, пытаясь оттолкнуть от себя несерьезного мальчишку. — У нас репетиция в двенадцать! Ты почему еще не собран?! Меня почему не разбудил?! — Чимин звучит довольно нервно. Даже когда он отыгрывает роль учителя в стенах академии, не повышает голос на Чонгука с такой нескрываемой грубостью, как сейчас. И его состояние продиктовано вовсе не поведением юноши. К нему приближается нервный срыв из-за вчерашних событий. И не то чтобы омега прям кричит, скорее, он на грани истерики. Именно такое поведение и заставляет Чонгука от незнания и испуга выпустить любимого из рук, думая, что вся вина только в нем самом, в его настойчивости, в том, что он, как и всегда, продолжает хотеть только лучшего для своего мужчины. — Я просто хотел дать тебе отдохнуть после вчерашнего. Ты был расстроен, не спал всю ночь, и я подумал, что один день выходного тебе не помешает, — с грустью в голосе и этих оленьих глазах объясняется юноша. Чимин останавливается посреди коридора, на мгновение оборачиваясь. Эти глаза его мальчика заставляют тревогу в сердце чуть замереть и не расти с неудержимой геометрической прогрессией. — У тебя нет полномочий решать, когда у меня будет выходной, — вздыхая, спокойнее объясняет Чимин. — Даже у меня их теперь нет, — разводит руками, позволяя им грузом упасть и ударить по собственным бедрам в некоем подобии смирения со сложившейся ситуацией. А в глазах тем временем замирают вновь подступающие слезы. — Да что с тобой? — едва успевает озвучить вопрос встревоженным голосом, как по квартире проносится мелодия дверного звонка, от которой Чимин не на шутку вздрагивает. — Кто это? — испуганно спрашивает омега, глядя на мальчика так, словно тот хочет сделать ему больно или он что-то задумал, будто альфа сейчас какой-то посторонний, неожиданная угроза. Чонгук не отвечает, только смотрит на мужчину, как на безумца, и порывается пойти открыть дверь. — Нет! — слышит вскрик Чимина и тут же чувствует, как его хватают за руку. — Не открывай! — альфа вновь оборачивается и видит повисшего на его запястье омегу, который глядит на него с такой мольбой и страхом. — Чимин, душа моя, все хорошо ведь, чего ты все утро так переживаешь? — Чон тут же тянет к себе любимого, прижимая, скрещивая ладони омеги на своей пояснице, обнимая с осторожностью и ощутимым трепетом лицо учителя. — Неспокойно мне на сердце, Чонгук-и, — едва ли не шепчет, а юноша сразу замечает, как подрагивает нижняя губа его любимого, в глазах, наполненных влагой, огоньки страха и терзаний скачут. — Ты со вчерашнего дня в таком состоянии. Расскажешь мне, что все-таки произошло? — хмурит лоб альфа, действительно начиная без намека на шутку напрягаться и переживать, отбрасывая в сторону утреннюю безмятежность и баловство, с которым встретил Чимина на кухне. Однако омега не успевает и слова сказать, когда снова слышится звонок, который с явным раздражением и нетерпеливостью прожимает гость, заставляя разрываться на всю квартиру противным звуком. — Надо открыть, я на секунду, хорошо? Потом мы обязательно сядем и поговорим, — выпускает учителя. — Стой, Чонгук, пожалуйста, не открывай! — срывается на какую-то внезапную истерику, пытаясь снова ухватить альфу за запястье, но тот мягко отнимает свою руку, уверенным и спешным шагом направляясь по светлому и длинному коридору чужой квартиры, скрываясь за углом. Чимин слышит биение собственного сердца, оно стучит так громко, подступая вибрациями к самому горлу, вызывая тошноту. Мужчина хватается за грудь, пальцами сжимая ткань своего халата, шипя от боли, вырывающейся прямо изнутри. Давно он не ощущал весь спектр самых негативных чувств, так ужасно отпечатывающихся на его физическом состоянии. Он позабыл, что такое паника, тревожность, чувство безысходности, беспомощности, и все это приправлено болью душевной. Чимин не знал уже много лет, каково это — испытывать страх, его не было в жизни омеги. Дни его были наполнены нотами счастья и безмятежности, изредка омрачавшиеся легкой хандрой по былым денькам в мире балета. Но такого с ним не случалось уже очень давно: чтобы вот так стоять посреди своей квартиры, которая всегда была его надежной крепостью и защитой от внешнего мира, здесь он мог расслабиться и дышать полной грудью, теперь четко ощущает, как эта самая безопасность вмиг испаряется. Словно Намджун вчера через прикосновения запустил в него маленький червячок саморазрушения, что выбрался и отравил всю его светлую, чистую, всегда свежую квартиру туманом, от которого Чимин задыхается. Вся его жизнь перевернулась с ног на голову, все его многолетнее, тщательно выстраиваемое душевное спокойствие надломилось и теперь песчинка за песчинкой, камешек за камешком падают в пропасть, созданную самим Намджуном. Всего одной встречи хватило, чтобы Чимин вспомнил, каково это — жить в тревоге; вспомнил, что его дни с пятнадцати лет, когда альфа положил на него глаз, и до самого совершеннолетия были наполнены психологическими испытаниями, где либо он выживает, разрезая стопы, проходя по тонкому лезвию, концы которого закреплены между двумя островками, подвешенными над той самой пропастью, что каждый день ждала его ментальной смерти, либо падает в объятия тьмы Намджуна. — Ну и чего вы не открываете? Сам же позвал нас, — первое, что видит Чонгук, это недовольное и злое лицо Тэхена, который уже держит приготовленные запасные ключи от квартиры брата. За ним Сокджин, напоминающий устрашающую тень. И молодой альфа даже не знает: Джин стал таким со вчерашнего дня или это из-за смерти отца? — Где он? — омега отпихивает от себя мальчишку, без приглашения врываясь в прихожую, за ним следует супруг, ни слова не говорящий, словно грозовая туча, явившаяся сейчас утащить за собой пару жизней. Чимин слышит какую-то суету, из-за звона в ушах и бултыхающейся крови, которую он так отчетливо слышит внутри себя, не понимая, что все это лишь кажется ему под действием сильнейшего страха, накатывающего каждую секунду топящими волнами, он не может расслышать слова, не может понять, кто пришел. Ему кажется, что это все еще Намджун, что он преследует его, что он нашел его безопасное место, и теперь Чимину нигде не скрыться. Поэтому омега не пускал Чонгука к двери, он был уверен, что это его прошлое явилось на порог, дабы забрать старый должок — его душу. Был уверен, что его ночной кошмар утащит самое ценное за собой — любимого мальчика. Мужчине есть что терять и есть что защищать. Его страх продиктован именно этими причинами, вовсе не переживаниями о себе и своем благополучии. Он нашел истинную, крепкую и самую прекрасную любовь. Потерять ее — смерти подобно. Чимин со страхом смотрит на угол стены в конце коридора, слыша топот и приближающиеся шаги. Он готов увидеть драконьи глаза, готов упасть в омут черного тумана, исходящего от ног Намджуна, начиная пятиться, потому что вот-вот он увидит его. Но тело омеги резко полностью замирает, когда он видит родное и любимое лицо брата, что меняет свой гнев на искреннюю обеспокоенность, затаивая дыхание при виде Чимина. — Дорогой мой, — шепчет Тэхен и бежит по коридору, врезаясь в брата, сгребая его в охапку с таким рвением, будто они не виделись по меньшей мере сто лет. Чимин дрожит и наконец выпускает ноющее желание, не стесняясь, начиная реветь в плечо омеги, громко всхлипывая и крича, приглушаемый толстой и холодной дубленкой Кима, на которой быстро тают редкие снежинки. Мужчина ощущает за спиной мощную грудь и до боли знакомый запах пряностей, а широкие плечи и длинные руки, словно теплым покрывалом, обнимают его и Тэхена вместе, укрывая от всего мира. Чимин чувствует безопасность, она в этих руках братьев, которые не дают тем песчинкам и камешкам сейчас распадаться, приостанавливая это саморазрушение. Все они понимают, что происходит: Намджун вернулся, а значит, не будет спокойной жизни у Чимина. Тэхен это знает, и Сокджин это знает. А еще второй очень хорошо помнит, что сделал альфа, как травмировал психику омеги. И пусть они даже не знакомы друг с другом, Ким уже ненавидит того, кто довел одним только возвращением в страну его брата до состояния, когда он не может сдержать слез, когда рыдает взахлеб и держится за них с мужем, как за спасательный круг. Сокджин прекрасно ощущает эту дикую дрожь в хрупких плечах Чимина, его беззащитность и страх. Альфа чувствует, как на место боли за члена своей семьи приходит неудержимая злость и жажда крови, долг мести. Джин спокоен, он взвешен, всем в этой жизни дает много шансов, всё и всех прощает, но, если хоть одно живое существо смеет приближаться к его семье, он натурально звереет. Тут речь ни о каких шансах, ни о пощаде, ни о возможности выслушать чьи-то жалкие оправдания не идет, потому что всегда мягкий и добрый Сокджин становится хищником. Чонгук, стоящий поодаль, глядящий на воссоединение семьи и слышащий то, как его любимый ревет белугой, столбенеет в полном непонимании происходящего. Ему кажется, будто здесь все всё понимают, кроме него одного. Словно он упустил какую-то важную деталь, будто чего-то не знает. В его голове примерно ноль мыслей, которые могли бы объяснить состояние Чимина. Альфа в полном замешательстве с абсолютно пустой головой и сквозняком в ней, неприятно поддувающим. И мерзким ощущением где-то в глубине души, что за всем этим стоит нечто страшное, заставляющее кровь стынуть. Чонгук мальчишка, но совсем не глупец. Не может здоровый человек с такой болью в голосе рыдать аж до задыханий, до всхлипов, из-за которых он давится, до разрывающих связки криков. Он никогда не видел учителя настолько разбитым, потерянным, полностью с обнаженной и кровоточащей душой. Это страшно — увидеть подобное впервые. Страшнее вдвойне, когда это самый любимый человек в твоей жизни. Неловкая тишина наполняет светлую, успокаивающую теплыми тонами мебели и стен кухню Чимина. Слышится звон ложки, бесцельно стучащей о стенки кофейной чашки, наполненной свежесваренным кофе, сахар в которой уже давно растворился, но именно это методичное помешивание успокаивает стоящего у окна и держащего свой напиток за ушко Сокджина, хмурящего лоб и устремившего взгляд на зимние просторы в окне. Тем временем Чимин сидит за высоким столом-островком, понуро опустив глаза, разглядывая медового цвета чай, источающий фруктовый запах и ниточки пара, ногтем большого пальца шкрябая ушко своей кружки. Рядом с ним расположился Тэхен, кажется, самый расслабленный в этой комнате: он, упершись стопой в перекладину высокого стула, сложив вторую ногу на ногу, безмятежно покачивается, попивая свой кофе, налегая на сладости, и с каким-то ничего не значащим флиртом смотрит на Чонгука, подмигивая ему и улыбаясь, словно с ребенком играется. А вот сам этот «ребенок» сейчас не на шутку напряжен, весь скован и не может прогнать рой собравшихся в голове мыслей. Налив напитки и накрыв на стол для гостей и Чимина, сам он остался стоять у кухонной тумбы, пальцами впившись в столешницу, взгляда не сводя с любимого, изредка отвлекаясь на игры Тэхена, у которого не очень хорошо получается отвлечь парнишку от происходящего. Чонгуку все еще кажется, что в этой комнате все всё прекрасно знают и понимают, явно хотят что-то обсудить, но не при нем. Он чувствует себя лишним, которому никто не может мягко и аккуратно намекнуть покинуть кухню. Да и в принципе он не горит желанием уходить, потому что все, чего он действительно хочет сейчас — знать, что происходит и как помочь Чимину. — Чонгук, — хриплым голосом зовет омега, поднимая на альфу глаза, замечая, как тот словно дергается, не ожидав, что кто-то сейчас прервет звенящую тишину. — Мне витамины нужно выпить, они остались в ванной комнате, не принесешь мне их? В желтой баночке, — просит тихонько, как-то даже виновато, как будто снова какой-то подвох. У Чонгука лоб разглаживается, челюсть смыкается, начиная играть желваками. Он не идиот, за столько месяцев знает, какие витамины и таблетки принимает Чимин, сам лично для него пару раз в аптеку за ними заезжал, нет у него никаких витаминов в желтых баночках — все это дешевый способ прогнать его, чтобы братья остались наедине. — Хорошо, — холодное недовольство так и сквозит, пробирая Чимина до костей. Чонгук резко отталкивается от кухонной тумбы, испепеляя взглядом омегу, покидает комнату, захлопывая до этого настежь открытую дверь, от чего мужчина вздрагивает, пока Кимы спокойно продолжают попивать кофе, совершенно не обращая внимания на поведение альфы. — Тебе не стоит сегодня ехать в академию, — игривость сползает с лица Тэхена сразу же, как исчезает Чон. Он смотрит куда-то перед собой, держась, чтобы не повернуть голову к омеге и не убить этим леденящим душу недовольным взглядом. — У меня репетиции, я должен, — безэмоционально объясняет Чимин, продолжая смотреть на свой остывающий чай, так и не сделав ни одного глотка. — Сокджин, — обращается Тэхен к стоящему у окна мужу, но взгляд на него тоже не переводит. Чимин тут же поднимает голову и впивается умоляющими глазами в старшего брата, надеясь, что тот не будет солидарным с супругом. Альфа вздыхает, вытаскивает ложку из чашки, постукивая по ее краю пару раз, откладывая на стоящее на подоконнике блюдце, на которое ставит и саму чашку, точно как и Чимин, не сделав ни одного глотка. — Если я запрещу тебе, то стану ненавистнее Намджуна, ведь так? — хмыкает альфа, оборачиваясь, встречаясь взглядом с братом. — Я не собираюсь пересекаться с ним. Моя работа — приходить на репетиции, заниматься со студентами и ставить им хореографию, а не предаваться воспоминаниям со своим бывшим, — если бы не усталость в голосе Чимина и его совершенно невыспавшийся вид, он бы выглядел серьезным и звучал настойчиво. Однако все его состояние выдает его неутихающую боль и появившуюся в этих глазах скорбь. — Он твой директор теперь, захочет — будет вызывать тебя к себе хоть каждую минуту. Он тебя изведет, — голос Сокджина на удивление спокоен, он будто просто констатирует факты. — Так сделал бы тот Намджун, которого я знал. Тот был несносным, мстительным и вспыльчивым мальчишкой, — говорит так, будто имя, произнесенное его устами, совершенно ничего не значит, пока душа снова откалывается кусок за куском. — Ты думаешь, он изменился? — Тэхен резко поворачивает голову в сторону брата, испепеляя его своим неприкрытым возмущением. — Что вчера произошло? Вы оба в одно и то же время пропали, не думаю, что это случайность, — набрасывается на Чимина, не стесняясь давить вопросами и подозрениями. Омега аж тушуется, начиная бегать испуганным взглядом, не желая рассказывать о деталях их с Намджуном первой встречи — иначе братья точно дома запрут. — Мы встретились в коридоре с ним, он просто поприветствовал меня, сказал, что рад видеть и надеется, что мы сработаемся. Обычное проявление рабочего дружелюбия, — открыто лжет Чимин, пожимая плечами, пытаясь убедить, что он на самом деле спокоен и каждое его слово — чистая правда. — Просто поприветствовал? Правда? — хмыкает Тэхен, естественно не веря в это. — Чонгук поэтому нашел тебя сидящим в темноте посреди коридора, рыдающим, со сломанной тростью? — Я был шокирован, когда увидел Намджуна, вы и сами все понимаете. Меня захлестнули чувства, перед глазами пронеслось слишком много плохих воспоминаний прошлого. После того, как мы разошлись с ним, я хотел вернуться в зал, но мне стало дурно, я споткнулся и упал, — Чимин закусывает губу, опускает вновь голову, чтобы не смотреть Тэхену в глаза и не выдать себя, ну и чтобы тот не видел вновь подступающих слез. — У меня случилась истерика на фоне всех этих воспоминаний, которые притащил за собой Намджун. На секунду я возненавидел себя и жизнь за свою никчемность и беспомощность. Я психанул и на эмоциях кинул трость, которая была в тот момент для меня как то кресло, в котором я пробыл несколько лет после аварии, я почувствовал себя скованным в очередной раз, — омега ощущает, как прокусывает губу, морщась от металлического вкуса на языке, задерживает дыхание, чтобы не разреветься. Не все из того, что он говорит — ложь. Его боль — настоящая, рядом с Намджуном вчера он действительно почувствовал себя снова тем мальчиком, который только-только очнулся после полугодичной комы, который потерял все, что было дорого и любимо его сердцем. Он почувствовал себя снова жалким и опустошенным. — Этот человек так и будет тебя возвращать в прошлое, — Тэхен смягчается, в его голосе больше не слышен холод, зато отчетливо различается некая грусть от услышанного. Чимин, бывало, мог внезапно начать хандрить, корить себя и свою жизнь, сидеть вечерами и тосковать по прошлой жизни, но для этого ему всегда нужен был повод — внутренний триггер. — Не будет с ним покоя. — А может, он вернулся, чтобы я смог окончательно отпустить ту жизнь? Может, он моя проверка или возможность окончательно проработать свои травмы и не бояться сталкиваться с Намджуном лицом к лицу? — Чимин поднимает взгляд на Тэхена, желая найти в глазах напротив ответы на вопросы или хотя бы поддержку. — Я правда не знаю, что ему нужно и зачем он выкупил академию. Ностальгия по молодости? — омега поднимается со своего стула и упирается бедрами в колени брата, тот раздвигает их и подпускает Тэхена ближе к себе, попадая в теплые, родные объятия. — Сейчас мы не знаем, каким человеком он стал, может, все наши страхи напрасны. Ты, главное, держись от него подальше и говори нам, если он будет доставлять тебе проблемы, — Чимин только мычит куда-то в грудь брата, чувствуя себя паршиво за ту ложь, которую вывалил на любимых. — Нам пора, — их прерывает Сокджин, обращаясь к супругу. Чимин выпускает друга из объятий, выдавливая слабую улыбку, чтобы убедить семью, что он в порядке и ему правда чуть лучше сейчас, когда они приехали и поддержали его. Тэхен оставляет на фарфоровой щеке омеги мягкий, влажноватый поцелуй, направляясь к выходу, открывая дверь, тут же напарываясь на Чонгука. Альфа стоит так, словно все это время пробыл здесь. Он не дергается, на его лице нет вот этого испуга, когда ловят на чем-то нехорошем, например, на подслушивании. Юноше словно плевать, что братья подумают, он делает пару шагов назад, пропуская Тэхена. Тот лишь вздыхает, понимая, что, пожалуй, лучше Чонгук подслушает часть разговора, чем будет ходить и съедать себя неведением, Чимин ведь и слова не скажет о произошедшем. Он все еще мало кому доверяет в этой жизни, а свои чувства — подавно. — Будь крайне осторожен, хорошо? — Сокджин подходит к Чимину, прикасаясь к его щеке, слегка улыбаясь тому, как омега льнет к ладони ближе. — Держи телефон рядом и пиши или звони в любой момент. — Я не ребенок, Джин, — вздыхает мужчина, позволяя брату поцеловать себя в лоб. — С тобой сложнее, чем с детьми, — говорит абсолютно беззлобно, и Чимин понимает, что это даже не о ногах и здоровье в целом сказано, а о действительно тяжелом характере закрытого и порой недоверчивого омеги. Сокджин выходит из кухни, но останавливается прямо напротив Чонгука, поглядывая на отдаляющегося по коридору супруга, оборачивается, чтобы удостовериться, что Чимин не следует их провожать, прикрывает дверь, слегка толкая ее, и надвигается на молодого альфу. Взгляд у Кима строгий, такой же, каким был, когда Чонгук открыл им дверь этим утром. Мужчина молчит, смотрит глаза в глаза не уступающему ему альфе, что совершенно уже не боится главу семьи Чимина. — Присмотри за ним, будь рядом, не оставляй одного вне дома. У него сейчас тяжелый период в жизни, ему нужна твоя поддержка. — Я и не собирался его бросать, — хмурит лоб Чон, кажется, оскорбленный такими наставлениями, которые и так прекрасно знает. — Это была не просьба, Чонгук, — делает паузу, давая понять, что в ответ больше ничего слышать не хочет. — Не провожай, — и уходит вслед за мужем, оставляя паренька. Сокджин молча помогает Тэхену надеть свою меховую дубленку, пока тот натягивает на ладони кожаные длинные перчатки. Сам накидывает на себя пальто, оставленное на вешалке напротив входа, они обуваются и едва бесшумно покидают квартиру, не хлопая дверью. Тэхен взмахом руки поправляет спавшие на лоб пряди волос, пока муж закрывает запасными ключами дом Чимина, вытягивает рукава дубленки, а лицо так и передает абсолютное недовольство и, кажется, даже озлобленность. — Ты поверил его словам? — у омеги аж челюсть сводит от злости: он то сжимает зубы, то втягивает щеки, не зная, куда себя деть, пока Сокджин не кладет на его плечо ладонь. — Успокойся. — Он снова врет! — шипит Тэхен, разворачиваясь к мужу, молниями стреляя в него, искоса поглядывая на дверь, чтобы не наводить шуму. — Не столь важно, что он сейчас сказал нам. Чимина есть кому защитить теперь, это развязывает нам руки и снимает часть забот. Мы можем заняться его главной проблемой.

🦢🦢🦢

По просторному концертному залу разливается из колонок классическая, трогающая за душу мелодия, проникающая к самому сердцу, ласкающая уши всех присутствующих. И если закрыть глаза на мгновение, то расслабление и покой придет практически сразу, ноты будут убаюкивать, перенося в мир блаженства. Однако если же обратить свой взор прямо к сцене, то может захлестнуть волной настоящего, жаркого напряжения. Десятки танцоров кружат в захватывающем танце, парят над сценой, каждым взмахом руки пытаясь все выше и выше взлететь. Неопытный зритель лишь ахнул бы и подумал о том, какие красивые и утонченные эти студенты на сцене. Все они так юны, горячи, привлекательны. Ни один человек не устоял бы перед ними: их совершенными телами, их молодостью. Но вот любой другой танцор, учитель или балетмейстер сразу же заметил бы то, как загружены все эти юноши мыслями, переживаниями, страхами и болью. На сцене создается целая буря различных эмоций: от внутренней духоты давящей обстановки до прожигающего гнева, от потерянности до боязни. Каждый думает о чем-то своем, каждый чувствует в сердце что-то свое, недосягаемое, непонятное всем остальным. — Ищи его, Чонгук, — громко комментирует Чимин, стоящий внизу у сцены, командуя своими учениками. — Все они одинаковые, все они похожи на твоего лебедя, но ты точно знаешь, что его среди них нет. Покажи мне свою обеспокоенность, покажи мне, что ты чувствуешь сердцем его, — альфа прислушивается к словам учителя, продолжая ходить между танцующими лебедями, надевая на лицо маску тоски. Он выходит на середину сцены, одну руку кладет себе на грудь, а второй тянется к пустому залу, будто прося помощи у несуществующего зрителя. — Белый лебедь пленил тебя всего одним танцем, ты мечтаешь снова его встретить, прикоснуться к прекрасному, — Чимин все еще пытается перекричать музыку, одновременно послеживая и за Чонгуком, и за артистами кордебалета, что продолжают танцевать. — С каждой секундой его отсутствия боль внутри тебя усиливается. Ищи его, — взмахом руки отправляет обратно к лебедям, которые по очереди танцуют с молодым принцем, предлагая себя вместо того самого. В какой-то момент музыка стихает, слышится только игра на пианино, звучащее словно стук капель дождя о водную гладь. Чонгук, будучи все еще в образе, неспешно оборачивается, вставая полубоком, чтобы не быть спиной к зрителю, но и видеть выходящего из-за задних кулис Юнги, что аккуратно вышагивает носками вперед, оказываясь в центре сцены, когда другие лебеди расходятся по обе стороны, образовывая некий коридор для главного танцора. Принц тут же направляется к своему любимому, встречаясь с ним ровно посередине. Белый лебедь скрещивает руки, будто пытаясь защититься, когда юноша осторожно берет его за ладони, смотря прямо ему в глаза. — Юнги, ты очарован принцем не меньше него, но ты знаешь, что у вашего романа не будет счастливого конца, ты знаешь, что вам не стоит даже пытаться узнать ближе друг друга, — продолжает напоминать Чимин то, что уже говорил ученикам ранее, но так и не увидел того результата на их лицах, который бы удовлетворил его и месье Леграна, мирно сидящего в кресле, не вмешивающегося в процесс, полностью доверяясь преемнику. — Ты хочешь любить и быть любимым, но не можешь, поэтому отталкиваешь принца, дабы защитить вас обоих, — и в этот момент Юнги действительно слегка толкает Чонгука, делая это очень аккуратно и с элегантностью в своих движениях, поворачиваясь к принцу спиной, ускользая прочь, совершая круг по сцене, оббегая каждого стоящего в позициях лебедя, словно пытаясь спрятаться между ними. И пока мелодия снова набирает обороты, снова звучит скрипка, виолончель, пианино ускоряет свой ритм, когда принц не отстает от своего лебедя, продолжая желать его, приглашая на танец. В этот момент в зрительском зале хлопает дверь, на которую почти никто не отвлекается, кроме месье Леграна, что незаинтересованно смотрит на широко шагающего секретаря нового директора, провожая того взглядом прямо до Чимина, стоящего у сцены. — Мистер Пак, — наклоняется к уху учителя, прижимая рабочий блокнот с ручкой к груди. Омега подается ему навстречу, глаз не сводя с танцующих студентов. — Господин директор просил, чтобы Вы зашли к нему, — Чимин, полностью погрузившись в работу, как только переступил порог этого заведения, став серьезным и отбросив все свои ненужные чувства, снова вмиг протрезвев, оказался откинутым во вчерашний вечер и сегодняшнее утро. По его телу пробегается неконтролируемая дрожь, он тут же поворачивает голову к секретарю, не скрывая своего испуга, читающегося по большим глазам, бегающим по чужому лицу. — Хорошо, как только у нас будет перерыв, я зайду к директору, — сглатывает ком, выдавливает из себя слова, почти не моргая. — Нет, мистер Пак, — мужчина не отстает, аккуратно подбирая выражения, — он просил немедленно зайти к нему. — Он что, идиот?! — не сдерживается Чимин, тут же прикладывая к губам ладонь, понимая, что вырвалось это из-за подступающей тревожности, которая затуманивает его разум, и некоторой возмущенности. — У нас репетиция, у них в конце недели премьера! — срывается на секретаре, чья очередь пришла выпучивать глаза в неподдельном удивлении и испуге. — Зачем я понадобился ему?! — рявкает, не замечая, как музыку выключает кто-то из стоящих за кулисами танцоров, а сами студенты, что до этого исполняли партии на сцене, останавливаются, с любопытством смотря на своего учителя и секретаря, подслушивая их разговор. — Я не знаю, он ничего не сказал, лишь отдал приказ, — машет головой мужчина, поглядывая за спину Чимина, к которому подходит месье Легран. На его лице читается замешательство и желание узнать, что же здесь происходит. — Кто разрешил вам останавливаться?! — явно психует омега, поднимая глаза на сцену, грозно смотря на своих учеников. — Тише, — вмешивается месье, дотрагиваясь до острого плеча Чимина. — В чем дело? — и переводит взгляд на секретаря, когда тот, глядя на них обоих, как на прокаженных, разворачивается и поднимается обратно к выходу из зала. — Намджун дергает меня, — возмущается учитель, больше не повышая голоса. — Давай я поднимусь к нему и скажу, что у тебя репетиция, ты очень занят, — Оливье поглаживает лопатки омеги, разворачивая его к себе лицом. — Я думаю, он в курсе нашего расписания. Все нормально, я постараюсь быстро решить вопросы, которые его так срочно волнуют, — закатывает глаза, поворачивает голову в сторону, очерчивая беглым взглядом студентов. — А вы продолжайте повторять. Это было очень плохо, вы все не готовы, — с нескрываемым огорчением заявляет Чимин, останавливая свой взор на Чонгуке. Тот хмурится, будто подозревая, что с омегой снова что-то не так. Чимин, дойдя до кабинета Намджуна и остановив ладонью секретаря, который хотел открыть тому дверь и пропустить внутрь, замер и стал прислушиваться к ритму своего сердца. На самом деле он не понимает, почему его тело и душа так резко реагируют на любое упоминание или мимолетную мысль об этом человеке. Не понимает, почему сейчас не может сделать шаг вперед и наконец зайти в чужой кабинет. Все самое страшное уже случилось, все, чего он мог лишиться, уже лишился. Правда, теперь у Чимина новая жизнь, новые приоритеты и новая семья. Все это он приобретал годами, себя отстраивал изнутри кирпичик за кирпичиком. Отсюда и страх, отсюда мысли о том, что Намджун не даст ему покоя, он будто зависимый, будто все эти годы, пока омега пытался идти дальше, откинув прошлое, Ким думал только о том времени, жил им, не прорабатывая, а лишь ухудшая свое состояние, доведя самого себя до крайней степени помешательства. Чимин не поверит, что альфа выкупил академию из ностальгических соображений. Он видел вчера в его глазах свой ночной кошмар. Когда ждать больше нельзя, секретарь все же открывает дверь, тем самым мотивируя Чимина к действию. Омега с настороженностью переступает порог весьма знакомого, но так и не полюбившегося кабинета, усмехаясь от собственной мысли о том, что ему бы сейчас хотелось чувствовать парфюм старого директора. Теперь же здесь все иначе: в воздухе совершенно иная атмосфера висит, даже яркий свет белоснежной зимы, сочащийся сквозь панорамные окна, не вдыхает жизнь в это помещение. Запах совсем другой — знакомый, оттого болью отдающий прямо в груди омеги. Аромат дорогого табака, заполнивший каждый квадратный метр этой комнаты; нотки кострового дыма, в который подбросили пряные травы для расслабляющего дурмана. Правда, Чимин не чувствует абсолютно никакого расслабления, а лишь ту самую ностальгию, прошлое, которое делит с человеком, сидящим за широким столом, устремившим свой драконий взгляд в экран стоящего по правую сторону компьютера. У мужчины есть всего несколько секунд, чтобы рассмотреть это напряженное лицо. Намджун изменился, на его коже кое-где появились морщины, Чимин мысленно усмехается, ведь тот Намджун, которого он видел вживую последний раз, был таким молодым, самым красивым в их городе, словно подрастающая модель глянцевых журналов и мировых подиумов. Он был самым сексуальным в их группе, с мощным, рельефным телом с идеальной архитектурой мышц, с внутренним стержнем, а взгляд был таким убийственным для его-то возраста, он умел себя держать, он умел подчинять, он умел властвовать над душами смертных. Правда, только взглядом. Теперь перед Чимином — мощь, не умещающаяся даже во всем этом здании, она душит, убивает каждого, кто попытается приблизиться. Намджун действительно все такой же красивый, все такой же властный, его тело, спрятанное за строгим черным костюмом и тонкой водолазкой, пережимающей горло и острый, видный даже из-под ткани кадык, все такое же идеальное по своим пропорциям, став еще крупнее. Он явно не терял времени, прокачивая свою оболочку. Однако Чимин прекрасно ощущает исходящий от Кима холод — его раньше не было, Намджун был горячим, иногда неконтролирующим себя, сначала действующим, а потом думающим. Сейчас же омега видит расчетливого, рассудительного, не лишенного ума человека. И учителю даже не нужно проводить с этим новым директором множество бесед, чтобы понять это. Оттого Ким и пугает — ум всегда имеет свойство пугать, а когда этот ум в руках больного человека — это самая настоящая ядерная смесь, способная убить без доли сожаления. — И я по тебе скучал, ангел, — выговаривает своим бархатным, но насмешливым голосом, возвращая Чимина обратно в реальность, где он все еще стоит напротив рабочего стола своего директора в ожидании, когда тот объяснит, что ему понадобилось. Намджун лишь усмехается, отрывает глаза от компьютера, на мгновение словно теряясь. Альфа еще не привык к тому, что тот, кого он считал мертвым на протяжении пятнадцати лет, теперь стоит перед ним, став красивее прежнего. Чимин стал явно старше: если на Намджуне это почти незаметно, потому что он как будто всегда был взрослым в своей внешности, то вот омега теперь более зрелый, вся невинность почти испарилась, перед директором стоит взрослый мужчина. Да, на ангела он все еще действительно похож: эти его будто шелковые светлые волосы, сотканные из лучей палящего солнца, кожа белоснежная, как тот самый тюль, покачивающийся на ветру у открытого окна загородного дома. Именно такой Чимин: домашний, дарящий чувство безмятежности летних каникул, когда с любимым встречаешь ранние рассветы, лежа на белых смятых простынях, запомнивших жаркую ночь самой нежной, чистой любви. Намджуну хочется схватить этого омегу за руку и убежать в их прошлое, где он мечтал создать семью, видеть Чимина кружащимся на уютной кухне, готовящим самые вкусные завтраки, как делал ему когда-то папа. Видеть, как он нянчится с их детьми, став домохозяином. Но, что тогда, что сейчас — это не та мечта, которую омега готов был разделить, он сказал это тогда в лесу Киму, и он скажет это снова, если потребуется. Теперь между ними нет ничего: ни настоящего, ни будущего, ни мечтаний, ни желаний, ни любви. Есть только болезненное прошлое, отдающее ударами по сердцам этих двоих вот уже пятнадцать лет. — Господин Ким, у меня в данный момент идет репетиция, которую я вынужден был приостановить и явиться к Вам, — собрав все самообладание, стараясь игнорировать этот драконий взгляд на себе, выдавливает из себя слова учитель. — У Вас ко мне какое-то дело? И может ли оно подождать хотя бы час? Пожалуйста, меня ждут студенты. — Ты ведь уже здесь, мы уже с тобой забрали время от репетиции, так что давай поговорим, — пожимает плечами Намджун, поднимаясь из своего кресла, расстегивая пуговицу на пиджаке. Он медленно снимает его, продолжая бесстыдно рассматривать Чимина. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Впрочем, вчера был еще лучше, — усмехается, замечая эти бегающие глаза, которые явно выдают отсутствие желания у омеги вспоминать вчерашний вечер. Ким вешает свой пиджак на спинку стула и неспешно обходит свой рабочий стол, оказываясь вновь перед учителем. Он совсем не торопится начинать разговор, присаживаясь на край стола, подтягивает рукава своей водолазки, обнажая на запястье массивные золотые часы, убирая ладони в карманы своих брюк. — Не будем тянуть время, — Чимин осторожно поправляет ворот своей тонкой, расстегнутой на три верхние пуговицы нежно-голубой блузки, которую стоило бы предварительно застегнуть, может быть, не пришлось бы терпеть этот животный взгляд на своей шее и груди. — Не спеши, у нас теперь этого времени будет очень много. Мы сможем о многом поговорить, — снова усмехается, пугая омегу своим спокойствием. Вчера Намджун не был таким. Он был злым, нетерпеливым, сорвавшимся, а сегодня будто решил выбрать другую стратегию. Чимин неосознанно дергается, делая шаг назад, когда Ким вдруг поднимается со стола, направляясь в его сторону. Пока Намджун был в нескольких метрах от омеги, тот мог стерпеть эту темную, как будто физически тяжелую ауру мужчины, но, когда директор оказывается непозволительно близко, нависая над учителем, Чимина натурально начинает потряхивать, за что он сейчас мысленно корит себя — нельзя выдавать свой страх хищнику, нельзя ему уступать и позволять переходить определенные границы. — Мы сможем вдоволь насладиться друг другом, — альфа нахально проводит костяшками пальцев по побледневшей щеке маленького, в сравнении с ним, учителя, бесстыдно смеясь над тем, как Чимин дергается, сверля в ответ суровым взглядом из-под хмурых бровей. — Соблюдайте субординацию, господин Ким, — шипит и пытается сделать шаг назад, когда проворная рука Намджуна оказывается словно пригвожденной к пояснице омеги, притягивая рывком к себе. — А то что? Пожалуешься на меня? — и продолжает смеяться, непозволительно приближаясь к лицу отворачивающегося мужчины. — Намджун, прекрати себя так вести, — отбрасывая формальности, но все еще балансируя на грани терпения, старается как можно спокойнее вразумить своего бывшего. Чимин очень старается сейчас отгонять от себя мысли о том, что именно эти руки пытались в ту ночь взять его силой. И эти же руки по каким-то допущенным омегой обстоятельствам прикасаются к нему вновь. — Ты прав, — Намджун отпускает мужчину, но не отходит от него, убирая руки за спину в замок, словно правда не может свободно держать их и не прикасаться к Чимину. — Я ведь только что сам попросил тебя не спешить. У нас много времени теперь, мы успеем восполнить пробелы в наших отношениях. — Если ты о прошлом, то все закончилось пятнадцать лет назад, нечего возвращать, нечего нагонять. У нас с тобой разные жизни, Намджун, — Чимину, по правде говоря, очень сложно сейчас вот так стоять и просто беседовать со своим прошлым, что объявилось вчера крайне неожиданно, да еще и напало на него посреди темного коридора. — А после вчерашних твоих оскорблений и угроз, я не желаю пересекаться с тобой. Между нами теперь только работа. — Я не с того начал, мне не стоило на тебе вот так срываться вчера. Признаю, моя вина, — Намджун театрально поднимает ладони вверх, словно сдается, говоря о вчерашнем так, будто это маленький проступок. — Кажется, я сломал твою трость, — опускает глаза к ногам Чимина, замечая в его руках другую, уже черную. — Вышли мне счет, договорились? — Мне не нужны ни твои деньги, ни твои извинения, я лишь прошу не ворошить прошлое и оставить меня в покое. — Я не извинялся, — лицо Намджуна как-то медленно начинает меняться из раздражающего веселья и самодовольства на тот самый каменный холод. — Чимин, — омега аж вздрагивает, когда после долгой паузы его называют по имени губы, которые он до сих пор помнит на своих, — не пытайся испытывать мое терпение. Ты вчера убедился, что его больше нет, лишь жалкие капли. Ты представить себе не можешь, какую ненависть я испытываю к тебе после того, как узнал, что ты жив, — он начинает наступать на пятящегося мужчину, вовремя останавливая себя, чтобы вконец не запугать его. Все же самообладание у него есть, хоть и «жалкие капли», как он сам заявил. — Ненависть ко мне? — натурально удивляется, от возмущения аж приоткрывая рот. — Напоминаю, что это ты оставил меня. Я нуждался в тебе, а ты откупился от меня, уехал, занял мое место, — Чимин умоляет себя не заплакать сейчас. Он просил Намджуна не ворошить все это как раз по причине ноющей где-то глубоко внутри боли, которая не уйдет даже сквозь года, десятки специалистов и миллионы часов, посвященных рефлексии. — И я ни о чем не жалею. Правда, мне стоило все же разузнать тогда о твоем состоянии. Может быть, — задумывается на мгновение Намджун, — я просто хотел верить, что ты сдох. Было бы проще, если бы это оказалось правдой. — Намджун, — омега прикрывает глаза, мысленно отсчитывая столько, сколько нужно, чтобы сдержать поток истерики от услышанного. Это больно слышать, кто бы перед ним ни стоял. Ему буквально смерти желают, когда он с таким трудом смог от нее сбежать. — Давай не будем продолжать этот разговор, нам обоим больно, — Чимин медлит, смотрит в глаза альфы, будто пытаясь найти там немного сострадания. Не находит. Он обходит Кима, желая скорее покинуть кабинет. Однако Намджун не дает так просто это сделать, хватая омегу за запястье, притягивая его ближе к своему носу, вдыхая сладкий запах. — Ты все еще пользуешься этими духами, — усмехается, прикрывая глаза, проводя губами по тонкой, бархатистой коже, оставляет на ней влажноватый долгий поцелуй. Он открывает глаза и смотрит точно на Чимина, который одновременно удивлен и все еще раздражен очередному нарушению его личных границ. — Перестань трогать меня! Я замужем! — шипит омега, поздно соображая, что последнее не стоило говорить ревностному бывшему, который, теперь уже ясно, не просто так вернулся на родину. Он вырывает свою руку, подальше отходя от альфы. — Правда? А мне нашептали, что ты свободен, — хмыкает Намджун, внешне выглядя вновь расслабленным и каким-то веселым, а внутри разгораясь гневным пожаром от услышанного. Разум так и шепчет: «держи себя в руках, душить его — плохая затея». А так хочется сломать эту мощную шею и посмотреть, как очаровательное создание будет корчиться в муках. — Мы помолвлены, скоро свадьба, — тушуется Пак, бегая глазами. — Поздравляю! — тянет директор, растягивая губы в широкой улыбке, взглядом провожая недовольного учителя. — Сука, — шипит альфа, когда дверь за мужчиной закрывается, а рука как-то сама переворачивает низкий журнальный столик, стоящий рядом с диваном. Он прожигает глазами дверь, мечтая выжечь на ней огромную дыру и достать до этого невыносимого омеги, чтобы поджарить его и успокоить собственную душу. Правда, он все еще не определился: ему было бы легче жить, зная, что Чимина больше нет и он никому не достался, или же видеть его вот так каждый день и совершать попытки по его покорению. Первое все же быстрее, а второе интереснее и мучительнее для его жертвы. Чимину кажется, что он точно вылетает из кабинета, захлопывая за собой массивную дверь, откидываясь на нее затылком, прижимая ту руку к своей груди, на запястье которой Намджун только что оставил поцелуй. Сердце вот-вот выпрыгнет: то ли от страха, то ли от злости. Во-первых, он обещает себе выбросить новый флакон духов, который купил совсем недавно и покупает уже пятнадцать лет. Тот самый, который однажды ему подарил бывший, ставший его нынешним директором и очередной проблемой. Омега удивлен, что тот все еще помнит этот запах. Значит ли это то, что он так же прекрасно помнит абсолютно все те дни их далекой юности?

🦢🦢🦢

Время близится к шести часам вечера, многие начинают заканчивать свои рабочие дела и потихоньку собираться домой. За окном уже давно стемнело, зима не щадит, не дает насладиться белым светом неба или редкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь полотна давящих серебристых туч. Уличные фонари, словно домино, зажглись друг за другом приятным желтоватым светом, освещающим небольшие участки парковых дорожек, тротуаров, проезжих частей. Можно залюбоваться этим падающим на фоне черного ночного неба и яркого фонарного света снежком, летящим крупными хлопьями, соединяющимися в снежное покрывало, что укрывает тонким слоем газоны. Мегаполисы в зимнее время выглядят как-то по-особенному атмосферно, уютно, пусть и жутко холодно: спешащие люди, что мчатся по улицам в надежде укрыться от мороза в каком-нибудь магазинчике, ресторане или крохотной кофейне, взяв пару очаровательных капкейков с горячим шоколадом и ложечкой меда, а может быть, позволить кусочек морковного торта с пряными, мягкими коржами, в конце концов, каждый хочет побаловать себя после долгого рабочего дня, наполненного стрессом. Не самый лучший способ борьбы с ним: заедание, но все же, почему бы и нет, если хочется. Мегаполисы в зимнее время действительно выглядят по-особенному, потому что, оглядываясь по сторонам, вместе с горящими, еще не убранными после праздников гирляндами горит и свет в сотнях окон этих высоких зданий-ульев, в которых кто-то все еще продолжает трудиться. Академия Квон, пожалуй, одна из тех, в чьих окнах не гаснет свет до самой ночи, потому что, когда остается всего лишь неделя до главной премьеры года в их театре и в жизни выпускников, думать об отдыхе нет времени, и совесть совсем не позволяет. Младшенькие заканчивают обычно в семь, их нет нужды терзать ночными тренировками. А вот старшие, напротив, пашут, пока не пробьет полночь. Во всем здании продолжает кипеть жизнь, будто за окном вовсе не опустилась мгла, а на часах еще не вечер. В своем кабинете, на самом последнем этаже старинного образовательного учреждения, восседает в кресле новый директор, на пару минут позволивший себе сделать передышку и выпить горячего свежезаваренного чая, любезно приготовленного секретарем. Намджун всегда много работал, и ему всегда нравилась именно такая жизнь. Он не понимал, зачем отец с малых лет протаскивал его в балет: для чего, с какой целью? Альфа ни одного дня не любил это ремесло, хотя и был чуть ли не лучшим, но это, скорее, из-за родительского давления, заключавшегося в шантаже покойного отца, что грозился отрезать Намджуна от семьи, от достатка и от тех связей, которые у его семьи были и все еще есть, за столько лет только укрепившись. Мужчина в прямом смысле слова плясал под метафоричную дудку отца ради одного: оказаться там, где он сейчас. Он мечтал либо вести бизнес, либо быть, как и его родитель, у власти, будучи депутатом правительства страны. Но его так упорно пихали в не настолько, как хотелось тому мальчику из семьи Ким, прибыльную сферу, к которой совершенно не лежало сердце, о чем юный Чимин любил множество раз повторять, умоляя альфу не мучить себя, он даже с родителями тогда еще любимого партнера поговорить пытался. Намджун потому столько прикладывал усилий, чтобы пробиваться самостоятельно, но уже в другой стране, выбирал не самые этичные методы, использовал шантаж, спал с омегами влиятельных людей Англии для личных выгод и формирования связей. Некоторые из его любовников, особенно те, что в возрасте, и сами были из семей крайне благополучных, с голубой кровью, приближенных или находящихся у власти. Ему помогла внешность, ему помог ум и хитрость, что дается как дар истинным бизнесменам, именно для этого был рожден альфа, как он сам считает. А балет он искренне ненавидит, видя в нем лишь способ заработка с предпринимательской точки зрения. Таких, как Намджун, акулами прозвали в народе. Весь день господин Ким изучал всю документацию, счета и списки спонсоров, газетных и журнальных изданий, сотрудничающих с их академией, просматривал списки студентов и преподавателей, делал для себя некоторые заметки. Он действительно ответственно подходит к таким вещам: нужно знать механизм изнутри, чтобы уметь им правильно распорядиться. И правильно, в данном случае, не значит выгодно, не значит привести академию к пику рентабельности. Напротив, у Намджуна совершенно иные планы, когда-то он ими делился с Александром, пусть и в шутку. И пока директор задумчиво смотрит в монитор, делая неспешные глотки горячего, успокаивающего напитка, развалившись в своем кресле, мысли его заняты уже не работой — в этом и смысл его перерыва. Он тянется рукой к мышке и находит в базе данных анкету одного из сотрудников по фамилии Пак с красивым именем Чимин, которое шепотом повторяет Намджун, мерно дуя на свой чай. На экране высвечивается фотография учителя, от которой альфа глаз оторвать не может. Он думает о том, как глубоко засел в его сердце, душе и голове этот человек. Насколько Ким одержим им, полностью осознавая и ни на мгновение не настораживаясь этому, потому что он живет с этими двумя друзьями — одержимостью и привязанностью — больше пятнадцати лет. Однако для самого мужчины забавно то, как он бросил целое состояние в Англии, бросил все свои связи, своих друзей и знакомых в другой стране, бросил бизнес и прилетел в страну, ставшей в какой-то мере уже чужой за столько лет. И все ради того, от кого глаз оторвать не в силах, желая видеть вместо бесспорно красивой фотографии настоящего, живого, такого теплого и пахнущего точно так же, каким Намджун запомнил омегу. Когда он летел в Корею, единственная мысль, которая крутилась в голове была: «Только не спеши, не прикасайся к нему, не будь голодным, как дикий зверь, ты выше этого, ты способен растягивать удовольствие». Он повторял ее как мантру. Но все равно не сдержался, все равно выпустил разозленного зверя, напугал, оттолкнул от себя. И он не особо жалеет, ему лишь грустно оттого, что его умение быть сдержанным во всем и со всеми не сработало на Чимине, впрочем, как не срабатывало ни разу в жизни с ним. В какой-то момент Намджуну становится невыносимо смотреть на фотографию своего пусть и бывшего, но до сих пор живущего в глубине его черного сердца. Альфа ставит чашку с недопитым чаем на блюдце, сворачивает окно с базой данных на компьютере, лишь бы больше не мелькало это фото, и, устало поднимаясь с кресла, идет к окну позади рабочего стола. Перед взором мужчины открывается вид на торжественную, главную аллею их академии, чередующуюся с отрезками широких бетонных ступеней, ведущих к большой старинной двери, которую Намджун со своего ракурса уже не видит. По ступеням спускаются студенты, которые не живут в общежитии при академии, подбегая к подъезжающим машинам своих родителей, отправляясь по домам. Утомившийся директор не прочь бы поехать домой, как и все эти дети, к которым у него лишь чувство непреодолимого отвращения. Однако на сегодня у него осталась еще одна встреча: не самая приятная, особенно после тяжелого дня, но весьма интересная. — Господин, — после короткого стука, дверь открывается, и из-за нее появляется секретарь. Намджун не поворачивается, лишь вопросительно мычит, будто бы накапливая энергию перед напряженным разговором. — Супруги Ким уже здесь, — альфа сдерживает расплывающуюся улыбку, делая глубокий вдох. — Пригласи, — коротко отвечает альфа, слышит, как секретарь проходит в кабинет и забирает поднос. — Я приготовлю еще чай для Вас и Ваших гостей, — объясняется худощавый альфа в возрасте, ненадолго прикрывая за собой дверь. — Теперь мы здесь чужие, — с тоской в голосе, тихо молвит Тэхен, пока они с Сокджином стоят в нескольких метрах от двери нового директора, ожидая, когда их пригласят. — Должны ждать приглашения, а ведь эта академия была нашим домом. — В жизни так бывает, наступают перемены. Я сделаю все, чтобы вернуть нам этот дом, — все так же спокойно, с нотками усталости отвечает Джин, беря мужа за руку, поднося ее тыльной стороной ладони к теплым губам, оставляя на ней мягкий поцелуй, получая в награду за свою нежность короткую улыбку супруга. — Пожалуйста, заходите, — секретарь открывает для Кимов дверь, пропуская их в кабинет, закрывая за ними. Для Сокджина эта встреча — очередной деловой разговор. Он никогда не видел вживую Намджуна, многое о нем слышал, сформировав мнение только на отзывах Чимина и Тэхена, но одно альфа знает наверняка: дело ему придется иметь с мерзавцем, не умеющим получать отказы и обращаться с любимыми омегами. Тот рассказ своего брата, когда они сидели ночью у окна в далеком две тысячи шестом, мужчина помнил каждый последующий день, ему достаточно было видеть тех испуганных глаз поломанного душой и телом Чимина, его дрожащего голоса, передающего всю свою душевную боль. А вот Тэхена трясет сразу же, как только он видит этот знакомый светлый затылок, который в две тысячи пятом в одном из больничных коридоров отдалялся от него, дав понять, что больше он не вернется, бросая и откупаясь от Чимина. Тогда омега был вовсе не рад уходу Намджуна, потому что знал, что его друг, очнувшись, все узнает и это доставит ему нестерпимую боль, собственно, так все и произошло. Тэхен ненавидел альфу в тот день и последующие, стараясь больше не вспоминать и не упоминать имя этого человека в их семье. — Добрый вечер, — Намджун разворачивается и коротко кивает головой в приветственном жесте. — Пожалуйста, присаживайтесь, — дружелюбно улыбается, замечая уже раздражающий холод и отсутствие каких-либо реакций на лице у высокого незнакомца-альфы, игнорируя пылающую и абсолютно нескрываемую, все такую же, как и пятнадцать лет назад, ненависть в глазах Тэхена. Сокджин неспешно ведет своего омегу к одному из кресел, стоящих напротив рабочего стола директора, помогая расположиться в нем, стягивая с плеч супруга накинутый пиджак горчичного цвета, который тот небрежно руками показывает скорее снять с него и повесить на спинку. Сам Тэхен, не сводя взгляда с Намджуна, поправляет свою заправленную в такого же цвета, что и брюки, черную хлопковую рубашку, сидящую на нем свободно, расстегнутую на верхние пуговицы, а затем по-хозяйски раскладывает руки по подлокотникам кресла, откидываясь на его спинку, кладя ногу на ногу. Сокджин тем временем, расстегивая пуговицу на своем пиджаке, присаживается рядом, занимая более деловую позу, чем его супруг, полностью настраиваясь на серьезный разговор. — Я рад тебя видеть, Тэхен, — тянет Намджун, присаживаясь в свое кресло, складывая локти на стол. — Это не взаимно, — фальшиво улыбается ему в ответ, затем недовольно втягивая щеки, кусая их изнутри, словно пытаясь сдержать порывистое желание начать скандал прямо сейчас. — Прошло столько лет, а ты все еще злишься на меня, — театрально печалится альфа. — Прошло столько лет, а ты все еще портишь жизнь Чимину, — снова не остается в долгу, чувствуя на своей ладони супружескую руку. Тэхен резко поворачивает голову к мужу, на лице которого читается предупреждающий холод. — Предлагаю личные недомолвки оставить на другое время, — вмешивается Сокджин, словно отец в ссору двух маленьких детей. — Приятно, когда бизнес-партнер действует разумом, а не сердцем. Это облегчает жизнь, — льстит Намджун альфе, дружелюбно улыбаясь, но в ответ получая лишь холод, а в глазах четко различается полное безразличие к сказанному. Директор даже как-то слегка напрягается, давно он не встречал таких непробиваемых людей, однако в любом случае к каждому можно найти необходимый подход, потому и он не собирается сдаваться. Намджуну важно прощупать Сокджина, понять его слабые места, увидеть их, заставить того обнажиться, как это делает постоянно Тэхен, абсолютно не скрывая своих чувств, становясь доступной жертвой из-за этого. Альфа понимает, что его предполагаемый партнер по бизнесу дорожит Чимином, не зря же омега называет этих двоих своими братьями, но нужно понять степень чувств Сокджина к своим близким, на что он готов пойти ради них. — Мы пока не бизнес-партнеры, но можем ими стать. Мы пришли к Вам, господин Ким, с предложением выкупить у вас академию имени Квон. — Вынужден вам отказать, — пожимает плечами Намджун, смотря то на Тэхена, то на Сокджина. — Ваш скорый отказ иррационален, ведь Вы даже не выслушали условия. Я знаю, что мой отец продал Вам академию по низкой цене, однако я могу предложить за это здание в два раза выше той стоимости. — Господин Ким, — делая паузу, подбирает слова, продолжая раздражающе улыбаться. — Меня не интересуют деньги. Я купил эту академию не для того, чтобы торговаться и продавать ее спустя пару недель. Если Вам так нужна была академия, надо было выкупать ее у своего отца, все вопросы к нему, — и если до этого Сокджин был спокоен, то прямо сейчас по его лицу пробежала тень ненависти, которую он случайно проявил лишь на мгновение, услышав про своего покойного родителя в издевательских нотках этого человека. — Прошу прощения, — словно вспоминает, театрально извиняясь и стряпая лицо искреннего сожаления, от которого Тэхен аж закатывает глаза, до скрипа сжимая зубы. — Я и сам потерял отца не так давно. — Не похоже, что ты скорбишь, — подмечает омега, вскидывая бровь. — Тэхен, чувства живут внутри нас, а не на наших лицах. — Позвольте тогда напомнить Вам, господин Ким, — вмешивается Сокджин, снова переводя разговор в деловое русло, стараясь игнорировать ранее сказанное, — что у балетной школы, академии и театра должен быть спортивный врач, а то и не один. В академии Квон на данный момент нет ни одного врача, ведь договор с центром медицинского обслуживания студентов и артистов балета, которым владею я и мой супруг, был отменен при смене владельца академии, что было прописано в условиях договора. Это значит, что очень скоро министерство культуры и просвещения может запретить осуществлять Вашей академии образовательную и культурную деятельность. Проще говоря, академию и театр при ней закроют. — Я ценю Вашу заботу, однако проблем с министерством у меня не возникнет, — все еще не может сдержать довольной улыбки Намджун. — Отец умер, тебя больше некому прикрывать, — хмыкает Тэхен, добиваясь неожиданной смены настроения альфы, что теперь смотрит на него с нескрываемым гневом. — Чем скорее ты поймешь, что перед тобой больше не тот богатый мальчишка, тем скорее ты сможешь оценить и начать продумывать свои слова и действия, Тэхен. Осторожнее, мы оба больше не дети, — Намджун прожигает омегу взглядом, на что тот совершенно не реагирует, продолжая самодовольно улыбаться. Затем альфа переводит взгляд на Сокджина. — И не нужно мне угрожать, господин Ким. — Очень жаль, если Вы восприняли мои слова как угрозу. Это было дружелюбным предупреждением от Вашего ближайшего соседа. — На Вашем месте я бы начал беспокоиться о Вашем центре. Ведь студенты и врачи остались без работы? — Напротив, — спокойно отвечает Сокджин, проверяя время на своих наручных часах, — студенты продолжают обучение, как и раньше, а врачи работают на благо спортсменов страны, наш центр не замыкается только на одном балете. — Вы мудро ведете бизнес, — Намджун снова пытается сделать комплимент, стараясь понизить градус разговора, однако альфа вновь никак на это не реагирует, продолжая держаться отстраненно, явно не желая идти на настоящий дружеский контакт. Ведь как говорится: «Друзей держи близко, а врагов еще ближе». Именно это новый директор и делает. — Мой отказ касаемо продажи академии все еще неизменен. Однако я бы хотел заключить договор с вами об оказании медицинских услуг моим студентам и артистам. — Вынуждены Вам отказать, — без тени шутки и даже легкой улыбки на лице заявляет Сокджин, слыша, как его супруг звонко победно смеется. — А сейчас прошу нас извинить, нам пора, — альфа поднимается из своего кресла, застегивая пуговицу на пиджаке, подходя к своему супругу, подает ему руку, чтобы помочь встать. Тэхен берет свой пиджак со спинки, перекидывая через локоть. — Надеюсь, это не последняя наша с вами встреча. Думаю, нами всеми руководят чувства, верю, что со временем мы сможем наладить отношения, — Намджун протягивает руку сначала Тэхену, тот нехотя отвечает на рукопожатие, неспешно направляясь к двери. — Как Вы смотрите на то, чтобы провести на следующей неделе еще одну встречу. Наедине, — альфа пожимает руку Сокджину, но не спешит отпускать ее, ожидая ответа. — Мой супруг, в первую очередь, мой партнер, — раздражающе для Намджуна, все так же спокойно отвечает мужчина. — В Вашей постели? Возможно. Однако ему не место на наших встречах, — уже тише, так, чтобы слышал только Сокджин, заявляет альфа, абсолютно не жалея о сказанном. Джин дергает руку Намджуна ближе к себе, перетягивая их рукопожатие над рабочим столом директора в свою сторону. — Это не Вам решать. Не выходите за пределы своих полномочий, господин Ким, — сдержанно объясняется, все так же не доставляя удовольствия этому человеку, не показывая своих истинных эмоций. — Хорошего вечера, — небрежно отпускает чужую руку, направляясь к выходу, придерживая дверь, пропускает сначала своего мужа, заботливо прикасаясь к его лопаткам. — Он что-то обидное тебе сказал? — хмурится Тэхен, смотря на мужа, когда они оказываются уже за пределами директорского кабинета. — Не волнуйся, его попытки обидеть меня были жалкими, — Сокджин прижимает к себе любимого, вовлекая его в долгий поцелуй, смущая прячущегося за монитором секретаря, старающегося не подглядывать за ними. Однако альфа все же задет, особенно из-за слов о своем супруге. Не говорит об этом. Не показал там, при Намджуне, но показывает в этом поцелуе. Мужчина берет омегу за руку, направляясь к выходу из приемной, желая хорошего вечера секретарю. Тэхен льнет к альфе ближе, шепчет ему слова любви, пока они спускаются по лестнице, направляясь в детский корпус, чтобы забрать сына с занятий. Джин словами не отвечает мужу, предпочитая им прикосновения, объятия, генерирующее своим телом тепло, что отдает любимому. Сокджин совершенно не расстроен из-за прошедших, крайне неудачных переговоров, он от них вовсе ничего не ожидал, это было только знакомство, на котором изначально было понятно, что никаких соглашений и договоров они подписывать не будут. Предстоит много работы, но самое важное — это то, что альфа для себя понял особенно четко: этот человек не тронет его семью, Джин не позволит этому случиться.

🦢🦢🦢

Чимину холодно. Он чувствует своим телом, тонкой кожей эту зимнюю стужу, от которой не убежать, не скрыться. Не спасает даже его любимая пушистая белая шубка из искусственного меха. Сумерки всегда приносят за собой эту невыносимую стужу, пробирающую до самых костей, заставляющую дрожать каждой клеточкой тела. Но Чимину не холодно в душе. В эту самую секунду, когда его высокие белые ботинки на шнурках приминают снег, создавая этот хруст, который невозможно с чем-либо спутать, руку, спрятанную в кожаной перчатке, держит самый дорогой сердцу человек, посылая тепло и покой прямиком в центр его грудной клетки, туда, где душа живет. Рядом он — его пристанище, его мир, его тот самый маленький загородный дом, в котором всегда время останавливается, а счастье растекается приятной патокой вечности. Тот самый домик, в котором нет ни забот, ни тревог, ни страхов, ни печалей, ни боли. С Чонгуком хорошо настолько, что все остальное забывается, словно по щелчку, словно вся обеспокоенность новым ходом его жизни вмиг испаряется, и все мысли занимает только этот человек, что, приобнимая за плечо, прижимает к своему теплому боку. — Парк в это время особенно прекрасен, — негромко молвит Чонгук, не желая нарушать приятную зимнюю тишину мрачноватого, но совсем не страшного парка рядом с жилым районом, в одном из домов которого находится квартира Чимина. — Я никогда не гулял в такое время здесь, боялся, — честно признается омега и льнет ближе к любимому. — Теперь у тебя есть я. Давай создадим вместе новые воспоминания, — мужчина, услышав подобные слова, тут же поднимает голову и всматривается в лицо нежно улыбающегося ему альфы. У Чимина вдруг начинают глаза блестеть в свете ночных фонарей, заполняясь влагой, которой он не дает сбежать. Чонгук действительно стал тем, кто внес разнообразия и чуть больше красок в относительно скучную до их встречи жизнь учителя. Омега видел лишь работу, семью и свой дом: всегда пустующий, тихий, спокойный, но унылый. Иногда мужчина признавался самому себе: он переехал из дома братьев вовсе не для того, чтобы строить свою жизнь, он сделал это для них, для того, чтобы у них была возможность иметь отдельную семью. Чимину всегда было так тоскливо, когда он возвращался после работы, заказывал ужин, а иногда вовсе не ел, принимал ванну да ложился спать. И так дни сменялись, ночи были все холоднее и мрачнее, он становился сначала старше, а потом старее, жизнь утекала из-под пальцев, а большая кровать в его спальне продолжала с одной половины пустовать, источая леденящее одиночество. С появлением Чонгука все кардинально изменилось. У Чимина правда стало появляться в жизни больше воспоминаний, а сердце, словно сосуд, наполнялось теплой жидкостью, становящейся его жизненной силой. В его жизни появилось больше поводов для улыбок, смеха, радости, но самое главное — для любви. С Чонгуком он познал это чувство, оно пронзило его насквозь, заполнив светом и теплом. Омега считает себя везунчиком, ведь ему преподнесли великий дар — настоящую любовь, которую далеко не каждый в жизни способен испытать. Чимин свою встретил и научился искренне благодарить судьбу и Вселенную за такое благословение, за такую огромную возможность, но самое главное за то, что он позабыл значение слова «одиночество». — Ты похож на котенка из тех видео, что гуляют по интернету, — Чонгук взрывается от смеха, осторожно прикасаясь к розовой, замерзшей щеке все так же глядящего, но зависшего где-то в своих мыслях любимого. — Глаза такие большие-большие, блестящие, как два лунных блюдца, — хохочет, смущая мужчину, что тыкает его в бок, бодая лбом куда-то в обтянутую дубленкой грудь. Чимин неуверенно плывет руками по спине альфы, обнимая его, вжимаясь в тело, совсем пряча лицо, на котором так и читается какая-то невинная, детская робость, дико контрастирующая с возрастом этого человека. — Ну что, пойдем домой? — едва ли не мурлычет, успокаивая своим голосом учителя, обнимая в ответ, кладет щеку на светлую, холодную макушку. Мужчина в ответ лишь отрицательно мычит. — Нет? Но ведь поздно уже, мы целый час гуляем, ты разве не замерз? — насильно от себя отрывает, чтобы обнять лицо омеги и взглянуть ему в глаза с собственным нескрываемым удивлением. — Мне так хорошо с тобой, — едва шевелит губами, смотря на своего мальчика так, словно он куда-то вот-вот испарится, хватаясь за его запястья. — Я ведь сказал, что останусь сегодня на ночь. Да и в принципе можем все последующие ночи в нашей жизни проводить вместе, если пожелаешь, — Чонгук коротко целует его в губы, потираясь кончиком носа о румяную щеку. — Пожелаю, — с игривой улыбкой шепчет в ответ, все же соглашаясь пойти домой, потому что правда холодно и потому что Чонгук убедил, что омега не останется этой ночью один. Чимину вовсе не давали повода так думать, но в эти дни он начал ощущать, будто то, что он имеет: любовь своего мальчика, его тепло, заботу и постоянное нахождение рядом, скрашивающее жизнь мужчины, — вот-вот заберут. Чувство, что все это между ними не вечно, одолевает его с каждой минутой все сильнее и сильнее. Мысли становятся все навязчивее и навязчивее, а липкий страх где-то на задворках сознания зарождается и неумолимо приближается к нему. Дома же за ним не перестают ухаживать. Вся жизнь Чимина с того самого дня, когда в ней появился Чонгук и стал его партнером, превратилась в один сплошной блаженный мир, где его холят и лелеют. В объятиях альфы он забывает обо всем, плывя словно на мягком облаке чужой любви, обволакивающей его со всех сторон, проникающей глубоко внутрь его раненой, много лет скитающейся и ищущей пристанище души. И в эти дни, с той самой минуты, как в жизнь омеги вернулся его старый ночной кошмар, приходящий к нему теперь по ночам, напоминающий о себе наяву в стенах академии, Чимин понимает, что особенно сильно хватается за своего любимого: обнимает крепче, целует дольше, ладони шершавые не отпускает вплоть до того, что Чонгуку приходится мягко упрашивать отпустить его всего лишь на мгновение. Ведь если Чонгука нет рядом с мужчиной, тот начинает думать о своих кошмарах, о своем прошлом, о поглощающем мраке в глазах Намджуна. Эти мысли, превращающиеся в параноидальные страхи, выходят наружу в тот же миг, когда омега перестает ощущать присутствие своего любимого, являющегося для него сейчас самым настоящим спасением. — Как ты смотришь на то, чтобы я набрал нам ванну? — Чонгук прижимается к спине мужчины, поддевая верхние края чужой шубы, чтобы помочь ее снять. Он едва ли не шепчет на ухо, томно растягивая слова. — Это то, что нужно, Чонгук-и, — омега поднимает уголки губ в подобии усталой улыбки, позволяя стянуть с себя верхнюю одежду. — Особенно тебе. Ты работаешь на износ в эти дни, — он наблюдает за тем, как юноша неспешно вешает шубу на плечики в шкаф, а свою дубленку просто на крючок вешалки, скорее возвращая свое внимание любимому. — И ты тоже, — альфа подхватывает Чимина под ягодицы, усаживая того на свободную часть комода в прихожей, забирает трость из его рук, отставляя куда-то в сторону. — Ты ставил бóльшую часть постановки, на твоих плечах все студенты, ты в ответе за нас. Представляю, какой для тебя все это стресс. И я очень рад, что совсем скоро премьера, а значит, и окончание тяжелых дней для тебя, — юноша расшнуровывает сначала один ботинок, затем второй, осторожно снимая каждый, отставляя на обувную полку рядом с выходом. — А мне немного грустно, — театрально выпячивает нижнюю губу вперед, легонько дергаясь от того, как холодные пальцы Чонгука проникают к горячей коже его ног, спрятанных под штанинами строгих брюк, поправляя шерстяные носки, спущенные к лодыжкам. — Я видел творческий рост почти всех твоих одногруппников, почти всех я застал еще маленькими детьми, с торчащими во все стороны перышками едва отросших крыльев. Теперь же вы совсем взрослые, сильные и готовые ко всему в этом мире. Теперь ваши крылья способны снести одним лишь взмахом меня, — и тихонечко смеется, обволакивая этим звонким, как колокольчики, звуком сердце улыбающегося ему Чонгука. — Мне не хочется с вами расставаться. Вы мои дети, — протягивает ладонь к лицу альфы, дотрагиваясь до щеки, поглаживая ее большим пальцем. — Мои лебеди. — Всем птенцам рано или поздно приходится улетать из гнезда, знаешь, — ухмыляется юноша, расставляя ладони по сторонам от бедер мужчины, опираясь о комод, словно кот, ласкаясь о ладонь любимого своей щекой. — Знаю, и я ни в коем случае никого из вас не буду держать рядом с собой. У вас у всех впереди жизнь, наполненная невероятными приключениями, людьми, местами. Я лишь хотел бы знать, что с вами все хорошо, понимаешь? — глаза вдруг снова начинают слезиться. Он ведь правда прошел огонь, воду и медные трубы с этими учениками, ставшими на его глазах взрослыми юношами. Рано или поздно его душа отпустит, а пока лишь тоскует по скорой разлуке. — Ну как минимум один птенец останется с тобой в гнезде, только не в том, о котором ты говоришь сейчас, — хохочет звонко, поблескивая своими большими передними зубами, заставляя Чимина нахмуриться вдруг. — Чонгук, — голос учителя становится тише, скорее, даже более расстроенным от услышанного. Хочет сказать, а не может, ведь обсуждали уже и не один раз то, что на языке вертится снова и снова. — Ты все еще правда хочешь остаться в Корее? — спрашивает осторожно, будто боясь провоцировать конфликт. Это все же выбор Чонгука и только его одного, Чимин может давать только советы, но настаивать не вправе, даже если ему очень хочется это сделать: насильно посадить на самолет и отправить в лучшие театры мира, потому что его мальчик этого заслуживает своим трудом и имеющимися навыками, ведь мир должен его увидеть. — Да, мне некуда уезжать, мой дом здесь. Я обрел себя, и уезжать не вижу смысла. Зачем мне терять то, что я так долго искал и вряд ли найду где-нибудь еще? — усмехается и снова подхватывает Чимина за бедра, на этот раз чтобы снять того с комода. — Чонгук-и, на прошлой неделе я звонил своему хорошему знакомому во Франции. Он работает в одном из лучших театров страны, скорее всего, ты слышал о нем, — начинает вновь издалека, уже замечая, как альфа закатывает глаза, сразу понимая, к чему все идет. — Пожалуйста, не начинай, — перебивает омегу, умоляюще складывая ладони перед собой, тряся ими возле лица любимого. — Просто послушай, прошу тебя, — в голосе мужчины слышится искренняя мольба вперемешку с отчаянием. Он осторожно прижимает свои ладони к груди альфы. — Им в театр нужны новые танцоры, не так давно у них сразу несколько артистов завершили свои последние сезоны и ушли из балета. Они ищут новых премьеров. Понимаешь? Это твой шанс проявить себя. — Я иду набирать ванну, — Чонгук отмахивается от учителя, обходит того, направляясь по коридору в сторону ванной комнаты, захлопывая за собой дверь, вновь избегая этого разговора. А Чимин лишь вздрагивает от хлопка и чувствует, как по щеке все же катятся слезы, падающие к его ногам, разбивающиеся об пол. Может показаться, будто он пытается прогнать Чонгука из своей жизни. Но как бы он хотел поехать с ним, возможно, в большей мере в этом и причина его попыток уговорить. И причина эта родилась не так давно, пару дней назад. Причина — в его прошлом, резко нагрянувшем, что повисло прямо у него над головой, как самая настоящая угроза. Чимин не столько боится за себя, сколько за своего мальчика, за его судьбу, за его жизнь. Намджун способен на что угодно, и когда он узнает, о каком «супруге» омега случайно проболтался тогда в кабинете, этот альфа с горящей, психически нездоровой ревностью в дьявольских глазах обязательно обрушит самые страшные проклятья на пару. Раньше мужчина хотел, чтобы его любовь не тратила свое время на него, не жертвовала карьерой, которая имеет все шансы стать успешной. Чимин видит своего мальчика еще совсем молодым, в некотором понимании несмышленым, живущим по зову сердца, а не руководствующимся разумом. Чонгук влюблен, и его чувства сейчас необычайно сильны, настолько, что не дают ясно мыслить. И все это нормально, так бывает, это не плохо, а наоборот, говорит о том, что человек здоров, он умеет любить, умеет испытывать какие бы то ни было чувства, проживать яркие эмоции. Однако в такие моменты нужен тот, кто сможет напоминать о реальной жизни, о необходимости рассуждать логически. Чимин пытается быть таким человеком для своего любимого, но у него все еще нет никакого права настаивать и делать выбор за Чонгука. Оттого и больно: испытывать страх за любимого, волноваться за его будущее, желать уехать вместе с ним далеко-далеко отсюда, но при этом не иметь возможности рассказать о своих мотивах, ведь тогда альфа потребует больше информации, насторожится, будет стремиться защитить. Чимин так не хочет, он считает, что долг — защищать в их отношениях — висит полностью на нем. Особенно когда речь идет о защите от Намджуна. Он ведь явился по его душу, ему и отвечать за все последствия, так он думает. Чимин утирает со щек слезы, шмыгает носом и берет себя в руки. Эти дни были тяжелыми для него и его ментального здоровья, заметно пошатнувшегося. И он очень не хочет запускать себя, становиться беспомощным, раненым, которому вновь будет нужна помощь семьи. Он не хочет становиться обузой ни для кого, а значит, ему нужно быть сильнее. Потому он выбирает пойти отвлечься на кухню и заварить чай в глиняном чайничке ча ху на две чашечки ча бэй. Пока он черпает заварку из банки, засыпая ее в чайник и заливая кипятком, затем сливая воду в раковину, промывая листья, он чувствует, как на его плечи ложатся большие, тяжелые, но будто горячие ладони, нежно начинающие массировать забитые напряжением мышцы. — Я расстроил тебя, — не спрашивает, потому что точно знает, что, да, расстроил. — Меня пугают мысли о том, что нас может что-то разлучить, я совсем к этому сейчас не готов. Я не готов тебя потерять, — Чонгук шепчет на ухо, спускаясь по рукавам белого свитера мужчины, останавливаясь на ладонях, сжимая их, поднимая к своей голове, лежащей на чужом плече. Он поочередно целует сначала пальцы одной руки, затем считает своими губами подушечки другой, с улыбкой подмечая, как Чимин снова расслабляется и тает в руках, прижимаясь к его груди. — Твои ладони такие горячие, — замечает омега, вздыхая, прикрывает глаза. — Я набрал ванну для нас, — Чимин разворачивается в его руках, обнимая ладонями красивое лицо молодого парня, всматриваясь в него с нескрываемым восхищением. Он понимает альфу, ведь сам не готов отпускать любимого, не готов лишиться всего, что они имеют. — Мы заслужили отдых. С этими словами Чонгук подхватывает любимого под ягодицы и выходит из кухни, игнорируя чайничек, с носика которого плывет тоненькая струйка белого пара, распространяя аромат зеленых листьев, которые омега заварил специально, чтобы выпить перед водными процедурами. Альфа ставит мужчину на прохладную плитку заполненной паром ванной комнаты, неспешно помогая снять одежду: сначала свитер, затем тоненькую блузку под ним, мягкие зимние носки, и только в самом конце с затаенным дыханием дотрагивается до пряжки ремня на брюках омеги. Чимин взора с любимого не сводит, с улыбкой на полных губах следит за каждым движением рук юноши, за его взглядами, наполненными легким смущением, очередным восхищением в глазах, в которых живет целый космос любви к человеку перед ним. У Чонгука руки трясутся, когда он полностью оголяет стройное тело учителя. Сидя на коленях перед ним, парень поднимает голову, встречаясь взглядом с любимым, прося в нем немого разрешения на прикосновения, потому что пальцы так и тянутся к ногам, красоту которых не испортили даже большие шрамы. Чон не первый раз видит обнаженное тело своего мужчины, не первый раз прикасается, получив разрешение, суть которого Чимин, по правде говоря, не совсем понимает, ведь он давно отдал всего себя этому мальчишке, научившемуся любить, по незнанию, научив любить и самого омегу. Но каждый раз для Чонгука моменты интимной близости словно священный ритуал, который должен происходить под покровительством уважения, нежности, настоящей и чистой любви, порождающей страсть и желание. Альфа всегда помнит об осторожности, об аккуратности и мягкости каждого своего прикосновения, потому что все еще чертовски боится оставить следы от своих пальцев на шелковистой коже, боится испортить этот идеальный молочный тон розовыми, алыми и фиолетовыми отметинами. Чонгук никогда не ставит яркие засосы, никогда не нажимает на тело Чимина своими ладонями, с благоговением проводя по нему, сбивая каждой минутой их близости свое дыхание. А Чимин, не удержавшись, так тихонечко, по-доброму смеется, закусывая губу, чтобы насильно остановить смех и не добавлять смущения своему мальчику, на его глазах ставшему совсем взрослым мужчиной. Омега едва сдерживается, чтобы не застонать от одних только прикосновений теплых шершавых ладоней, гуляющих по его голым ногам. Пальцы Чонгука играют по линиям шрамов, слегка щекоча, вынуждая каждый раз вздрагивать. И когда альфа поднимается на ноги, вновь нависая над любимым, в его глазах, словно диафильм, сменяется нежность и робость на уверенность и четкое знание того, чего он хочет. Чимина вдруг это возбуждает, он позволяет себя прижать к телу юноши, ощущая его неприятную, колющуюся одежду своей чувствительной кожей. Чонгук вовлекает учителя в поцелуй, слегка напирая, но все еще держа себя в руках, спускается ладонью по выгнутой пояснице к округлым, пышным ягодицам, лишь слегка сжимая одну из них, оставляя на ней едва ощутимый шлепок, который заставляет половинку вздрогнуть. Он подталкивает омегу к бортику ванны, не позволяя разорвать поцелуй, слыша короткие голодные постанывания, сигнализирующие о желании получить нечто большее. — Давай я помогу тебе, — Чонгук берет любимого за руку, держа ее крепко-крепко, пока тот перешагивает через бортик, протяжно скуля от смены температур. — Не горячо? — Нет ничего горячее твоего тела, — кидает внезапную флиртующую фразу, к которой уже уверенный альфа был совсем не готов, чувствуя, как вспыхивают щеки. Теперь он понимает, как чувствует себя Чимин, когда он говорит ему комплименты или ведет себя игриво с ним. Это очень приятно, но так тяжело вынести заходящееся в новом диком ритме влюбленное сердце. Чимин, все еще с помощью поддержки Чонгука, удобно располагается в ванной, расслабленно откидываясь на бортик головой, раскладывая руки по сторонам. Только он прикрывает глаза, ожидая, когда к нему присоединится юноша, как слышит открывшуюся дверь в комнату, за которой вдруг скрывается альфа. Мужчина слышит какую-то возню, кажется, звон посуды и топот по квартире. Через некоторое время в напаренном помещении снова стоит знакомый силуэт, держа в руках небольшой деревянный поднос с ча ху и ча бэй, с носика чайничка все еще струится ниточка пара, так и приманивая скорее отпить успокаивающего напитка. Чонгук ставит поднос на металлический столик на колесиках, подкатывая его ближе к ванной. На нем же стоит подставка с зажжённым благовонием, источающим запах свежих, словно попавших под весенний ливень лепестков розы. Говорят, такой аромат способствует развитию любовных желаний и чувств всех, кто вдохнет его. Чимин пристально, даже как-то завороженно смотрел то на руки, то на лицо Чонгука, пока тот аккуратно все расставлял на металлическом столике, поправлял, будто пытаясь найти идеальное расположение предметов, которое удовлетворило бы его внутренний перфекционизм. Заметно, что он слегка нервничает и будто хочет сделать этот вечер еще более особенным, чем предыдущие. Вроде и поводов толком нет, чтобы так стараться, просто альфе так хочется. Хочется, чтобы каждая минута, проведенная вместе, была потрясающей и откладывалась яркими воспоминаниями на подкорке. Хочется растянуть эти минуты на часы, дни, недели, а потом, быть может, вовсе на целую вечность. И когда Чонгук, стоя недалеко от ванной, стягивает с себя свитер, глядя, наконец, только на Чимина, затаившего дыхание, в комнате будто начала повышаться температура от приятной неловкости, легкого смущения, плохо скрываемого желания и вспыхнувших, словно та самая алая роза, новой порцией чувств под названием «любовь». Чимин порой удивляется, как этот мальчишка может его заставлять смущаться, будто он еще подросток. С Чонгуком омега чувствует себя моложе и живее, с ним моментами совсем не хочется называть себя стариком даже в шутку, потому что альфа дарит ощущение той самой молодости, которая в первую очередь прорастает где-то глубоко внутри. И вот высокий юноша, с идеальным рельефным телом, над которым он работал далеко не один год, оказывается снова полностью обнаженным перед Чимином. И если первые разы омега дико смущался, потому что даже на свое голое тело было неловко смотреть в зеркале, а тут другой человек, прижимающийся к нему, прикасающийся в интимных местах, — все это было ново для него. Однако сейчас он уже почти привык, его смущение переросло в нескрываемое желание быть единым целым с тем, кого по-настоящему любит, испытывая самые глубокие, нежные чувства, доселе неизвестные ему. Желание вспыхивает ярким огнем, будто конфорка на плите, огонь которой со временем утихает, становясь ровным и спокойным. Так и у Чимина внутри, когда он двигается чуть вперед, чтобы уступить Чонгуку место позади себя. Он ощущает, как его огонь становится плавным, едва колыхающимся, умиротворенным, когда он ложится на грудь альфы, чувствуя жар сильного тела. Молодой человек слышит томный вздох мужчины, наклоняет голову, чтобы увидеть его лицо, замечая, как тот прикрывает глаза в расслаблении. Чонгук не удерживает в себе желание провести подушечками пальцев по острому плечу Чимина, которое мерцает, словно усыпанное алмазами, в огнях одной лишь подсветки зеркала над раковиной, стоящей невдалеке от ванной. Затем пальцы заменяются горячими губами, собирающими маленькие капли с кожи омеги. Чонгук смакует каждый сантиметр чужого тела, не спешит переходить к интимным местам любимого, замечая, как тому становится хорошо от одних только уверенных прикосновений, от одного только присутствия альфы. У них явно нет цели скорее перейти к ласкам и непосредственному занятию любовью. Сейчас им хорошо, хочется лишь расслабиться в объятиях друг друга и больше ни о чем не думать, смыть всю усталость, стресс и впитать в себя больше энергии для новых свершений. — Прости, что так грубо ушел и не дал тебе договорить, — начинает было Чонгук, беря в руки небольшую мягкую мочалку с бортика ванны, выдавливая на нее гель. — Понимаю тебя, — честно отвечает омега тихим голосом, — я и сам виноват, ты ведь уже говорил мне о своих планах на будущее. Всего лишь хочу, чтобы ты понял, что я переживаю за тебя. Пойми, мне хочется только лучшего для тебя, — Чимин позволяет Чонгуку водить по своим плечам и рукам намыленной мочалкой, осторожно распределяя по гладкой коже пену, поднимая расслабленные, несопротивляющиеся конечности, крутя-вертя ими, как вздумается. — Я уже удостоен всего самого лучшего, всего, о чем мог бы мечтать, — в комнате повисает пауза, а затем Чимин вдруг открывает глаза и осторожно поворачивается к Чонгуку, осторожно садясь на колени между его разведенных ног. — Ответь мне честно, — начинает омега, смотря со всей серьезностью на парня. — Не будь меня в твоей жизни, допустим, не полюбили бы мы друг друга, ты бы рассматривал вариант с прохождением проб в иностранных театрах? — Чонгук хмурится, обдумывая заданный ему вопрос. — Да, думаю, да, — задумчиво отвечает альфа, потирая подбородок, смотря куда-то в сторону, явно все еще находясь в собственных мыслях. Ему сложно по щелчку представить, что бы было с ним, если бы они с Чимином не встретились или их не пронзило бы то чувство, которое теперь заставляет достойно проживать свои дни. Он вообще больше верит в расклад событий, где его бренное тело лежит в деревянной коробке под несколькими метрами влажной земли. Ведь когда они с отцом переехали в Корею, у парнишки вовсе не было желания что-либо дальше делать со своей жизнью: он практически растерял интерес к балету, потерял желание заводить знакомства, да даже просто вставать с постели по утрам. Все это приходилось делать, потому что отец заставлял, потому что прицепил на хвост водителя-няньку, который везде его возил и забирал первое время, следя за его передвижениями и докладывая обо всем старшему Чону. Чонгук уверен, что либо так и не смог бы найти смысл жить дальше, либо восстановился бы и все же нашел себя вновь, но не в руках Чимина, что маловероятно, по крайней мере, альфа плохо себе может представить этот вариант в нынешних реалиях. И даже если бы он не прекратил свои муки до выпуска из академии, отец заставил бы его проходить прослушивания в театрах, продолжил бы окружать его няньками-надзирателями. — Тогда у меня к тебе еще один вопрос, — продолжает Чимин, неуверенно дотрагиваясь до левой груди юноши, слегка опираясь об нее, привлекая к себе внимание. Чонгук переводит взгляд на учителя, прикасаясь к его запястью, нежно поглаживая выпирающие вены большим пальцем. — Или можно назвать это компромиссом, — хмыкает мужчина, на секунду отводя задумчивый взгляд в сторону. — Но ты бы согласился поехать в другую страну проходить пробы и работать в иностранных театрах, если бы я отправился вместе с тобой? — у омеги голос немного подрагивает, он задает этот вопрос так неуверенно, будто боится испугать, боится снова показаться настойчивым, боится снова поругаться. Но ему очень нужно решить этот вопрос здесь и сейчас, потому что выпуск уже через считанные дни, Чонгуку точно поступит парочка предложений, Чимин в этом уверен. А еще потому, что Намджун уже здесь, совсем рядом, совсем близко к тому, кто бесценен для сердца омеги. — Чимин, — лицо у парня становится необычайно серьезным, эмоции возмущения с каплей надежды в глазах начинают переполнять его, — не нужно говорить такие вещи. Не давай мне надежд на то, что у меня может быть такая идеальная жизнь, потому что я ведь понимаю, что это невозможно. Нам всем в жизни приходится выбирать между двумя, если посчастливится, а в худшем случае, тремя и более вещами, нам постоянно приходится от чего-то отказываться. И я свой выбор сделал. Я выбрал вечность с тобой и ни о чем не жалею. Но ты ведь понимаешь, что часть меня, вернув любовь к балету, грустит о том, что я оставляю ту жизнь и осознанно самостоятельно закрываю дверь перед большим будущим, — Чонгук никогда бы эти слова не произнес, не будь он сейчас под действием больших эмоций, с трудом сдерживаемых. Боль и счастье смешиваются в нем. Боль живет с той стороны его сердца, где когда-то родилась любовь к балету. Счастье живет на свежей стороне сердца, на которой расцвели бутоны любви к Чимину. Правда, боль сейчас выходит на первый план и не только у него: он видит ее в глазах напротив, видит, как из этих чистых океанов доброты по щекам бегут горькие слезы. — Я знал, — шепчет мужчина, опуская голову, упираясь лбом в грудь альфы. — Я знал, что являюсь обузой для тебя. — Перестань, — грубо рычит Чонгук, резковато беря омегу за подбородок, заставляя смотреть на него. — Уважай мой выбор, уважай мою любовь к тебе, ведь она для меня важнее карьеры. Я лишь прошу не давать мне таких больших надежд, которые имеют слишком маленькую вероятность сбыться. — Но я ведь говорил серьезно, — губы учителя подрагивают, отчего он начинает их закусывать, чтобы скрыть волнение, с тяжелым сердцем смотря на Чонгука. — Я бы хотел поехать с тобой. — Хотел бы, но не поедешь, — хмыкает альфа, отпуская лицо мужчины. — Я ведь понимаю, что ты не бросишь свою семью и эту работу. — Ты снова неправ, — уголки губ слегка приподнимаются в подобии грустной улыбки. — Меня здесь почти ничего не держит. Если ты согласишься уехать, я поеду за тобой. Работать я смогу в любых других школах и академиях, в крайнем случае открою собственную школу. Мне давно пора было это сделать, — пожимает плечами, с которых медленно стекает пена. Чонгук обращает на нее внимание, начиная бережно смывать, согревая горячей водой прохладную кожу омеги. — А семьи теперь у меня две. Раньше я не мог жить без одной, а теперь не могу еще и без другой, — он поднимает блестящие глаза на альфу, который от таких слов на мгновение застывает, будто не веря в услышанное. — Братья поймут меня и мой выбор, если я решу уехать с тобой, разлука с ними не такая большая проблема, мы ведь сможем приезжать к ним на праздники, а ты сможешь проведывать отца. — Твои слова делают мне больно, — честно признается Чонгук, отводя взгляд в сторону, поджимая губы, будто сдерживая свои чувства. — Почему, Чонгук-и? — мужчина тянется к шее любимого, обнимая ее теплыми ладонями, слегка разминая. — Потому что все это звучит как сладкий сон, как прекрасные мечты, которым не суждено сбыться. Я не верю, что мы сможем все это провернуть. Я верю только в то, что если останусь здесь, то точно не потеряю тебя. — Послушай, — в голосе омеги слышатся нотки уверенности, будто он попытался откинуть слабость. — Мы сможем. Я хочу этого для нас. Пойми, я никогда не был еще настолько счастливым человеком, как сейчас. Ты подарил мне радость, ты научил меня смеяться, ты согрел меня. Чонгук-и, я так благодарен тебе за твой дар любви. И я не меньше тебя хочу, чтобы мы были вместе, однако если мы можем сделать это так, чтобы у тебя была отличная возможность строить большую карьеру, то почему бы не воспользоваться ею? Почему бы не соединить одно с другим, не заставлять себя выбирать и не делать самому себе больно? — Да потому что не бывает все настолько идеально, как ты говоришь, обязательно появляются какие-нибудь препятствия, — Чонгук наконец снова смотрит на омегу, беря его за запястья, снимая чужие руки с шеи, прижимая их к своей груди. — И я честно тебе признаюсь, что очень боюсь этих препятствий, очень боюсь оступиться и лишиться того, что имею. — Ты стал совсем взрослым, — с нескрываемым теплом говорит Чимин, наклоняя голову вбок, смотря на юношу с огромной любовью и восхищением в глазах. Чонгук рассуждает действительно уже более осознанно, более мудро, помнит о преградах, помнит о том, что жизнь бывает коварной. — Я предложил тебе альтернативу твоему выбору, вполне реальную. Я дал понять тебе, что готов отправиться с тобой куда угодно. И прошу тебя только об одном: до премьеры остается несколько дней, после нее у нас будет большой прием, вечер спонсоров, директоров и представителей из разных театров. Умоляю, до этого дня подумай о моих словах. Я буду ждать от тебя окончательного решения только вечером в воскресенье, после спектакля и банкета. — Хорошо, я обещаю подумать, — сдается альфа, тяжело вздыхая. — Однако ты так и не сказал мне самого главного, — заявляет вдруг тихо, с некоторой детской обидой. — Еще не вечер, Чонгук-и, — он понимает, о чем речь, улыбается, тихонько посмеиваясь, выпутывая свои руки из чужих ладоней, чтобы обнять лицо. Он приподнимается с пяток, приближаясь к лицу альфы. — Уже ночь, — вредничает юноша. — Будь терпелив, — сквозь улыбку Чонгук слышит нотки строгости в бархатном голосе омеги. — К тому же это просто слова, я знаю, что ты слышишь голос моего сердца, — альфа чувствует мягкие губы учителя на своих, позволяя вовлечь себя в глубокий, приятный поцелуй, которым они оба наслаждаются, будто с жадностью выпивая самый сладкий сок спелых фруктов. И если сначала инициатива исходила исключительно от Чимина, то совсем скоро она перешла к Чонгуку, что бесцеремонно отобрал ее, напирая и становясь более жадным, заставляя омегу сквозь поцелуй улыбаться такой бушующей страсти внутри горячего юноши. В ванной они проводят около часа. Сначала заботливо ухаживают за телами друг друга, растирая масла и успокаивающие гели по коже, не замолкая ни на минуту, обсуждая предстоящий спектакль; Чимин делится смешными историями, связанными с его работой, рассказывает о том, каким был его учительский путь в академии, потому что Чонгук вдруг начал расспрашивать после слов омеги о том, что он мог бы уйти и открыть свою школу. Между бесконечными беседами они не забывают прерываться на игривые поцелуи, в которых с таким удовольствием смакуют губы друг друга, иногда покусывая и облизывая, прижимаясь телами как можно ближе. Изредка прерываются на чайные паузы, разливая горячий напиток по маленьким чашечкам, позволяя ему на пару с ароматной водой, из-за смеси различных гигиенических средств, согревать их уставшие после долгих репетиций тела. После всех водных процедур, Чонгук, впрочем, как и всегда, продолжил заботиться о Чимине: обтер его, словно ребенка, чистым махровым полотенцем, помог закутаться в теплый халат и посадил на небольшую деревянную табуретку. Сам же предпочел быстро закрепить на своих бедрах полотенце, садясь перед любимым на колени. Он берет в руки заранее приготовленную банку с дорогим лечащим кремом, который, как заверяет этикетка, должен помогать бороться со шрамами, и ставит сначала правую ногу мужчины на свое бедро, равномерно распределяя прохладный крем по коже, делая легкий массаж ступней и икроножных мышц, слыша сверху вздохи удовольствия и расслабления. Затем повторяет то же самое с левой ногой, но на ней задерживается чуть дольше, потому что в какой-то момент Чимин вдруг смущаться начинает. Чонгук понимает, с чем это связано: на левой ноге у омеги розоватый шрам тянется от щиколотки прямо к колену, многих он мог бы испугать при первом взгляде, и мужчина часто его стесняется. Но альфа на это лишь по-доброму улыбается, продолжая делать осторожный массаж, и лишь в самом конце, наклоняясь к колену, оставляет на нем долгий поцелуй, упираясь в него лбом. Чимин на мгновение теряется, когда юноша несколько секунд лежит на его ноге, неуверенно дотрагиваясь до влажноватых волос, запуская в них пальцы, слегка массируя кожу головы. Чимин, будучи полностью расслабленным, счастливым настолько, что улыбка даже насильно сойти с его лица не может, плюхается на постель, оставляя ноги за ее пределами. В спальню ему пришлось вернуться одному, пока Чонгук, проявив инициативу, остался прибираться в ванной комнате. Омега прислушивается к тому, как любимый возится далеко-далеко, в другой части квартиры, напевает своим бархатным, молоденьким голосом какую-то песню, слова которой невозможно различить. На душе становится так спокойно, будто ничего в жизни у Чимина не произошло, будто никакая беда не нагрянула. С Чонгуком так всегда: все проблемы, все переживания, печали, боль и слезы исчезают, он, как целитель, забирает все это, оставляя после себя радость и теплое блаженство, разливающееся по всему телу золотой рекой, просвечивающейся сквозь кожу. — Только не спи, ладно? — на пороге спальни неожиданно появляется Чонгук, тихонько смеясь над провалившимся в короткую дрему мужчиной. Тот слегка вздрагивает, поднимаясь на локтях, смотрит на альфу сонным, но таким довольным, словно сытый кот, взглядом. — У нас вся ночь впереди, — в руках у него стопка сложенной одежды, которую он кладет на пуфик в углу комнаты, а сверху на вещах лежит какая-то коробка: ее Чимин замечает сразу же, хмурясь, прослеживая за руками альфы. Чон забирает ее и перекладывает на прикроватную тумбу, возвращаясь к омеге, сидящему у изножья. — Ты носишь мой подарок не снимая, — мужчина берет запястье любимого, возвышающегося над ним, рассматривая серебряные часы и тоненький браслет с кулоном мотылька. Эти украшения Чимин подарил своему возлюбленному на его недавний девятнадцатый день рождения. В ту же ночь, когда они впервые занялись любовью, впервые омега открылся кому-то настолько, доверился и не пожалел. — Нет, почему же? Когда принимали ванну, я их снял, — усмехается альфа, позволяя разглядывать свою руку. — Что в коробке? — продолжая рассматривать и водить пальцами по браслету, очерчивая крошечные крылья мотылька подушечками, ненавязчиво пытается разузнать тайну бархатной коробочки. — Как ты там мне сегодня сказал? — Чон осторожно подцепляет подбородок любимого, наклоняясь к его лицу. — Будь терпелив, — шепчет в надутые от обиды губы, сладко целуя их. Поцелуй, который должен был быть коротким, слегка игривым и разжигающим первые огоньки страсти, вдруг перерастает в неожиданный пожар, где теперь Чимин не желает быть терпеливым, не желает тянуть. Его руки совсем скоро оказываются на тазовых костях юноши, а пальцы впиваются в махровое полотенце, бесстыдно срывая его, отшвыривая куда-то в сторону. Чонгук на мгновение теряется такому напору, но поцелуй не прерывает, коротко усмехаясь в него, обеими ладонями перехватывая голову омеги. И если обнажение без его разрешения он готов выдержать и не поддаваться удивлению, то, когда короткие пальцы мужчины обхватывают его привставший член, несильно сдавливая, разгоняя кровь по органу, вызывая эрекцию, парень не выдерживает и все же прерывает поцелуй, но только для того, чтобы набрать в легкие резко закончившийся воздух и посмотреть в даже еще не затуманенные похотью глаза Чимина. Он спокоен и уверен в своих желаниях, более того, его улыбка выдает довольство такой реакцией альфы. — Я смотрю, — дышать становится так сложно, что аж говорить тяжело, — ты голоден, — хрипит Чон, несмело подаваясь бедрами в руку Чимина. Тот намек улавливает сразу же, начиная неспешно двигать пальцами по всей длине. — Я хотел этого весь вечер, Чонгук-и. Хотел тебя, твое тело, твои руки на мне, — опаляет горячим шепотом лицо альфы. Чимин убирает ладонь с члена парня, поднимается с постели, дотрагиваясь до пояса на своем халате. Пока он развязывает его, глаза смотрят только на Чонгука, он даже не моргает, продолжая быть спокойным и уверенным, не зная, что этим лишь подогревает возбуждение внутри парнишки. Чон вдруг замирает, дыхание задерживает, когда омега оголяет сначала грудь, а затем неспешно стягивает халат со своих плеч, заставляя тот струиться по его телу прямо к ногам. Мужчина отпихивает предмет одежды в сторону, примерно туда же, где валяется влажное полотенце альфы. Затем, прижимаясь к груди любимого, специально медленно разворачивается к нему спиной, задевая бедрами член притихшего юноши, позволяя ему потираться о ягодицы. Чонгук голоден не меньше омеги, когда тут же опоясывает его талию своими сильными руками, будто массивными змеями, вжимая в себя, наклоняя голову к шее, источающей ароматы гелей для душа и природного запаха свежести Чимина. Тот откидывается затылком на плечо танцора, запрокидывая руку за его голову, пальцами проникая к корням волос, снова массируя кожу головы, пока альфа начинает оставлять мокрые следы от поцелуев на шее своего партнера. Как только Чимину надоедают эти раззадоривающие его желание ласки, возбуждая настолько, что аж кожа становится горячее и чувствительнее к каждому прикосновению, он снимает со своего торса чужие руки, коленями упирается в постель, выгибая спину так, что его ягодицы оказываются в призывающе приподнятом положении. Чонгук на это усмехается, удивленно вскидывая брови, наклоняя голову вбок, начиная с наслаждением рассматривать своего омегу, у которого даже пик возбуждения выглядит таким очаровательным, глаза становятся необычайно ласковыми, вовсе не дикими. Каждое его движение такое плавное, прямо как сейчас, когда он вырисовывает бедрами восьмерки, упираясь ладонями в постель, поглядывая за плечо. Чимин покачивается из стороны в сторону, словно пританцовывает под какую-то мелодичную музыку в своей голове. — Наберись немного терпения, хорошо? — Чонгук мягко кладет шершавую ладонь на одну из половинок, на второй оставляя короткий поцелуй, заставляя омегу робко улыбнуться на это. Только альфа намеревается отойти, чтобы взять из прикроватной тумбочки пару презервативов, как Чимин с каким-то испугом в глазах вдруг подрывается, шустро разворачивается на коленях, шикая из-за ударившей в них боли от таких резких движений, качается и почти падает в руки подоспевшего и еще не отошедшего далеко Чонгука. Омега чуть ли не ногтями впивается в держащие его запястья, поднимая голову, смотря на юношу с какой-то отчаянной мольбой. — Нет, не нужно, — шепчет едва различимо, вскарабкиваясь руками сначала на плечи Чонгука, а затем обхватывая его шею, все еще стоя коленями на постели. — Давай сегодня сделаем это не предохраняясь, — у мужчины в глазах бежит красная строка с просьбой помочь ему провалиться от стыда сквозь землю. Ему так неловко просить о таком, неловко от молчания и явного удивления на лице танцора. — Это небезопасно, в первую очередь, для тебя. У нас может случиться сцепка, она бывает болезненным процессом, — терпеливо объяснят Чонгук, с заботой убирая длинную золотистую прядь волос омеги за ухо. Чимин настырно машет головой, не соглашаясь на эти попытки его переубедить. — Все будет хорошо, я уверен в этом. — Незапланированная беременность тебя не пугает? — вскидывает бровь, за талию прижимая любимого к себе, начиная водить ладонью сначала по пояснице, а потом неспешно спускаться к ягодицам, нежно поглаживая их. Чимин вдруг тихонько смеется после заданного вопроса, снова качает головой, а глаза выдают какую-то легкую грусть, что насильно пытается удержать и ничего не разболтать, закусывая губу. — Не пугает, Чонгук-и, — он тянет альфу на себя так, что они заваливаются на постель, а юноша только в последний момент успевает выставить руки и приземлиться на них, а не на тело мило хохочущего ему на ухо омеги, который все не перестает обнимать его, коротко целуя в щеку, куда-то в ушную раковину, в шею, замечая, как Чонгук обнажает передние зубы, морща нос от того, как ему щекотно и одновременно хорошо, от такой любвеобильной нежности учителя. В их тандеме обычно за заботу и тактильность, за здоровую и приятную сексуальную жизнь отвечает именно Чон, это их такая негласная, комфортная договоренность, сложившаяся сама по себе. Чимин же в основном как тот самый взрослый партнер, который ответственен по жизни и старается обезопасить младшего от серьезных проблем экологичными советами и наставлениями. Но иногда и Чонгуку хочется побыть тем, кого вот так вот, что называется, тискают, нежничают с ним, любимые губы оставляют на его лице миллионы быстрых поцелуев. Он чувствует, как этим вечером какая-то необычная, напористая инициатива исходит от его любимого мужчины, и ему это так нравится. Нравится понимать, что Чимин ему доверяет, нравится думать, что он становится более раскрепощенным, больше дает узнать о своих чувствах, живущих глубоко в сердце, через вот такие маленькие тактильные выплески. Омега любит объятия, любит поцелуи, любит держаться за руки, но поначалу он был в таких вещах закрытым, позволял делать все это Чонгуку, но сам не знал, как пересилить себя и самостоятельно, без намеков взять парня за руку, вести в поцелуе — все это давалось с каким-то усилием. А сейчас вдруг его переполняют чувства, свет внутри, который запустил в него этот мальчишка со звонким смехом, начинает выходить наружу. Все усилия альфы начинают окупаться, и сегодня он это отчетливо ощущает. И эта ночь становится такой же особенной, как те, что были до нее. Чонгук запомнит ее на всю, еще очень долгую жизнь. Чимин будет жить ею каждый день, просыпаясь по утрам с улыбкой, думая только о нем. Омега вообще очень полюбил вечера и ночи, они не пугают его, не дают чувство приближающихся лунных демонов. Напротив, это теперь у него любимое время суток, потому что каждый раз случается что-то удивительное, сказочное, отпечатывающееся на его сердце, удобряющее цветы, распускающиеся именно по ночам где-то глубоко внутри него, там, где живет золотой свет, образующий райскую реку. И причина тому всегда одна — Чонгук. Они оба запоминают каждый звук, шорох простыней, шелестение их прикосновений, когда ладони гуляют по телам друг друга. Чимин ублажает слух альфы своими постанываниями, когда тот ласкает его между ног, обращаясь с ним каждый раз так аккуратно — омега всегда это подмечает. Ни разу еще не было с Чонгуком в постели дискомфорта, боли, того, что могло бы отвлечь его от получения удовольствия. Юноша так молод, однако всегда очень точно знает, как нужно обращаться с его любимым, чтобы слышать сладкие стоны у себя над ухом, очаровательные вздохи и шепот с просьбой не останавливаться. Чимин, глядя в потолок, периодически смаргивает пелену возбуждения, чтобы не давать себе проваливаться слишком быстро в море блаженства, в которое Чонгук настойчиво опускает его каждым своим прикосновением, каждым толчком пальцев внутри него, пока подготавливает его тело. Губы мужчины в какой-то момент растягиваются улыбкой нескрываемого удовольствия и радости от понимания, что такой человек, как Чонгук, достался именно ему: умный, смышленый, интересный, забавный, иногда несносный, с не самым простым характером, принимаемый и горячо любимый его мужчиной, что так отчаянно прижимает его к себе, будто резко начиная бояться потерять того, кто находится в его руках. Ему вдруг страшно становится всего на мгновение, что Чонгука может не стать в его жизни, что он в воздухе растворится. Порой Чимину даже думается, что вся его нынешняя жизнь — лишь жестокий сон, дьявольские проказы и издевательства над его слабым сердцем; что вот он проснется, а его жизнь окажется серой, скучной, повторяющейся день за днем, и в ней никогда и не было Чонгука. Эти мысли — самый большой его страх, но очень скоро от них отвлекает необычное ощущение в области ануса, на который давит что-то твёрдое и очень горячее, такое же мокрое, как его кольцо мышц, истекающее естественной смазкой. Чимин изгибается дугой, громко ахает, выпуская теплый воздух, но все так же продолжает обнимать любимого, вжимаясь в него, поглаживая его лопатки, позволяя лежать на себе, когда Чонгук резко наполовину входит в него, тут же заставляя внимание омеги перевести на поцелуй-засос на его шее: такой мокрый, поверх которого альфа проходит еще и шершавым языком. Танцор нашептывает слова успокоения, будто они нужны мужчине, поглаживая костяшками пальцев румяные от возбуждения щеки. Чимин прекрасно знает, что у его возлюбленного все под контролем, что он не стал бы делать ничего, что могло бы не понравиться, поэтому его даже и успокаивать не нужно, он расслаблен, он податлив, он давно отдался в сильные руки, он жаждет близости, ему так мало Чонгука, хочется больше, хочется ближе, стать единым целым. Альфа тихо так на ухо посмеивается от того, как мужчина поскуливает не от необычных ощущений внизу, а именно из-за того, что ему будто бы мало, будто бы хочет, чтобы юноша стал всем его миром, его жизнью, его смыслом. Чимин так очаровательно трется щекой о плечо возлюбленного, походя на кота, выпрашивающего ласки и любви. Под каждое прикосновение, поглаживание подставляется так отчаянно, будто в последний раз. А затем происходит то, что перестает веселить молодого любовника: омега вдруг плакать начинает — бесшумно, лишь слезы выкатываются из его глаз, стекая по вискам, впитываясь в светлые волосы. — Душа моя, что с тобой? Отчего эта грусть на твоем лице? — Чонгук перестает осторожно двигаться, приподнимаясь, чтобы лучше видеть глаза любимого. Чимин на этот вопрос лишь улыбается и коротко машет головой, быстро стирая слезы кулаком. — Это не грусть, Чонгук-и, — «это страх потерять тебя» не договаривает он, — все хорошо, просто будь рядом, пожалуйста. — Но ведь я рядом, я здесь, с тобой, и никуда уходить не собираюсь, — Чимин поджимает губы, будто не удовлетворенный сказанным: ему этого недостаточно, внутри всю неделю свербит отвратительное чувство, которое иногда пропадает, а иногда, как сейчас, накатывает холодными волнами, отвлекая от прекрасного. Омега протягивает руки к лицу юноши, снова вовлекая его в поцелуй, ерзает по постели, намекая ему, чтобы продолжал двигаться и не томить разгоряченные тела. А Чонгук не дурак вовсе. Он молод, иногда не опытен в некоторых вопросах, не так хорошо знает человеческую психологию, поступки и эмоции людей, но это не делает его глупым. Он чувствует, молчит, переживает, скапливая все это внутри себя, не смея начать задавать вопросы, потому что знает Чимина. Знает, что он не станет говорить вот так просто, а, возможно, вовсе закроется от потока этих вопросов. Альфа терпит, побаиваясь за любимого, а сейчас его страх и вовсе вдруг подлетает. Он не верит словам мужчины о том, что с ним все хорошо. Перестал верить еще в тот момент, когда нашел его рыдающего посреди темного коридора на полу. Люди, с которыми все хорошо, не плачут в темноте, не всхлипывают всю ночь после этого, засыпая все с теми же слезами на глазах всего на несколько часов. У тех, у кого все хорошо, не бывает резкой замкнутости от окружающих, отстраненности и нежелания обсуждать что-либо. Люди, у которых все хорошо с душой, не жмутся к любимым настолько отчаянно, а в их глазах не читается дикий страх и мольба не оставлять никогда, будто в их реальности они уже точно знают, что потеряют самое дорогое. И Чонгук точно знает, что с Чимином далеко не все хорошо, что-то явно волнует его, что-то разрывает его на части, потому что сначала он умоляет альфу уезжать, а теперь хватается за его плечи, почти повисает на нем, бодаясь в плечо и шею, нашептывая просьбы быть ближе и не отпускать. Парнишка все это прекрасно видит и чувствует, вот только одного не понимает: что же вызвало такие резкие изменения в поведении мужчины? Причину он не знает и, если честно, весь сгорает от нетерпения, чтобы вставить этот последний пазл в руках Чимина в свою голову и наконец увидеть всю картину. Вдруг он смог бы помочь любимому, успокоить его тревожащуюся душу, если бы знал все. С каждой минутой Чонгук все дальше уходит в свои мысли, немного забываясь, ускоряя движения, не слыша, как стоны Чимина становятся все громче и громче, все протяжнее и протяжнее. Омеге становится так хорошо от этого переполняющего ощущения внутри, от давления и растяжения горячего, пульсирующего члена альфы внизу, что он, сам того не замечая, хватаясь за чужие плечи, начинает двигать тазом, насаживаясь на всю длину. Теперь в уголках его глаз скапливаются слезы удовольствия, пик которого так близко, но одновременно будто совершенно недосягаем, отчего он иногда заходится очаровательным скулежом. — Чонгук-и, — стонет омега, выгибаясь от каждого толчка, возвращая альфу из собственных мыслей одним только именем. — Малыш, пожалуйста, — вдруг вырывается из его уст, распаляя страсть его партнера. В какой-то момент Чимину становится так хорошо, что за пеленой блаженства он начинает понимать, что вот-вот дойдет до оргазма и ему вдруг совсем этого не хочется. Не так быстро. Ему и себя помучить хочется, и своего парня, когда он легонько отталкивает от себя Чонгука, давая понять тому, чтобы немного привстал и дал омеге пространства. Он переворачивается на живот, всем телом содрогаясь, между пальцев сжимая простыни. Спина его изгибается такой удивительно красивой линией, ягодицы приподнимаются, призывая альфу снова войти в сокращающийся анус. И пока Чонгук медлит, мужчина игриво улыбается ему из-за плеча, радуясь тому, что его план сработал: они оба слегка потушили это горящее пламя друг в друге, опустив его до спокойного огонька, зная, что, как только альфа войдет в тело омеги и начнет делать первые толчки, оргазм вновь начнет неумолимо подступать, но, по крайней мере, уже не так быстро. Чонгук пристраивается сзади, входит быстро, но с осторожностью, придерживая омегу за талию. Он пока не может определиться: его возбуждает горячее нутро мужчины или изгибы красивого тела? Потому что Чимин выгибается словно кошечка: его позвоночник, тянущийся от шеи к задранному копчику, так завораживает; его выпирающие острые лопатки, переливающиеся каплями пота; тонкие руки, раскинутые по сторонам, продолжающие мучить простыни; упругие ягодицы, трущиеся о пах юноши. «Все в этом человеке идеально» — думается Чонгуку. Он слеплен золотыми руками богов, его красота благословлена самой Вселенной, но лишь судьба посмела оставить уродливые отметины не только на хрупкой душе Чимина, но и на его ногах, которые он с таким трудом расставляет шире и старается удержаться на них, чтобы любимому было удобно. — Тебе не больно? — на несколько секунд замедляет темп альфа, наклоняясь к загривку мужчины, долго целуя его. — Я чувствую себя прекрасно, Чонгук-и, — стонет так сладко, протяжно, поднимая правую руку, чтобы дотянуться до головы альфы, заботливо пальцами приглаживая его волосы у шеи. Танцор на это только усмехается, ощущая внутри вновь разгорающийся огонь возбуждения, он позволяет отпустить себя: выпрямляется и, войдя глубоко в омегу, вырывая из него громкий стон, ерзает коленями по постели, чтобы удобнее расположиться, вторую руку так же кладет на талию партнера, готовясь набрать в последний раз ускоренный темп. Чонгук врывается в размягченное, покрывшееся розовым оттенком возбуждения тело, действуя несколько грубо и резко, слыша под собой выкрики на каждый такой толчок, с наслаждением смотря на то, как от них Чимин дергается, слегка напрягаясь, голова его, словно вовсе без шеи, не переставая качается, а спина продолжает старательно выгибаться, охотнее подставляя ягодицы. Каждое повторяющееся в крике омеги «еще» или «пожалуйста» неумолимо сносит крышу молодому парню, который очень держится, чтобы не сорваться окончательно, дабы не сделать любимому больно. Он до боли в костяшках рук сдерживает себя не впиваться пальцами в тонкую талию, чтобы не оставить на ней красных отметин. На подпрыгивающие ягодицы старается не смотреть, что так и призывают шлепнуть по ним. Все это не для омеги, он создан, чтобы его ласкали, доставляли ему удовольствие без грамма боли, без следов и отметин, без жестокости. Чонгук готов благодарить свое и чужое тело за то, что пик блаженства приходит раньше, чем ему думалось. Дольше он бы просто не выдержал, не смог бы себя столько времени сдерживать. Делая последние, еще более резкие и грубые толчки, чем до этого, он собирается выйти из Чимина, чтобы кончить ему на красивую спину, но омега, сразу же поняв замысел альфы, заводит руку за спину, впиваясь подушечками пальцев в ягодицу танцора, надавливая на нее, будто не разрешая отстраняться. — Чимин, — тяжело выдыхает Чонгук, не в силах больше ни говорить, ни тем более сдерживаться, кончая глубоко внутрь омеги, едва ли не падая на него, вовремя расставляя руки по сторонам от его головы. Мужчина кончает практически сразу же за своим возлюбленным, когда чувствует, как теплое семя заполняет его, а в голову лезут слишком грязные мысли, ускоряющие его оргазм. Он весь дрожит, каждая мышца в его теле сокращается, а разум уплывает куда-то далеко-далеко, позволяя сладкой неге заполнить всю голову и все его внутренности. На смену стонам и поскуливаниям приходит громкая одышка, а тело постепенно начинает расслабляться, обмякая. Ощущения сменяются так быстро, что он даже не успевает сообразить, когда удовольствие вдруг как-то очень скоро разбавляется внезапной болью где-то внутри. — Малыш! — вскрикивает Чимин, не успев даже прийти в себя, когда Чонгук позади него, попытавшись встать с омеги, громко прошипел, вновь прилипнув к его ослабшему телу. — Черт! — ругается альфа, придерживая пластом лежащего мужчину за талию, вжимаясь собственными бедрами в его ягодицы. — Не двигайся, Чонгук-и, — устало выговаривает, щекой ложась на простыни, прикрывая глаза. — Ты уже ничего не сделаешь, придется ждать, когда узел ослабнет. — Прости меня, — виновато бурчит куда-то в шею Чимина, бодая ее носом. — Я должен был раньше выйти. А вдруг ты забеременеешь? Ты ведь говорил, что совсем пока не готов к детям, тем более от меня. — Мой дорогой, не говори так, — возмущенно отвечает на этот поток искреннего раскаяния, заводя руку за спину, чтобы дотронуться до щеки возлюбленного, — все хорошо, я ведь сам так захотел, — сонно мурлычет с подпертой щекой. — К тому же, если тебе будет от этого легче, — он берет паузу для того, чтобы обдумать слова, которые вот-вот скажет, — я не забеременею, — в его голосе слышится хорошо различимая грусть, которая заставляет Чонгука приподнять голову, чтобы взглянуть на лицо омеги. — Врачи сказали, что это почти невозможно для меня. Мое здоровье и слабое тело не позволит этому случиться. Теперь ты знаешь, что я приравнен к бесплодным, — мужчина поджимает губы в тонкую линию, шмыгая носом, позволяя слезам стекать по перегородке его носа, впитываясь в простыню под своей щекой. — Прости, мне было тяжело признаться в этом раньше. — Ты не обязан извиняться за то, что не считал нужным говорить. Это твоя личная информация, и только ты решаешь кому и когда о ней рассказывать, — Чонгук большим пальцем стирает слезы с одного глаза, трепетно целуя в похолодевшую щеку. — Но ведь ты так мечтал о семье, о детях, — едва ли не шепчет учитель, продолжая плакать от обиды и несправедливости. — Семья — это не только дети, ведь так? — ласково тянет Чонгук, потираясь щекой о щеку омеги, ластясь, как кот, к нему. — А еще в мире очень много несчастных детей, живущих в детских домах, которые ждут, когда у них тоже наконец появится своя семья. Мы всегда сможем стать для одного из них родителями. Я понимаю и уважаю твое горе, однако знай, что мои чувства к тебе ни на сколько не изменились. Наоборот, я благодарен тебе за доверие. — Чонгук, — поскуливает омега, шмыгая носом, потихоньку успокаиваясь и медленно позволяя губам расплываться в улыбке от услышанного. Его мальчик всегда знает что сказать, чтобы согреть тревожащуюся душу мужчины, всегда знает, как поддержать и приободрить. Чимину правда не хотелось об этом говорить, однако рано или поздно пришлось бы, а тут и момент удачный, и внутри какая-то легкость появляется оттого, что альфа теперь знает, и, более того, не собирается после услышанного забирать свои слова о любви и мечтах создать семью. Он давно знал о проблемах со здоровьем, Тэхен пару раз его предупреждал, чтобы он не строил слишком больших надежд, о которые сам бы потом и разбился. Чимин перестал мечтать. До дня, пока в его жизни не появился Чон Чонгук, который в одну из ночей внезапно признался о желании завести семью. Тогда омега и напрягся, отмолчавшись. Но теперь ему необычайно хорошо и свободно на душе, он наконец смог высказаться. Пара затихает на несколько минут, пока узел внутри крепко держится, не давая им отстраниться. В это время Чимин с нескрываемой улыбкой довольствуется тем, как близко они друг к другу сейчас, его даже не смущает большой вес тела альфы, который все же старается сильно не ложиться на учителя, упирая ладони и пальцы ног в постель, слегка придерживая свое тело. Но то, от чего он не может отказаться даже сейчас, пока любое неверное движение может принести им волну огромной боли, так это от поцелуев в розовую щеку мужчины, в его линию подбородка, в шею и загривок, в макушку. И от каждого такого иногда короткого, иногда продолжительного и мокрого поцелуя Чимин тихонько постанывает, действительно напоминая котенка, которому с лихвой дают ту ласку, что он так настойчиво требовал. Теперь он доволен, теперь он спокоен, а его душа хотя бы на эту ночь не терзается, разум утихает, позволяя в голове играть мелодию из звуков колокольчиков, которые его будто усыпляют сейчас. Когда узел ослабевает, Чонгук осторожно выходит из нутра омеги, наконец устало заваливаясь на бок, кладя руку на поясницу любимого. Мужчина не трогает его, чтобы дать отдохнуть, не двигается даже, только голову поворачивает вправо, ложась на другую щеку, разглядывая красивое лицо своего мальчика, глаза которого сейчас прикрыты, а грудь плавно вздымается от глубокого дыхания. — Придется опять в душ идти, — усмехается альфа, открывая глаза, встречаясь взглядом с омегой. — Не хочу, — хнычет Чимин, забавно выпячивая полные губы. — Тогда надо тебя хотя бы в порядок привести, — с тяжелым вздохом и таким громким кряхтением, словно ему не девятнадцать, а все восемьдесят, поднимается на постели, принимая сидячее положение. Он тянется к тумбочке, открывая верхний ящичек, доставая оттуда пачку влажных салфеток, кидая взгляд на ту самую коробочку, будто делая себе напоминание о чем-то. — Давай, перевернись на спину, чтобы тебе было удобно, — осторожно придерживая омегу под локоть, помогает ему завалиться на спину. — Раздвинь, пожалуйста, ножки, — спокойно просит, замечая эту игривую ухмылку на уже сонном и уставшем лице мужчины. Он делает то, что просят, закусывая ноготь указательного пальца, взгляда с парня не сводя. — Только не говори, что хочешь еще, — хмыкает, осторожно прикасаясь к кольцу мышц влажной салфеткой, предназначенной для интимной гигиены, на Чимина намеренно не смотрит, не поддаваясь его очередной маленькой игре в гляделки. — Может быть, начнем с этого завтрашнее утро, а? — заискивающе тянет, вновь тихонько постанывая от прикосновений в чувствительной зоне его тела. Они оба знают, что завтрашним утром Чимин будет сладко спать без задних ног, снова не услышит, как Чонгук встанет раньше него и будет готовить им завтрак. И никакой утренней близости у них точно не будет, потому что в этом смысле омега правда «ведет себя как старик» — как шутит иногда юноша над своим мужчиной. Чимин не создан для секс-марафонов, ему по душе долгие, желательно водные процедуры-прелюдии, влажные и медленные поцелуи, объятия и ласки, признания в любви, напоминания о важности чувств друг друга, приятные разговоры на отвлеченные темы, мелодичный смех, отпечатывающийся прямо на сердце. Вот так умеет любить Чимин, это то, что делает его счастливым, а Чонгук просто умеет и с удовольствием желает давать подобное своему партнеру. Как только Чон заканчивает ухаживать за телом омеги, обтирая его чуть ли не с ног до головы, что тот аж хныкать начинает и шутливо сопротивляться, умоляя перестать настолько ответственно подступать к необходимости заботиться. Альфа откладывает пачку салфеток обратно на тумбочку, снова замирая, закусывает губу и смотрит на коробочку, будто сомневается. Не знает, почему вдруг вообще думает сейчас о чем-то, ведь отлично понимает, что другого, более идеального момента не будет. Ведь что их ждет впереди — никто не может предсказать, и, не сделав то, что задумал сейчас, уверен, что будет жалеть потом. Он хватает коробочку и поворачивается к Чимину, вздрагивая, когда видит того перед собой уже сидящим на постели, с блестящим и не моргающим взглядом, в котором переживания застыли, тело все напряглось, пальцы впились в коленки, а зубы начали терроризировать собственную тонкую кожу на губах. — Чимин, я не силен в романтике, — подползает к мужчине, беря его несопротивляющуюся ладонь в свою, во второй держа бархатную коробочку. — И спустя время ты будешь смеяться надо мной за мою оригинальность, — последнее слово он выговаривает с сарказмом, усмехаясь. — Но я подумал, что кольцо дарить глупо, все так делают, а я не хочу. Ты достоин чего-то уникального, понимаешь? — Кольцо?.. — Прости, не умею подбирать нужные слова, я все еще глупый ребенок, — тараторит Чонгук, стряпая мордочку искреннего страдания, морща нос. — Я не знаю, как взрослые обычно это делают, понимаешь? — и тут он слышит тихий смех, который Чимин прячет за прижатой к губам ладошкой, дабы сильно не смущать и так волнующегося парнишку. — И я пойму, если ты скажешь, что я чересчур спешу. По правде говоря, я не собирался сегодня делать то, что сделаю сейчас. Но, ты знаешь, мне кажется, это лучший момент для такого решения. Мы оба счастливы, оба расслаблены, оба влюблены, а что ждет нас дальше — никто не знает. И я вдруг подумал, что это будет отличным способом закрепить наши отношения, чуть меньше переживать о том, что с нами может что-то случиться, — омега пытается не показывать, как его все это умиляет, каким робким становится альфа и как при каждом слове несильно дергает его ладошку. — Чимин, ты станешь моим мужем? — отпуская чужую руку, он открывает коробочку и являет взору мужчины тот самый кулон, который он узнает сразу же. В подарочной коробке лежит кулон, который Чонгук пытался еще летом учителю подарить на его день рождения, но тот отказался. Цепочка тянется к вырезу в подушечке, прячась под ней, а кулон в виде ангела из белого золота, держащего золотую клетку с бабочками, вырезанными из крошечных сапфировых камней, переливается в тусклом свете спальных ламп. По правде, Чимин почти сразу догадался о том, что Чонгук сделает ему предложение, как только тот так неловко выдал сам себя на словах о кольце. И, что странно, его волнение сразу же испарилось, как только он понял. Месяцами ранее он бы правда сидел и трясся, зная, что не сможет согласиться на подобное и увидит разочарование в глазах любимого мальчика, неделями ранее он бы начал сомневаться, долго обдумывая свой ответ. Но сейчас… — Я люблю тебя, Чонгук, — со всей серьезностью, впервые четко и ясно озвучивает то, о чем сердце поет уже далеко не первый день. Чимин подползает ближе к альфе, упираясь своими коленями в его, и обнимает ладонями юношеское лицо. — Ты хотел услышать это, сегодня ты даже практически прямым текстом дал понять, насколько сильно ты этого хочешь. А я больше не вижу смысла бояться признаться тебе, я уверен в тебе, в наших отношениях, мне не кажется, что ты завтра же внезапно бросишь меня. Я давно люблю тебя, но не мог пересилить свои страхи и сказать тебе эти, казалось бы, простые слова, — по его щеке вдруг бежит слеза, заставляющая Чонгука тут же нахмуриться. — Я больше не хочу сопротивляться, не просто думать, а убеждать себя в том, что мы с тобой ненадолго вместе. Я больше не хочу сомневаться в нас с тобой, не хочу считать себя недостойным такой большой любви. И для меня великое счастье сейчас ответить тебе согласием, потому что я правда больше не вижу смысла этого не делать, — и после этих слов мальчишка, будто самое настоящее солнце, начинает сиять, распространяя по всей комнате золотые лучи, пробивающие снова и снова душу Чимина, озаряя ее новым потоком света и тепла. Чонгук дрожащими руками достает кулон из коробочки, осторожно откладывая ее в сторону, помогает омеге развернуться спиной, садясь на пятки снова, и надевает украшение на влажноватую шею, долго копаясь с застежкой от нахлынувших чувств и, честно говоря, неожиданного для него ответа. Он был уверен в отказе настолько же, насколько был не уверен в своем решении, принятом за считанные секунды. Юноша совершенно не думал о том, чтобы устроить помолвку: ни запланированную, ни такую весьма неожиданную даже для самого себя. Он считал, что Чимин морально к этому не готов. Ведь Чонгук очень хорошо запомнил, что инициатором разговоров о мечтах создать семью с омегой был исключительно он сам. В то время как мужчина лишь отмалчивался, тихо улыбаясь на это. Танцору это молчание говорило о многом. Но решение он правда принял, основываясь на том, что получить отказ будет не так уж и плохо, по крайней мере, он попытался, он сделал все возможное на данном этапе их отношений. И его риск полностью оправдался, потому что теперь точно такие же бабочки, как на подвеске Чимина и на его браслете мотылек, летают в его животе, пытающиеся вырваться наружу, бьющиеся о стенки громче с ума сходящего сердца. А Чимин, пока его возлюбленный возится с застежкой, вдруг улыбается, опуская голову и закусывая губу, думая о том, что его необдуманная ложь, сказанная в кабинете нового директора о том, что он помолвлен с кем-то, теперь не является таковой. В конце концов, от перемены мест слагаемых сумма в итоге совсем не поменялась: ему действительно сделали предложение, на которое он согласился с огромной внутренней уверенностью и радостью. И теперь он без зазрения совести может назвать себя по-настоящему счастливым человеком, потому что в его руках лежит тот самый дар, который далеко не каждому в этой жизни дано познать. Он с такой нежностью прикасается пальцами к прохладному кулону, нагревающемуся почти мгновенно от тепла его обнаженного тела, нарекая это украшение своим самым главным амулетом и символом их с Чонгуком любви, который он будет хранить и, как ему уже сейчас думается, вряд ли теперь когда-нибудь расстанется с ним.

🦢🦢🦢

Александр сидит на бортике мокрой после водных процедур ванны, стопами упираясь в ее дно. Он спустил со своих плеч халат, поставил на колено, закрытое махровой тканью, белую большую банку с желтоватым кремом-мазью, в одной руке держа небольшое круглое косметическое зеркало, а другой пытаясь намазать себе обнаженную спину, полностью исполосованную едва начавшими заживать ранами, взявшимися корочкой, кое-где уже перешедшими на стадию шрамов. Ему мучительно неудобно в такой позе, потому что зеркало далеко не всю спину дает рассмотреть, а руки не до всех участков дотягиваются даже с его балетной растяжкой. А еще ему мучительно больно, потому что каждая рана все еще неприятно ярко чувствуется и отзывается на прикосновения. В душе боль тоже не утихает ни на минуту, ему страшно вспоминать ту ночь, когда Намджун наказывал его и наказывал, наказывал и наказывал, пока Александр кричал, срывая голос, умоляя остановиться, обещая быть послушным и больше не сметь хозяйничать в доме альфы. Но тот не останавливался, ему было мало, ему будто хотелось, чтобы омега навсегда усвоил урок, ему будто бы хотелось доломать стойкую игрушку. Тогда издевательства прекратились только после того, как мальчик тихонько всхлипывал, лишь слегка вздрагивая от ударов, не чувствуя боли, к которой успел привыкнуть. Теперь же ему каждый день приходится ухаживать за своей спиной, чтобы кожа приняла божеский вид и не пугала окружающих. Он ведь правда все еще надеется, что вернется на сцену, а значит, тело должно быть идеальным и эстетичным. «Зритель балета не потерпит уродства». И на этой мысли Александр не сдерживается, позволяя себе выпустить поток боли через горькие слезы, стекающие по его щекам. Поломанный ребенок, наивно полагающий, что он не уродлив. Не важно, что с его внешним видом, но дыра в его душе давно всем видна, из нее несет смрадом, она воспаляется и гноится, и это последний этап перед процессом окончательной и бесповоротной смерти. И ведь он это прекрасно понимает: он уродлив настолько, что не сможет теперь показать ни один образ на сцене, кроме своего собственного — пугающего и заставляющего любого зрителя, пришедшего за красотой, с осуждением оставлять его наедине с пустым залом. Все эти зрители в его голове, они кричат на него, приказывают убираться со сцены и забирать свои жалкие надежды, которые он так отчаянно прижимает к своей груди, сгорбившись, как старик. Он больше не прекрасный лебедь с величественными крыльями, сила которых не могла ни с каким злом в этом мире сравниться. Он слабый, плачущий в углу ребенок, который просит дать ему вернуться к папе или же прекратить все эти страдания. Александр не считает, что заслужил все это, он ведь никого не трогал, не обижал, не унижал, не клеветал, не сплетничал, не убивал. Он жил своей жизнью, в семье, где его по-настоящему любили. Его родители, будучи не самыми богатыми людьми, занимающиеся небольшим хозяйством, каждую секунду его жизни напоминали ему о своей любви и поддержке, отдавая все, что у них было, лишь бы мальчик получил образование и исполнил все свои мечты. Он просто ребенок из маленькой английской деревушки, приехавший покорять столицу. Александр не хотел всего того, что терпит ежедневно. Он просто хотел танцевать и получать внимание большой публики. В какой-то момент он не выдерживает всех этих мыслей, не выдерживает этих мучений, когда спину едва видно, а пальцы почти не дотягиваются, и все получается из рук вон плохо, еще чертовы слезы так не вовремя решили заполнить его глаза, что он ничего не видит. Александр психует и смахивает рукой со своего колена банку, что падает на дно ванны и катится снова к его стопе. Юноша шмыгает носом и ставит зеркало на край стоящей рядом раковины, едва успевая это сделать, когда чувствует на своих плечах холодные большие руки, чуть ли не роняя зеркало от испуга. — Тише, мой хороший, — шепчет Намджун, наклоняясь к его уху. — Я пришел помочь, — Александр чувствует, как на этих слова альфа улыбается, сжимая чужие плечи. Омега натурально трясется, боясь хоть слово сказать, глядя на черную плитку перед собой, выложенную по всей ванной комнате, видя в ней едва различимый силуэт за собой. — Дай мне мазь, — его голос звучит мягко, тихонько так, почти успокаивающе… Так было бы, если бы говорил эти слова не Намджун. Омега от него чувствует лишь угрозу и больше не верит, что в этом человеке вообще осталось хоть что-то человеческое. Не верит, что в нем есть хотя бы маленький огонек белого света. Но юноша делает, что просят: он осторожно наклоняется к банке, лежащей в ванне, со страхом выпрямляясь, косясь в сторону, чтобы боковым зрением видеть, что делает Намджун. Он трясущейся рукой протягивает альфе мазь, сразу же отдергивая конечность, чтобы не соприкасаться кожей с мужчиной. Ким щедро набирает на пальцы прохладный крем, осторожно проводя подушечками по самой большой красной полосе, начинающейся от правой лопатки и заканчивающейся у середины левой стороны ребер. Этот удар альфа помнит особенно хорошо, помнит, как кожа лопалась под ремнем, оставляя кровавые следы на нем. Помнит, как полоса заполнялась кровью, стекающей вдоль позвоночника юноши. Он помнит каждую секунду той ночи, помнит, как впервые не хотел останавливаться, помнит свое искреннее удивление тому, что Александр был все еще в сознании, а силы у альфы были практически на исходе. Помнит, как поразился стойкости этого мальчишки. Это наказание было не ради самой сути процесса, на самом деле не ради того, чтобы омега усвоил какие-то уроки. Намджун сделал это ради собственного облегчения, ради того, чтобы выпустить скопившийся негатив, что в нем создал Александр и его постоянное нытье о доме, которое заставляло альфу медленно закипать. А еще мужчину разрывало от нетерпения. Ему так сильно хочется получить Чимина, что это желание прямо-таки зудит, внутренности вместе с костями мерзко чешутся, что альфе порой хочется разорвать всю свою грудную клетку и удовлетворить эту потребность — почесать и успокоиться. Последние недели перед праздниками были тяжелыми для него, ему было крайне тяжело сдерживать свои потаенные желания, свою необузданную страсть внутри, своего зверя, жаждущего получить лакомый кусок того самого. Намджун не из тех, кто мог бы поделиться с кем-то своими внутренними конфликтами, у него и друзей-то нет, он сам для себя самый верный друг и товарищ, который всегда держит все в своей голове. Ему чуждо выговариваться, ему чуждо даже самому себе порой признаваться в том, что он чувствует. И он способен действительно очень долго терпеть этот проклятый зуд внутри, он умеет ждать. Но всему есть предел, и Александру не посчастливилось стать последней каплей в терпении альфы. Намджун сделал это осознанно, но приложил все свои усилия, все свои чувства вылил на чужом молоденьком, до его рук чистом теле, на котором и шрама не было. Зато теперь омега может «похвастаться» количеством этого уродства на себе. Намджун не станет скрывать, что наслаждался каждым моментом той ночи, полностью игнорируя крики и мольбы, войдя тогда будто в какой-то транс, где ему было так хорошо, пока мальчик под ним захлебывался в собственных слезах. У него болели руки, болели ноги стоять все это время, болела грудь от учащенного дыхания, даже голова тогда слегка разболелась, но это была такая приятная для него усталость. Ким помнит, как качался на ногах, едва держась, как выпал ремень из его онемевших пальцев, отпечатав на белом ковре у кровати кровавый след. Он практически не помнил тогда образ омеги, его лицо, его слова даже толком не слышал. Все, на чем альфа был сконцентрирован, так это на том, как его постепенно отпускало, как раздражение выходило из него, как он блаженно расслаблялся, упав тогда на кресло в углу их спальни, провалившись в глубокий сон до самого утра. Это была как наркотическая пелена, но все это было без каких-либо препаратов, без веществ. Все это генерировала его больная психика и голова. А теперь, разглядывая спину Александра, Намджун словно вновь возвращается в ту ночь. Он водит пальцами с каким-то больным, трепетным восхищением собственной работой. Ему нравится то, что он видит, он считает это красивым и вовсе не уродством. Он считает, что создал шедевр на спине прекрасного омеги, сделав его еще восхитительнее. Ему нравится думать о том, насколько парню было тогда больно, и до сих пор это чувство его не покидает. Мужчине нравится мысль, что боль, которую испытывает Александр, создал он сам. Ким искренне в своей голове хвалит себя за содеянное, а глаза его так и выдают блеск больного восхищения. — Ты почти так же совершенен, как и он, — ухмыляется Намджун, отставляя в сторону банку, когда заканчивает со всеми процедурами, наклоняясь к уху омеги. Он потирается щекой о висок Александра, через ноздри глубоко вдыхая запах шампуня омеги и его нескрываемый страх, почти довольствуясь. — Но запах… Его запах уникален, так пахнет только он, — с какой-то грустью снова усмехается, будто вообще сам с собой разговаривает. Александр, по правде, снова ни черта не понимает, что несет этот альфа. Он перестал его понимать уже давно, и это самое ужасное, потому что он не знает, что ему самому делать, как дальше быть, чтобы впредь избежать наказаний, чтобы, в конце концов, не оказаться на какой-нибудь загородной помойке в черном мешке, как однажды сказал ему Намджун. — Александр, — шепчет альфа, отчего у омеги по всей больной спине пробегает табун неприятных мурашек. — Мой мальчик, — мужчина продолжает по-кошачьи тереться щекой, — я хочу, чтобы ты знал две вещи перед тем, как все изменится для нас с тобой. Первое: ты был для меня очень полезным омегой, ты на многое открыл мне глаза, представляешь? — он проводит костяшками пальцев по щеке юноши с другой стороны, наслаждаясь этой дрожью во всем теле, губами собирая первые покатившиеся слезы. — Но ты мне больше не нужен, — усмехается прямо на ухо Александру, что тот понимает, что в этой усмешке нет ничего хорошего и уж тем более нет никакой надежды в сказанном. — Правда, отпускать я тебя тоже пока не хочу. Меня все еще не оставляет интерес, я хочу полноценно завершить свой эксперимент, моя подопытная мышка, — гадко смеется, заставляя мальчишку зарыдать от обиды. Он ведь человек, ребенок совсем еще, который не заслужил подобного отношения к себе. — Ну а второе, — резко переключается, говоря чуть громче, — я никогда не любил тебя. Думаю, ты должен это тоже знать, — ну, эта информация Александру не сделала ни больнее, ни приятнее. Ему плевать на чувства этого человека точно так же, как Намджуну плевать на омегу. — Я больше не спрашиваю, зачем я тебе нужен. Теперь мне понятно, — шмыгая и всхлипывая, задыхаясь от едва сдерживаемых рыданий, выговаривает юноша. — Но задам всего один вопрос: чего ты хочешь от меня? — Твоей смерти, — в комнате повисает гробовая тишина после оглушающего удара в сознании омеги. Александр весь деревенеет от услышанного, резко поворачивает голову к Намджуну, смотря на него не верящими глазами. — Тогда я буду свободен? — по красивому лицу парня продолжают бежать потоки слез, в которых отражается вся боль молодой души. — Именно так, — по-доброму улыбается Намджун в ответ, а омега не понимает, как можно говорить о таких вещах с неприемлемой обыденностью. — Ты убьешь меня? — у Александра аж ком в горле встает от собственного вопроса, а разум так и подсказывает, что он не хочет знать ответ. — Нет, — машет головой альфа, все еще будучи удивительно расслабленным и довольным. — Ты должен сделать это самостоятельно. — Но я не хочу, — у Александра боль и страх внутри больше не могут удержаться, давая ему волю сорваться на рыдания, опуская голову, трясущейся рукой зажимая рот, а носом жадно хватать воздух. — Это твой выбор, мальчик мой. Либо ты выбираешь освобождение, либо остаешься в этом мире рядом со мной. Я буду польщен, если ты выберешь меня, но в то же время огорчен неудачей, — Намджун дотрагивается до прохладной от слез щеки мальчика, чтобы нежно погладить ее, получая удар по руке. Альфа не злится, а лишь улыбается в ответ, выпрямляется и разворачивается к омеге спиной. — Я тебя не тороплю, сделаешь выбор, когда будешь готов, — последнее, что изрекает, закрывая за собой дверь ванной комнаты, оставляя Александра с головой полной ужасных мыслей, больше похожих на самую настоящую истерику, чем какой-либо конструктив. И его нельзя за это осуждать, ему буквально на девятнадцатом году жизни пожелали смерти. За что? За то, что он просто существует? За то, что он просто хотел танцевать? За то, что старался быть действительно послушным и даже пытался строить с Намджуном отношения через не хочу, жертвуя своими принципами, своим ментальным здоровьем? Он даже пытался заставить себя полюбить этого монстра, чтобы в конечном итоге услышать о том, что от него всего-навсего хотят избавиться его же руками. Теперь Александр окончательно уверен в том, что здесь он навсегда, и альфа не сжалится над ним, не отпустит, не даст сбежать. Но и делать то, о чем просит Намджун, он не станет. Пусть и не жизнь это вовсе — быть игрушкой для этого человека, — однако он все еще хочет дышать воздухом, все еще хочет видеть небо, хочет просыпаться по утрам. Он все еще хочет хотя бы так быть живым, не зная, что внутри он почти мертв. Мужчина, закрыв дверь ванной, снова забрал с собой часть омеги, отщипнув в этот раз огромный кусок той самой надежды, которая удерживала юношу на плаву. Намджун вырвал ее из груди вместе с сердцем и легкими, заставив Александра задыхаться и содрогаться в рыданиях посреди комнаты, чувствуя эту разрывающую его на части боль, заставляя себя не умирать хотя бы душой. Он все еще пытается себя спасать, все еще не дает себе самому утонуть, не зная, правда, для чего теперь, ведь он заперт без какого-либо шанса на такую сладкую и недосягаемую свободу.

🦢🦢🦢

Суббота. Десять утра. От двустворчатой резной деревянной двери, в высоту доходящей до трех метров, тянется длинная очередь из выпускников академии Квон, которые обязаны томительно ждать своего череда, чтобы выступить перед комиссией из четырех человек всего лишь каких-то несколько минут. Каждый из танцоров уже сдал все письменные экзамены, в которые включены теория, история балета и базовый уровень французского языка. Осталось всего два экзамена, один из которых сегодня — это индивидуальный номер, который готовил самостоятельно каждый ученик, получая в помощь лишь консультации от своих преподавателей. Экзамен нацелен на проверку музыкальности студентов, их танцевальных умений, а также проверку актерского мастерства. Каждый из молодых будущих артистов покажет свой маленький мир, созданный в рамках одного танца. — Это не экзамен, а очередь в преисподнюю. Все это просто изощрённая пытка Дьявола, — ноет Юнги, сидя ягодицами на полу, кладет голову на плечо Чонгука, расположившегося рядышком. — Ты какой по счету? — сквозь протяжный зевок интересуется альфа, совсем не выспавшийся, вынужденный был приехать на регистрацию вместе со всеми к девяти часам. — Двадцать восьмой, — проверяет на запястье бумажную бирку с номером. — Как думаешь, какова вероятность, что я успею до обеда сдать? — продолжает театрально хныкать, обращая завистливый взгляд на радостно выбегающего из танцевального зала студента, который, судя по всему, сдал экзамен. — Слушай, я двенадцатый и то сомневаюсь, что успею, так что рассчитывай на вечернее время, — хмыкает альфа, подтягивая одну стопу, укутанную в чуни для балета, к себе, обхватывает ее руками, разминая. — Спасибо, друг, поддержал так поддержал, — вздыхает Юнги и тоже принимается разминать собственные стопы, подтягивая вязаные гольфы, съехавшие к щиколоткам. За выбежавшим счастливым студентом заходит следующий под не менее завистливые взгляды остальных. Кто-то рвется в зал скорее сдать и пойти отдыхать, готовясь к вечерней репетиции, а кто-то, наоборот, умоляет очередь сокращаться медленнее, ибо страх не сдать сводит с ума и не вызывает никакого желания заходить за высокую дверь. Пошел слушок между преподавателями, которые иной раз заходят туда, чтобы посмотреть или передать какую-то важную информацию членам комиссии, и остальными студентами, у которых друзья и знакомые окончили в прошлом году академию, что в этот раз экзамен проходит гораздо строже и сложнее. Поговаривают, тому виной новый директор, который будто бы намеренно заваливает бедных танцоров, выворачивая всю их нервную систему наизнанку. Счастливыми выбегают далеко не все, поэтому им завидуют особенно сильно, потому что пока это был единственный парень, который, пожалуй, всех удивил своей улыбкой. Просто до этого были те, кто выходил либо злым, матерящимся на весь коридор, посылающим куда подальше директора, либо зареванным, точно так же посылающим, но сквозь непонятное нытье. Не сдавших пока всего двое, а получивших низкие оценки чуть ли не все, кто уже успел за этот час экзамена туда попасть. Пару раз студенты даже вздрагивали от басистого голоса нового директора, который, словно гром, разражался за стеной, сжимая тонкие молодые душонки, щекоча их нервы. В такие моменты они полностью переставали завидовать тем, кто зашел в зал. Намджун кричал так, что, казалось, стены вот-вот рухнут, а следом выбегали те самые эмоционально слабые ребята в слезах. Их действительно было жалко, хотелось узнать, что же произошло, но никто не решался трогать их, лишь друзья убегали за ними, чтобы успокоить. Обычно после таких скандалов бралась какая-то затяжная пауза, в зал никого не пускали, и слышались голоса членов комиссии, будто бы ругающихся с директором. Впрочем, здесь действительно мало кого можно удивить оскорблениями и скандалами преподавателей, слезами и злостью танцоров. Многие из студентов, особенно кто обучался не у преподавателя Пака, сталкивались с буллингом, иной раз даже с физическим насилием. Те студенты, которые здесь по обмену или же просто перевелись сюда в связи с переездом, видели сцены и похуже. Балет — место, где крылья ломают те, кто их годами взращивает. Балет — место, где ментальное здоровье летит в тартарары куда быстрее физического. Здесь каждый второй страдает булимией, ненавистью к своему телу, нездоровыми диетами, синдромом отличника. Другая половина несет груз жуткой ответственности за свое будущее перед родителями. Здесь почти за каждым танцором стоит токсичный родитель, который постоянно что-то требует от своего ребенка, потому что балет все еще не самое дешевое удовольствие, и каждый взрослый хочет увидеть результат своих вложений. Поэтому мало кого действительно пугает выскочка-директор, едва пришедший в эту академию. Правда, никто это ему в лицо, естественно, не посмеет сказать, как минимум потому, что этот «выскочка» может перечеркнуть в буквальном смысле всю не успевшую еще начаться карьеру этих детей. И пока время идет, студенты меняются один за другим, Чонгук, Юнги и их друг Тэиль терпеливо ждут своей очереди. Альфа изредка отвлекается на телефон, в котором горят уведомления на сообщения от Чимина. Тот все переживает, спрашивает, не голоден ли его мальчик, не устал ли ждать, достаточно ли он размялся, не забыл ли свой танец, напоминает надеть костюм пораньше, чтобы не суетиться в последнюю минуту. Будь эти сообщения от отца, он бы уже заблокировал номер до конца экзамена, лишь бы не видеть этой ненужной ему заботы, но так как сообщения приходят от любимого омеги, который так мило о нем печется, явно переживает и называет ласковым «малыш» или «мой мальчик», от любимого человека, который теперь носит у сердца его подарок, символ их любви и помолвки, Чонгук только улыбается, скорее отвечает мужчине, а затем прижимает к груди телефон, заставляя своих друзей-омег гадко хихикать и подшучивать над ним. Но альфа не обижается, лишь отмахивается от своих назойливых, жужжащих с расспросами под ухом мух, влюбленно вздыхая. Когда время отмеряет двенадцать часов дня, из-за дверей вновь показывается голова пианиста-ассистента на сегодняшнем экзамене, который приглашает студентов в зал, он громко озвучивает имя и фамилию Чонгука, уже стоящего наготове, полностью одетого в сценический костюм. Альфа снимает с ног теплые чуни и оставляет их возле вещей, рядом с которыми сидят Юнги и Тэиль, желающих ему удачи и сил. После короткого ожидания, парня впускают в просторный зал, в котором последние месяцы проходили их общие репетиции. Его взгляд тут же падает на Чимина, который встречает его с короткой улыбкой, а по глазам читается явное желание вскочить с места и кинуться в объятия любимого. Омега смущенно опускает глаза в свои записи, что-то в них чиркая, тем самым вынуждая Чонгука отвлечься на остальных членов комиссии, сидящих за длинным столом перед зеркалами. Танцор коротко кивает месье Леграну, приветствуя его, то же самое проделывает с Готье Леруа, который в этом году выпускает группу танцоров-альф. Затем глаза Чона останавливаются на новом директоре, которого он за это время видел лишь единожды — на недавнем вечере спонсоров. Намджун хмурит лоб и что-то записывает в своей черной с желтоватыми страницами записной книге, между страниц которой покоится золотистое ляссе с какой-то красивой надписью. — Не думаешь снять с себя полномочия экзаменатора на время сдачи этого студента? — наклоняется к уху Чимина месье Легран, тихонько шепча. Омега хмурится и смотрит на своего учителя с полным непониманием сказанного. — Как считаешь, будет справедливо, если ты станешь оценивать Чонгука и Юнги, которые у тебя в списке любимчиков? — хмыкает пожилой мужчина, абсолютно беззлобно и без упрека объясняя свое предложение. — Я думал об этом, но Намджун их завалит тогда, — с обеспокоенностью в голосе поглядывает на сидящего с другой стороны стола директора. — Здесь еще есть я и Готье. Со своей стороны могу пообещать не быть строгим, но, ты сам понимаешь, если твои ученики совершат ошибки, я не буду закрывать на это глаза, — Чимин задумывается, пока у него есть несколько секунд перед тем, как Чонгуку разрешат начать. — Я бы хотел отказаться от оценивания этого студента, — громко заявляет омега, с непомерным сожалением смотря на своего парня, в ответ получая удивительно понимающий, искренний взгляд согласия с таким решением. — Причина? — поднимает голову Намджун, ставя точку в конце предложения, написанного в книжке, откладывая ручку в сторону. Он незаинтересованно смотрит сначала на альфу, которого до этого даже взглядом не удостоил, а затем поворачивает голову к Чимину. Омега молчит, не зная, как объяснить, чтобы не выглядеть перед в первую очередь своим директором в плохом свете. — Так бывает, дорогой, — ласково начинает за омегу месье Легран. — Все мы грешим, у всех нас есть те, кого оценивать нам тяжело в силу определенных личных чувств и субъективного отношения. — В силу чувств? — приподнимает бровь Намджун, полностью недовольный тем, что услышал. — Мистер Пак, это непрофессионально с Вашей стороны, — выговаривает слово за словом холодным тоном, добавляя к нему этот ледяной взгляд, что душит Чимина, заставляя испытывать огромную вину перед всеми, кто находится сейчас в этом помещении. — И как Вы прикажете оценивать студента? — Точно так же, как мы делали это все вместе: вычислением среднего арифметического балла. Только сделаем это втроем, — буднично объясняет Оливье за Чимина, пожимает плечами и расслабленно откидывается на спинку стула в ожидании, когда Чонгуку дадут команду начинать. Намджун последний раз смотрит на омегу с миной крайнего недовольства, а потом переводит взгляд на Чонгука, стоящего в черной атласной рубашке в викторианском стиле на белой шнуровке, тянущейся от шеи к середине торса, и темно-бордовых брюках с узкими манжетами у щиколоток. На ногах у альфы простые танцевальные черные чешки. Директор коротко кивает парню, приказывая начинать, переводя взгляд на пианиста, которому в этот раз повезло, потому что Чонгук выбрал танцевать под «Венский вальс» Иоганна Штрауса, а это значит, что музыканту можно отдохнуть, ведь музыку будут проигрывать колонки с записью композиции. Мужчина находит на ноутбуке нужную мелодию и клацает мышкой на нее, когда они с молодым альфой обмениваются кивками готовности. По залу разносится торжественная мелодия, под которую Чонгук сразу же перевоплощается в улыбчивого, жизнерадостного персонажа Арлекино, который вытягивает спину, гордо поднимает подбородок и взмахивает рукой, отчего широкие рукава его свободной рубашки начинают струиться волнами. Он продолжает махать руками под разносящееся по залу вступление, будто бы пытаясь взбодрить сотни невидимых зрителей, в своей голове находясь на огромной сцене, купаясь с первых секунд во внимании. Именно такова задача Чонгука, — показать эксцентричность своего персонажа, его уверенность, шутливость, бесстрашие. Ведь Арлекино — это шут при королевском дворе, но Чонгук хочет сыграть такого, который смеется не над собой, а над королевской семьей, выставляя ее дураками, чтобы рассмешить простой народ, чьи улыбки подпитывают его самовлюбленную натуру. Когда мелодия переходит в более спокойный ритм, альфа начинает вальсировать вместе с ней, ближе подходя к столу членов комиссии, одной рукой взмахивая так, будто то ли приглашает на танец, то ли, не прикасаясь, поглаживает воздух вокруг сначала Чимина, затем переходит к улыбающемуся ему Оливье, делает легкий реверанс для Готье, а останавливаясь напротив Намджуна, Чонгук резко выпрямляется как солдатик, издевательски по-военному коротко кивая ему, смеша этим всех присутствующих, кроме самого директора. Это маленькая импровизация от танцора, ведь одним из критериев оценивания студентов является умение импровизировать, подстраиваться под ситуацию, а в данном случае альфа устроил комбо, показав еще и свое актерское мастерство, умело управляясь с мимикой на лице: от улыбчивой до шутливо серьезной. Чонгук делает небольшой круг, мимоходом кланяясь сидящему у стены музыканту, заставляя того улыбнуться, и возвращается на центр зала. Он начинает исполнять вальс с самим собой, выставляя руки так, будто бы он кого-то придерживает за талию и ладонь. Он кружится в танце, начиная сначала в спокойном темпе, переходя к быстрому и резкому, где вот он уже танцует в одиночку, исполняя высокие прыжки, демонстрируя физическую подготовку своего тела и навыки, которым он научился за годы обучения в различных академиях. О его мышцах действительно можно отозваться положительно, потому что даже сквозь просторную одежду комиссия может заметить рельефы его рук, сильных бедер и икроножных мышц. Его сила прослеживается в каждом прыжке, где он держит ровную спину, удерживая руки в красивом положении, не забывая и о лице. Он способен сделать идеально ровный шпагат в воздухе, мягко приземляясь точно в позицию без шатаний и запинок. Что же говорить о его мимике? Она довольно цепляющая, у Чонгука опыта в публичных выступлениях больше, чем у многих выпускников этой академии. Дело в том, что во французской академии они часто устраивали премьеры, выезжали с короткими выступлениями на различные мероприятия, проводили небольшие гастроли по городам Франции. Все это позволило альфе научиться правильно играть ту или иную эмоцию, умело контролируя мышцы своего лица. Он знает, когда нужно широко и ярко улыбнуться, когда нужно сыграть именно шутливую эмоцию грусти или скорби так, чтобы это было настолько абсурдно, что смешило бы его зрителя. И лучшая похвала его актерскому мастерству именно тихий смех Леграна, улыбка Готье и Чимина. Ему бы еще выудить хоть какую-то эмоцию, кроме безразличия, на лице директора, и тогда парнишка точно будет знать, что как минимум для себя он сдал экзамен. Учитель в Чимине хвалит его за отказ от оценивания, потому что сам омега дает сейчас себе волю и с упоением наслаждается своим мальчиком. Ему в какой-то момент становится плевать на вину перед коллегами и Чонгуком, как студентом, когда альфа устраивает им настоящее представление, заставляя мужчину искренне смеяться и улыбаться ему. Он на протяжении всего танца порывается поаплодировать ему, но вовремя себя одергивает, понимая, что это было бы слишком и, возможно, сбило бы погруженного в образ танцора. А еще Чимин не станет лукавить о том, что помимо восхищения профессиональными навыками он частенько подлавливает себя на мыслях о красоте его тайного жениха. Омега порой смущается, когда смотрит на любимого, вспоминая счастливые моменты их ночей, когда Чонгук был особенно прекрасным, самым настоящим принцем с идеальным рельефным телом, с несравненной красотой его лица, с этими глазами-космосами, губами, что ласкали мужчину, оставляя нежные поцелуи на его щеках. Пак действительно рад, что осталось всего два дня, когда альфа будет его учеником, потому что он осознавать начинает, насколько влюблен в этого мальчишку с волнистыми волосами, покрытыми лаком, от которого кажется, будто они влажные. Омега не выдержал бы дольше, потому что учитель в нем все еще порой ругает его за непрофессионализм, правда, со временем мужчина нашел подход и успокаивает себя тем, что Чонгук совсем скоро станет его мужем и перестанет быть учеником. Чон продолжает отыгрывать роль взбалмошного юноши, между танцевальными вставками кривляясь и показывая какие-то короткие шутливые сценки, явно гиперболизированные и слишком наигранные, чтобы довести показываемые им ситуации до абсурда. Он то пародирует избалованного принца, которому все не так и не эдак, то надменного короля, возбужденно жестикулируя, показывая его самовлюбленный характер, его безразличие к народу, для которого Арлекино и выступает, будучи именно на стороне простых людей. И пока Чонгук исполняет танец своего персонажа, срастаясь с ним, позволяя тому думать, что он танцует для комиссии и для сотен зрителей, сидящих в концертом зале, которого на самом деле не существует, только альфа знает, что он старается для одного конкретного человека в этом помещении. Для своего очаровательно милого учителя, тихонько посмеивающегося, ласковый взгляд которого заметен с любой точки зала. Чонгук чувствует уверенность омеги в нем, чувствует его удовлетворенность и радость, которую он дарит через свою энергетику и персонажа. Чонгук переходит к заключительной части своего номера, возвращаясь к тому, с чего начал, вновь танцуя вальс с самим собой, вновь отталкивая от себя невидимого спутника, будто бы прогоняя со сцены, перенимая все внимание только на Арлекино. Альфа исполняет дорожку сложных элементов, состоящих из коротких, но частых фуэте и высоких гранд жете. А когда мелодия набирает последние торжественные ноты, Чонгук делает прыжок соте с вращением тела в воздухе и приземляется на одно колено, разводит руки в стороны, полностью открывая грудь, задирает подбородок и, широко улыбаясь, замирает так на несколько секунд, тяжело дыша. Чонгук слышит короткие аплодисменты от Чимина, Оливье и Готье, но снова только Намджун не удостаивает никакой похвалы, опуская голову в свою записную книжку, начиная делать в ней какие-то заметки. Альфе так и не удалось выудить из директора хотя бы короткую улыбку, отчего он немного печалится, но решает дождаться комментариев от членов комиссии, чтобы не надумывать худшее, а получить от них четкую критику. — Хочешь что-нибудь сказать? — начинает месье Легран, обращаясь к Чимину. — Все-таки он твой ученик. — И этим я недоволен, — вмешивается Готье. — Почему такого альфу определили в твою группу? — сокрушается мужчина в возрасте, смеша и заставляя Чимина смущаться этим и мысленно радоваться, что Чонгук оказался именно его студентом. — Я только скажу, что, на мой взгляд, Чонгук отлично справился со своей задачей. Я тобой доволен, — робко улыбается альфе, стараясь себя сдерживать, не зная, что глаза его говорят о гораздо большем, чем губы. — Поэтому Вы, мистер Пак, не участвуете в оценивании этого студента, — язвит Намджун, продолжая делать заметки. — Так хвалят только любимчиков, никакой объективности, — хмыкает директор, вновь грубо ставит точку в конце записанного в книжке предложения, недовольно отшвыривая ее, поднимая голову. — Несмотря на то, что Чонгук не является моим любимчиком, я практически с ним не знаком, однако согласен с Чимином, — заступается Оливье Легран. — Я считаю, что Вы, юноша, для своего возраста имеете отличные задатки актерского мастерства. Они знают, как тяжело на самом деле меня рассмешить, — показывает пальцем на Чимина и Намджуна. — Я когда-то смог, — возражает Ким, хмыкая. — Твой Арлекино был покрыт мраком, он был злобным шутом, унижающим королевскую семью, а не подшучивающим по-доброму. Да, было смешно, но и жутко одновременно, — вспоминает месье Легран былые времена, когда Намджун не был его начальником, а лишь юным танцором, ностальгически вздыхая. — Я считаю, что ты, Чонгук, — обращается теперь к молодому альфе, ждущему свою оценку, — заслуживаешь отметки отлично за свой номер, — танцор солнечно улыбается пожилому мужчине, коротко благодарно кивая, переводя взгляд теперь на Готье. — Я в танцорах ценю в первую очередь их физическую подготовку и умение технически верно исполнять движения. Ты точно выполнил гранд жете, и твое вращение в соте меня тоже порадовало. Я поэтому и завидую твоему учителю, работать с таким студентом — одно удовольствие. Приземлиться после вращения на колено и не завалиться набок для многих моих студентов бывает каким-то невозможным испытанием, — недовольно громко выдыхает через нос, поджимая губы в тонкую линию. — Я ставлю отлично, — спокойно подводит итог, игнорируя еще один благодарный кивок от юноши, что теперь переводит обеспокоенный взгляд на директора. — Я ставлю удовлетворительно, — коротко объявляет свою оценку Намджун и снова берет ручку, записывая что-то в книгу. — Итого, балл четыре целых три десятых. Ваша итоговая оценка четыре, — поднимает глаза на Чонгука, замечая, как его плечи медленно опускаются. — Намджун! — не сдерживается Чимин, наклоняет голову вперед, чтобы через двух коллег посмотреть в глаза директору. — Зачем ты это делаешь?! — у омеги от обиды и злости в уголках глаз скапливается влага, размывающая картинку. — Тише, — шепчет Легран, осторожно касаясь плеча Чимина. — Ты решил через ребенка мстить мне? — омега впервые за эту неделю, как вернулся Намджун, не боится смотреть на него, наоборот, рассчитывая, что его взгляд испепелит альфу. — Слишком много на себя берешь, — хмыкает Намджун, голову в сторону бывшего не поворачивая, с довольством смотря на Чонгука, откидываясь на спинку своего стула. — Объясни свою оценку, — скрипя зубами, Чимин игнорирует умоляющий взгляд своего ученика, который будто бы просит не накалять обстановку и не подставлять себя перед директором. — Не обязан, — пожимает плечами мужчина, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. — Я требую! — взрывается учитель Пак, повышая голос, после чего повисает гробовая тишина. Музыкант, сидящий в сторонке, пытается превратиться в невидимку, у Оливье отвисает челюсть и теряется дар речи, а Готье лишь ухмыляется, приподнимая бровь в удивлении. Никто не ожидал такого напора от тихого и всегда мягкого со всеми Чимина. — Я делаю Вам выговор, мистер Пак, за Вашу попытку оспорить оценку директора этого заведения, — голос у Намджуна крайне недовольный, от него так и сквозит опасным холодом, который пробирается прямо к шее Чимина, сдавливая ее до мерзкого хруста, заставляя замолчать. — Напоминаю Вам и Вашим коллегам: три выговора, и я буду вынужден распрощаться с любым из вас вне зависимости от того, сколько вы здесь проработали и какие вы принесли заслуги академии. — Ты рушишь мальчику карьеру подобными выходками, — совершает попытку вразумить своего бывшего ученика месье Легран. — Время все расставит на свои места. Если он действительно будущий великий артист балета, то никакие оценки не станут ему помехой. Разве я не прав? — смотрит на балетмейстера с вызовом, будто бы ожидая, что тот последует примеру Чимина и тоже нарвется на неприятности. — Прав, однако… — При всем моем уважении и любви к Вам, месье, — громко перебивает пожилого мужчину, испепеляя его предупреждающим взглядом, — советую закрыть эту тему, — Намджун вновь смотрит на молодого альфу. — Вы свободны, — небрежным взмахом руки требует мальчишку покинуть зал. — Благодарю, — уважительно кланяется директору и остальным членам комиссии, не скрывая своего разочарования на лице. Чонгук широкими шагами доходит до двери, слыша тихое: — На перерыве зайди ко мне в кабинет, Чимин, — сказанное Намджуном, отчего у молодого альфы внутренности сводит от переживания за любимого. Чонгук рассказывает Юнги и Тэилю, как прошел его экзамен, без особого энтузиазма. Он правда расстроен из-за оценки, знает, что заслужил отлично, потому что выступил даже лучше, чем сам от себя ожидал. Ведь танец этот предназначался именно для того, чтобы порадовать своего учителя, чтобы ему было приятно смотреть, чтобы увидеть его красивую улыбку, поэтому Чонгук из кожи вон лез, делая каждое свое движение приближенным к идеалу. Он рассчитывал получить высший балл за свои труды, теперь понимая, почему остальные студенты выходили из этого зала либо разозленными, либо до слез расстроенными. Альфа официально считает этого директора худшим, какого он когда-либо мог встретить, полностью соглашаясь со всеми словами Юнги и Тэиля, которые, узнав о всей ситуации, не скупились на изощренные оскорбления в адрес одного конкретного члена комиссии. Их возмущения даже немного веселят Чонгука, поднимая ему настроение и отвлекая от переживаний за Чимина, который абсолютно точно расстроился еще сильнее, чем его ученик. Чонгук уходит, чтобы переодеться, привести себя в порядок и взять легкий перекус для Юнги и Тэиля, возвращаясь к ним, продолжает сидеть в очереди, поддерживая омег и отвлекая на непринужденные беседы, стараясь больше не вспоминать оценку, грустное лицо своего жениха, мерзкий поступок директора. Сидеть им приходится недолго, потому что уже через час объявляют большой перерыв на обед, и все студенты, которые еще не успели сдать до этого момента, временно выдыхают, рассасываясь по коридорам академии, возвращаясь либо в свои комнаты, либо идя в столовую, либо занимая свободные открытые залы, чтобы провести время за репетициями. Первым из зала выходит Намджун, разговаривающий с кем-то по телефону на английском языке, широко улыбаясь, игнорирует толпы студентов вокруг себя, быстрыми шагами уходя куда-то прямо по коридору. За ним выходит музыкант, придерживающий дверь для месье Леруа и Оливье Леграна, которого за руку помогает вывести Чимин. Когда Пак замечает в стороне стоящего Чонгука, будто ожидающего его, омега оставляет бывшего учителя и идет к альфе. Юнги, заметив направляющегося к ним преподавателя, хватает Тэиля под локоть и уводит прочь, прощаясь с Чонгуком до окончания перерыва. — Как ты себя чувствуешь? — омега ревет внутри оттого, что не может сейчас коснуться Чонгука, несмотря на то, что они уединились с ним у самого дальнего окна коридора, чтобы никого рядом не было. Ему бы так хотелось сейчас обнять своего мальчика. — Порядок, — ободряюще улыбается любимому, чувствуя неприятную безысходность от невозможности дотронуться до Чимина. — Директор прав, это всего лишь оценка. — Он мерзавец, — тихонько рычит омега, тут же меняясь в лице. — Не стоило тебе так подставляться ради меня, Чимин, — наклоняется чуть ближе к лицу мужчины, шепчет с осторожностью, чтобы никто из проходящих мимо не слышал. — Я под прицелом экзаменационных комиссий уже не первый год, и ни разу еще не было такого, чтобы никто не заваливал. Многие в балете вставляют друг другу палки в колеса, будто без этого здесь не хватает испытаний. — Я не мог иначе, ты не заслужил такой несправедливости к себе, — Чимин закусывает губу, чтобы не дать себе пустить слезу от разрывающей его грудь обиды, все же прикасаясь к локтю альфы, мягко поглаживая его большим пальцем. — Все будет хорошо, вот увидишь. Давай не будем думать об этом, настройся на то, что вечером мы вновь сможем побыть вдвоем, и все эти неприятные ситуации забудутся, — Чонгук все же тянется к лицу мужчины, но тот хватает его за руку и опускает ее вниз, делая шаг назад, когда видит приближающегося за спиной парня Намджуна. — Мистер Пак, — директор останавливается рядом с учителем, закончив звонок, закрывая на телефоне список контактов, поднимает глаза на омегу, — надеюсь, Вы не забыли, что я все еще жду Вас у себя. — Я скоро подойду, — коротко отвечает Чимин, смотря куда-то в сторону, опасаясь поднять на мужчину глаза. — Сейчас же, — смеряет недовольным взглядом стоящего рядом Чонгука, рукой показывая в сторону лестницы, настырно ожидая, когда омега пойдет с ним. Чимин закатывает глаза, кивает ученику и следует по коридору. Намджун с презрением приподнимает бровь, смотря на альфу с неким подозрением в чем-то. Он оставляет студента одного, нагоняя учителя, на пробу прикасаясь к его пояснице, успевая кинуть взгляд через плечо, чтобы считать реакцию Чона до того, как омега грубо скинет с себя чужую ладонь. Ким увидел достаточно в юношеских глазах. После продолжительного перерыва студенты снова стекаются к резной двери, выстраиваясь свободной шеренгой, рассаживаясь на полу вдоль стен коридора, на подоконниках, возле батарей, встречая членов комиссии, скрывающихся за широкими дверьми. Экзамен вновь продолжается, но на этот раз студенты чаще заходят, их быстрее смотрят и оценивают, чтобы все успели сдать именно сегодня, ведь другого времени уже не будет, завтра после премьеры снова будет вечер спонсоров и выпускников, где им официально вручат дипломы об окончании академии. Когда часовая стрелка отмеряет пять часов вечера, а на улице уже смеркается, Юнги среди своих друзей остается последним и одним из немногих, кому еще предстоит сдать экзамен. Он порядком устал сидеть здесь и ждать, изредка отходя прогуляться или зайти в соседний зал, чтобы повторить свой танец. Дело в том, что отлучаться надолго от двери, за которой проходит экзамен, нельзя: дурацкое правило, придуманное еще прошлым директором, любившим поиздеваться над студентами, которых намеренно вызывали вне очередности их номера, а те, кто не являлся, отправлялись в самый конец. Это одновременно проклятие и шанс сдать экзамен раньше, освободиться от этой каторги. Впрочем, Юнги с этим не повезло, и ему пришлось ждать всех учеников, которые стояли в списке выше него. Он рад лишь двум вещам: рядом с ним его друзья, которые, даже несмотря на то, что уже имеют возможность пойти отдыхать, а Чонгук и вовсе может уехать домой, потому что он не живет в академии, все еще находятся здесь и поддерживают его, занимают разговорами, приносят еду и воду. Но вторая вещь еще приятнее: ему написал мужчина, на которого сердце отзывается ласковыми песнями, он пригласил поехать поужинать после экзамена омеги, наградить его за старания, провести вместе время, прогулявшись по снежному городу. От этого приглашения у Юнги одновременно и мотивация скорее закончить появляется, и ненависть к дурацкой системе распределения, где он оказался во второй половине сдающих всего курса. Благо, когда выходит двадцать седьмой, а следом музыкант озвучивает номер «двадцать восемь» и имя омеги, Юнги подрывается с места, уже переодевшийся в белое балетное трико и длинную белоснежную широкую блузку, доходящую до середины бедер, с переливающимися на свету нашитыми кристалликами, что усыпали плечи, ворот и манжеты на рукавах. Ткань свободно струится на его худощавом теле, волнистые волосы аккуратно уложены, а глаза подведены тоненькой линией теней на тон темнее его кожи, образуя острые стрелки, которые юноше помог нарисовать Тэиль. У Юнги образ получился нежный, он похож на принца, в глазах которого отражается блеск кристаллов на собственной шифоновой блузке. Как только он появляется в зале, сразу же привлекает внимание комиссии к своему образу, замечая нескрываемый взгляд восхищения со стороны Чимина, у которого будто гордость наружу просится. — Ты очень красивый, Юнги, — делает комплимент месье Легран, мягко улыбаясь мальчику, что робко опускает голову, пряча ответную смущенную улыбку, а его пальцы хватаются за концы рубашки, сжимая их. — Я отказываюсь от оценивания этого студента по тем же причинам, что и в случае с Чон Чонгуком, — вновь делает заявление Чимин, с извинением глядя на омегу. — Однако заранее хочу предупредить, чтобы все, кто захочет проявить личную неприязнь к Юнги или ко мне через его оценку, дважды подумали, — делает явный намек, не поворачивая голову в сторону громко усмехнувшегося Намджуна. — Дело в том, что Мин Юнги находится на попечительстве у влиятельного спонсора нашей академии, — как бы Чимин ни хотел пользоваться известным именем, сейчас это как никогда на руку, ибо этот студент никогда в жизни сам не скажет о своем спонсоре. — Господин Чон, тот самый владелец машинной корпорации, вряд ли обрадуется, если узнает о несправедливой оценке танцора, поэтому я призываю оценивать моего студента объективно, — мужчина заканчивает спич, после чего Намджун выжидает короткую паузу, будто бы желая что-то ответить Чимину, но в последний момент передумывает, коротко кивая музыканту и стоящему перед ними ученику, давая команду начинать. Юнги прислушивается к первым нотам, которые доносятся из колонок, создающих какую-то легкую, невинную атмосферу. Омега опускает голову, меняя эмоцию на своем лице, медленно поднимает глаза на комиссию, видя в своем воображении вместо них концертный зал, заполненный жадными зрителями, требующими видеть сейчас идеальную красоту прекрасного омеги с пушистыми ресницами, подрагивающими от накатывающей боли в душе юного танцора, который проникается своим образом. Он выбрал стиль контемпорари, в отличие от других студентов, которые выбирали либо оставаться в рамках классического балета, либо выбирали между джазовым танцем или фламенко. На эту идею его подтолкнул Чимин, который посчитал, что Юнги сможет создать по-настоящему сильную историю, которая обязательно зацепит, но для этого ему нужно дать в руки больше инструментов, поэтому он посоветовал омеге выбрать именно этот стиль. Мин же решил совместить сразу оба стиля, так же как исполнит сразу несколько персонажей в одном танце, ведь ему теперь не впервой, для этого он и остался в пуантах. Омега двигается плавно, словно перышко, управляемое ветром, порывающееся упасть на водную гладь, но тут же подхватываемое новым потоком воздуха, продолжающего нести его. Мелодия, которую он выбрал, отсылает к детству, к ощущению безопасности, безмятежности, создавая внутри маленького ребенка, которого сейчас играет Юнги, яркий свет надежды, переполняющий его. Он кружится в танце, словно тот самый мечтательный малыш в стенах своей комнаты, засматривающийся на плакаты великих танцоров, обещающий себе когда-нибудь стать великим, как они. Но в какой-то момент омега будто с кем-то ссорится, своими руками, точно крыльями, обнимая себя, убегая в другую часть зала, играя мину искренней грусти и обиды. Дело в том, что Юнги рассказывает историю юных танцоров, которые ступают на этот путь с чистыми намерениями, с невинной душой и открытым сердцем. Каждый из них когда-то давно переступил порог академии, будучи таким. Это было так давно, что омеге потребовалось время, чтобы вспомнить, каким он был тогда. Теперь он жестокий, грубый, теперь он акула в этом мире, а не тот светлячок, залетевший в это здание с великими мечтами. Мечты и ребенок остались, но методы достижения желаемого изменились, теперь он наступает на горло себе и своим принципам, теперь он готов вгрызаться в возможности, которые ему подкидывает Вселенная, и терпеть удары судьбы. Но что же произошло? Почему он и все его однокурсники, все танцоры балета стали такими? У каждого своя история, но многие из них сплетаются в одну. Когда Юнги исполнял фрагмент невидимой ссоры — это были его родители, конфликт с ними после того, как он пробыл в этом мире какое-то время. Это был папа, который требовал и требовал, гнул свою линию, надавливая на еще маленького, неокрепшего духом омегу, вынужденного подчиняться, вынужденного в юном возрасте понять, что все, о чем он мечтает, все, чего так желает, должен выбивать у жизни непосильным трудом, яро впиваясь зубами в то, что должно принадлежать ему. В его душе оставили первый шрам, и это были родители. Этот шрам есть почти у всех танцоров балета. Родители таких детей бывают особенно жестокими, у всех них разные требования и ожидания, разные ультиматумы, но боль у всех детей одинаковая и последствия ее идентичны. Не все родители такие, кому-то из танцоров везет. А кому-то нет… После этой сцены Юнги показывает этап взросления, начало его подростковых лет, когда появились первые тревожные звоночки давления со стороны родителей, вылившегося в то, что омега должен в лепешку разбиться, но ухватиться за этот мир и остаться в нем, иначе навсегда потеряет. Первый срочный поход к детскому врачу, когда учитель Пак заметил неладное. Развивающаяся анорексия — таков был диагноз. Пока Юнги вспоминал весь свой путь, создавая историю этого танца, он точно помнил, как учитель тогда не сказал ничего родителям, а отвел в небольшой кабинет и серьезно поговорил с мальчиком. Помнит, как Чимин постоянно угощал его, таскал с собой на обед. Помнит, как омега отправил его за свой счет к детскому психологу и диетологу, которые тогда вытянули мальчишку из беды. Это то, с чем сталкивались и сталкиваются до сих пор многие юные танцоры: психологические травмы, подорванное ментальное здоровье. Всем этим они жертвовали каждый день на протяжении нескольких лет, укрепляя свое тело, становясь сильными лебедями, но с истерзанной душой. В заключительной части своего выступления Юнги исполняет танец марионетки, которая безвольно подчиняется этому миру, выглядя все еще самой красивой куклой, которая радует зрительский глаз. У марионетки больше нет моральных сил сопротивляться, она позволяет балетному миру управлять собой как вздумается, ведя его по золотой лестнице к вершине карьеры. Это то, чего хочет каждый танцор, но то, ради чего приходится жертвовать многим, в том числе самим собой, становясь послушной куклой, которой прикажут танцевать — она станцует, прикажут мучить себя голодом — она измучает, прикажут репетировать до изнеможения и обмороков — она будет и это делать, видя только одну цель — большую сцену и толпу обожающих марионетку зрителей, которые будут купать ее в овациях, дарить свои аплодисменты, встанут перед ней на колени и будут нахваливать день и ночь, поклоняясь ее идеальному телу, жаждая прикоснуться хотя бы кончиком пальца. Но в конечном итоге старый кукловод умрет, а марионетка окажется брошенной и ненужной, если вовремя не возьмется за голову, если сама не станет вершить свою судьбу, сопротивляясь жестокому миру. Юнги показывает именно эту концовку — трагичную, в которой он делает последнее фуэте, раскрывает руки, будто бы стараясь объять весь зал, топчась на кончиках пуант, впитывая свой последний луч славы, в котором отчаянно купается. Юноша изображает, как нити обрезают, удерживающие его голову, ноги и руки, он падает на сведенные вместе колени, но расставленные в стороны стопы, играя поломанную и брошенную куклу, сидя посреди зала под все такую же легкую детскую мелодию, звучащую теперь совсем иначе после рассказанной омегой истории. Юнги будто после кошмара просыпается, тихонько всхлипывая, подрагивая плечами. Он настолько вжился в роль, настолько эта история, созданная по мотивам жизни всех танцоров, которых он когда-либо знал, поглотила его, пройдя сквозь него, что он незаметно для себя так глубоко пропустил ее, прожив жизни десятков людей в этих нескольких минутах танца. Мин берет себя в руки, когда музыка наконец заканчивается, утирает ладонями покатившиеся слезы, нехотя поднимая голову, стараясь все же не показывать красные глаза комиссии, вставая с пола. Он видит, как по щеке Чимина катится слеза. Учитель понял задумку, проникся историей омеги, потому что она обо всех артистах, об их жизнях и испытаниях, которые они все ежедневно проходят. Когда-то учитель Пак тоже был ребенком, с токсичными родителями, мучающий свою душу и тело, стремясь к безумному идеалу, в конечном счете потеряв все, что он так сильно любил. — Это был достойный номер, Юнги, — хрипло признается Легран, у которого даже ком в горле образовался, а дыхание перехватило от увиденного. Мин коротко кивает, благодаря за теплые слова, но не удостаивая улыбки, все еще не отойдя от того, что ему вновь пришлось пережить. Это тот редчайший момент, когда артист танцует не ради похвалы, не ради высокого балла, а ради того, чтобы его выслушали хотя бы эти пятеро человек, которые сейчас взяли несколько секунд молчания, что-то записывая каждый в свои листки и блокноты. — Я ставлю отметку хорошо, — нарушает тишину месье Леруа, первым заканчивая делать записи. — Ты придумал для себя красивый номер, с чувством исполнил его, но я ценю в первую очередь технику и всегда буду смотреть именно на нее. По этому критерию ты подкачал, я бы хотел видеть аттитюд деване с высоко поднятой ногой, более стабильное и уверенное фуэте, понимаешь? — Юнги поджимает недовольно губы, кивая. Возможно, он правда чрезмерно вжился в роль, что порой забывал, как говорится, тянуть спину и носок. — Но он ведь танцевал в стиле контемпорари, — замечает месье Легран, поворачивая голову к Готье, ехидно ему улыбаясь. — Это свободный стиль, не такой, как классический балет. — Поэтому я и говорю только за ту часть элементов, которая относится к классическому балету. Мне не хватило техники именно в нем, остальная часть была исполнена хорошо, — поясняет старшему коллеге свою позицию. — Я ставлю отлично, — отворачивается от альфы и смотрит на Юнги, приподнимая уголки губ в подобии слабой улыбки. — Мне всего хватило, особенно души в этом танце. К тому же мне всегда очень нравилось смешение стиля контемпорари и балета, для твоего возраста и опыта ты сумел сделать технически сложный танец. Я оцениваю твое исполнение, актерское мастерство и музыкальность на высший балл. — От меня Вы получаете тоже отлично, — заканчивает Намджун, когда Юнги смотрит на него и тут же несдержанно расцветает с улыбкой на лице, ослепляя своими глазами, отражающими яркий блеск звезд. А где-то в другом конце стола, за которым сидят члены комиссии, облегченно выдыхает учитель Пак. — Если у Вас нет вопросов, Вы можете быть свободны, — продолжает альфа, вновь не удостоив хотя бы короткого объяснения своей оценки, строгим тоном намекая Юнги закрыть дверь с той стороны. Омега почтительно кланяется членам комиссии, прощается с музыкантом и выходит из зала, тут же оказываясь в объятиях Чонгука и Тэиля, которые прямо так, не отпуская, начали кричать ему с двух сторон в уши вопросы, оглушая его своим напором. Юнги, звонко смеясь, выпутывается из рук друзей, хватает их и убегает прочь от любопытных глаз и ушей остальных студентов, предпочитая поделиться подробностями своего экзамена только наедине с парнями. Он рассказывает им все в мельчайших подробностях, делится своими недовольствами по поводу косяков в танце, которые и сам подметил, хвалится, что в целом доволен, потому что поведал комиссии то, что и хотел. Сплетничает с друзьями о конфликте учителя Пак и директора Ким, когда первый вновь отказался его оценивать, упомянув имя Хосока с целью защиты. — Почему у меня все еще нет такого влиятельного папочки, как у тебя? — подкалывает Чонгук омегу, получая грубый тычок от него в бок. — Потому что это ты должен стать для кого-то папочкой, — Юнги не остается в долгу, играет бровями, замечая, как Чонгук тут же бледнеет, с опаской поглядывая на смеющегося и не обратившего внимания на эти намеки Тэиля. Впрочем, смех последнего тут же прекращается, когда на предложение поехать куда-нибудь развлечься или хотя бы просто вкусно поужинать, потому что они все этого заслужили, друзья неловко пытаются слиться, потому что у одного на вечер запланировано свидание с их учителем с приятным ночным продолжением, а второго уже занял тот самый папочка, который, возможно, сегодня спас задницу Юнги от низкого балла одним своим именем. «Хоть какая-то выгода должна же быть от этого альфы» — думается омеге. Тэиль громко бурчит на друзей под звонкий смех этих непутевых, но очень быстро тает, когда на его плечах оказываются ладони любимого парня, который бесстыдно крадет омегу у Юнги и Чонгука, оставляя их наедине дожидаться, когда партнеры обоих наконец освободятся.

🦢🦢🦢

Хосок, приподнимая рукав своего зимнего пальто, проверяет время на наручных часах: еще только девять вечера, до закрытия дверей в общежитии академии ровно час, поэтому альфа внутренне радуется, что у него еще есть возможность побыть с любимым омегой. Они сегодня и так провели вместе много времени: Чон позволил себе пораньше уехать из офиса, заставив помощника понервничать и перенести встречи с серьезными людьми на завтра; забрал Юнги сразу же после экзамена, даже не дав ему привести себя в порядок, что тот успел только накинуть куртку и натянуть на балетные леггинсы зимние теплые штаны. Хосок не будет скрывать, он правда очень соскучился по омеге, ему так сильно захотелось провести как можно больше времени с ним, что он был готов променять все свои миллионы, всю свою компанию, свои особняки, машины и квартиры на встречу с парнишкой, потому что все это не имеет больше смысла без Юнги. Если он получит хотя бы пару сообщений в день от омеги — уже хорошо. Если будет удостоен короткого телефонного звонка — прекрасно. Но, если Хосоку хотя бы на мгновение удастся увидеть своего красивого и лучезарного мальчика, его сердце начнет исполнять баллады о любви и благодарить Вселенную за такую возможность. Да, грубый, жестокий, циничный, хладнокровный бизнесмен одной из крупных корпораций в стране Чон Хосок по-настоящему влюбился. Он баловень судьбы, ее счастливое дитя, потому что ему удалось познать любовь во второй раз. Людям порой и целой жизни не хватает, чтобы встретить того самого, умирают, так и не узнав, что же такое любовь и каково это — быть любимым в ответ. А Чон Хосок получил этот бесценный дар, и он правда благодарен, в высшие силы готов поверить и молиться об их благополучии за то, что они послали ему такого человека. Он знает, что он чертовски везучий. — Эй! — слышится недовольный крик со стороны, а следом куда-то в грудь прилетает снежок, разбивающийся на миллионы снежинок, которые летят прямо в лицо Хосоку. — Проверяешь время? Я уже успел наскучить тебе? Хочешь от меня избавиться? — с широкой улыбкой предполагает Юнги, стоящий в нескольких метрах от альфы, сияющий ярче ночных звезд на небосводе. — Ни в коем случае, — спокойно объясняет альфа, приподнимая уголки губ, руками, обтянутыми черными перчатками, терпеливо стряхивает снег со своего пальто. — Скоро комендантский час, — добавляет он, на что Юнги тут же перестает улыбаться, недовольно закатывает глаза, да так, что, кажется, он собственный мозг видит, отчего Хосок аж негромко смеяться начинает, направляясь к омеге. — И ты снова отправишь меня в кроватку, так? — кидает театрально недовольный взгляд на мужчину и поворачивается к нему спиной, ступая по тропинке частного парка, принадлежащего закрытой территории многоэтажных домов с дорогими квартирами и пентхаусами, имеющими баснословную, просто неприличную цену, в одном из которых, конечно же, живет сам Чон Хосок. Когда Юнги сказал, что все, чего он хочет, это быстро перекусить и где-нибудь уединиться, чтобы было как можно меньше людей, первое, что пришло в голову альфе — это место. Здесь всегда тихо и уютно, людей действительно не так много, как в общественных парках. Можно встретить какую-нибудь редкую пожилую пару, прогуливающуюся перед сном, или домработников одной из семей в тех самых квартирах, которые выгуливают бесценных, в прямом и переносном смысле этого слова, домашних животных, у каждого из которых обязательно ошейник с драгоценными камнями. Улочки ухожены, тропинки подметены так, что на них почти нет снега. Фонтаны в это время отключены, конечно же, однако скульптуры в них и лепнина вдоль бортиков заставляют рот Юнги, как у рыбки, открываться и закрываться в восхищении. Попав сюда однажды, сразу же понимаешь, что это место посещают люди из высшего общества, не иначе: на каждом шагу камеры, на фонарях с приятным мягким светом висят гирлянды с одноцветными огоньками, скамейки ухожены и всегда чисты, а мусорные баки, скорее больше похожие на очередные вычурные вазы из глины с мельчайшими узорами на них, кажутся дороже, чем все, что надето на Юнги в данную секунду. И пусть в зимнее время года это место явно уступает по красоте, нежели в летнее, когда деревья благоухают яркой и сочной листвой, когда ухоженные и всегда подстриженные кусты пестрят разноцветными бутонами, а сейчас почти все покрыто снегом, однако мальчишка все равно не может отвести взгляд: ни от окружающей его красоты, ни от людей в брендовой верхней одежде, ни от чужих домашних питомцев, у которых, кажется, уверенности в себе больше, чем у Юнги, что он в какой-то момент даже начинает их высмеивать, то кланяясь им, снимая невидимую шляпу, то задирая подбородок, изображая высокомерную походку какой-нибудь очередной породистой кошечки в теплой одежде для животных. А Хосок идет неспешно за Юнги, разглядывает его с нескрываемым восхищением в горящих любовью глазах, одним только взглядом неосознанно давая понять изредка проходящим мимо людям, насколько же он влюблен. Альфа не стремится быть физически рядом, не пытается сократить расстояние между ним и парнишкой. Ему хочется вот так, на дистанции, тихо рассматривать красивые черты кукольного лица его любимого мальчика. Ему нравится, как он его смешит своим намеренно детским поведением, корчит рожицы и пародирует питомцев, радостно вышагивая по тропе, точно задорный ребенок. Хосок чувствует себя рядом с ним живее, моложе, он чувствует себя настоящим, чувствует эту жизнь. Юнги, казалось бы, едва из подросткового возраста вышел, но при этом, пусть и неосознанно, точно понимает, как нужно проживать эту жизнь. Именно проживать, а не существовать в ней, как это было многие годы у альфы. У Хосока были десятки омег: на одну ночь или на продолжительное время; десятки машин, которые он так любит и действительно ценит, потому что является не только их создателем, но и коллекционером. У него были и есть десятки миллионов иностранных валют на счетах, в сейфах, вложенные в золото и акции. У него были и есть различные виды недвижимости, своя корпорация. Но какой смысл во всем этом? Какой смысл был в его поездках на горнолыжные курорты, в частные, высокотехнологичные клиники для отдыха и поправления здоровья? Какой смысл был в его путешествиях по всему миру, изучении языков? Какой смысл в его любимой работе, которая, пожалуй, единственная приносила ему хоть какие-то стоящие эмоции и чувства, но, в сравнении с тем, что он испытывает сейчас, все равно отстает. Жизнь и ее настоящий смысл находится в звонком смехе этого мальчика, кожа которого белее самого снега, что окружает их. В глазах, горящих точно небесные светила, в губах, лепечущих иногда такую ерунду, над которой Хосок искренне и от души любит по-доброму смеяться, мысленно благодаря омегу за такую возможность. Его жизнь разделилась на до и после, а в центре хронологии теперь стоит Юнги, и только в его руках находится дальнейшая судьба альфы, потому что тот осознанно дал мальчику власть над собой. — Придумал! — радостно вскрикивает омега, остановившись и повернувшись к Хосоку, медленно подходящему к нему. Юнги возбужденно прыгает один раз на месте, глухо хлопая в ладоши, защищенные от мороза вязаными перчатками. — Мне уже страшно, последний раз твои идеи закончились парными татуировками, — как старик, бурчит альфа, но безмолвно соглашается на все, потому что ему просто не дадут другого выбора. — Я хочу сделать снежного ангела. Там, вон, и полянка подходящая есть, — показывает куда-то наискось, игнорируя то, как Чон морщится, словно мученик. — Давай мы обойдемся без валяний в снегу, бабл гам, я тебя очень прошу. Ты же заболеешь, у тебя завтра премьера, — не успевает он отговорить мальчишку от затеи, как Юнги подбегает к нему, хватает за руку и тащит в сторону отдаленной полянки. Омега со звонким смехом заваливается прямо в снег, утягивая за собой мужчину, плюхаясь в мягкий, высокий снежный покров. Мин активно начинает махать руками и ногами, чувствуя, как снег со всех сторон начинает впитываться влагой в его одежду, а холод — медленно подбираться к разгоряченному телу. Но, по правде, ему так плевать на погоду и возможную опасность заболеть, потому что ему сейчас так хорошо. Его растянутые в улыбке губы обветривает морозный ветер, облизывающий его щеки и нос, делая их ярко-розовыми лучше любых румян и пудр. Его глаза насыщены красками темно-синего неба, усыпанного миллионами маленьких точек, изредка мерцающих. Только пар изо рта, который он выдыхает, тяжело дыша от холода, мешает ему полностью насладиться этим удивительным видом. Юнги очень спокойно в эту самую секунду, будто нет проблем, нет нависшей ответственности перед завтрашним концертом. Он уже сдал письменные и индивидуальные экзамены, но чувство свободы пока только частично его заполняет. Однако покой вызывает вовсе не ощущение медленно сходящего с его плеч груза. Покой приходит всегда, когда Чон Хосок рядом, прямо как сейчас, пока они лежат в снегу, а его руку так осторожно, даже как-то неловко берет альфа, которому небо, например, вообще сейчас малоинтересно, его взгляд прикован к лицу танцора. И тот прекрасно это чувствует собственной, покалывающей от мороза кожей, смущенно улыбаться начинает в какой-то момент, не решаясь повернуть голову к мужчине, потому что боится утонуть в омутах его бесконечной, абсолютно нескрываемой любви. Юнги знает, что его любят, но пока не может привыкнуть к этому знанию и ощущению внутри, все это так непривычно для него, ново и пробуждает в нем море робости. Он все еще не привык к их новому статусу отношений, потому что, вроде как, после последнего их разговора на крыше они как-то внезапно решили быть парой. Омега днями и ночами отговаривал себя от этого, потому что знал, что его принципы рано или поздно полетят коту под хвост. Как мантру повторял себе мысль о том, что он никогда не согласится на отношения с Хосоком, потому что тот один раз уже скрыл от него другого человека и изменил чувствам с другим. И Юнги допускал дружбу, потому что тяга внутри него к этому мужчине никуда не делась даже после произошедшего, но умолял себя не быть дураком и не клевать червя на крючке удочки, которую осознанно, или нет, закинул Чон. Но наживка оказалась вовсе не червем, а самым настоящим даром в виде искренней и чистой любви мужчины к нему, который не постеснялся признаться, который пришел и по-взрослому поговорил, который не побоялся открыться тогда на крыше. Последней каплей в стойкости омеги стало именно то доверие альфы, когда он поделился своей тайной, грузом, что носит на плечах все эти пятнадцать лет. Юнги впервые увидел мужчину таким: с обнаженной душой, со слезами на глазах, с искренним страхом и болью в голосе. Хосок доверился, и омега готов поклясться, что был первым, кто узнал о том, что переживает его любимый. Тогда Мин не смог отказаться, потому что почувствовал уверенность в том, что этот человек не ошибется вновь, ведь Хосок умеет выносить для себя уроки и каждый раз учится быть лучше, стараясь прислушиваться и к своему сердцу, и к Юнги, что не может не трогать юношу. — Нам пора возвращаться в академию, — с четко различимой грустью прерывает их приятное молчание Чон. — Любишь ты все испортить, — беззлобно фырчит омега, не предприняв никаких действий к тому, чтобы правда встать и пойти к припаркованной недалеко машине Хосока. — Так надо, бабл гам. — Так надо, бабл гам, — передразнивает его Юнги, корча рожу, высовывает язык, все так же развалившись на снегу и смотря на ночное небо. — Тебе нужно хорошо отдохнуть перед завтрашним днем, — игнорируя, продолжает альфа, принимая сидячее положение. — А что, если я скажу, что не хочу?! — омега поднимается вслед за мужчиной, глядя на него с вызовом. — Что ты сделаешь, папочка? — выгибает бровь, расплываясь в хитрющей улыбке. — Накажешь? — Перекину тебя через плечо, как непослушного мальчишку, и донесу до машины самостоятельно, параллельно буду шлепать тебя по заднице и позорить перед этими уважаемыми людьми, — не уступая, принимает игру Хосок, с довольством замечая, как омега слегка опешил и засмущался, а уши полыхнули огнем. — Ты этого не сделаешь, — бурчит омега, будто бы надеясь на собственные слова. Не очень-то хочется позориться перед той гуляющей недалеко пожилой парочкой да домработниками. Ему даже перед питомцами стыдно будет, если альфа выкинет нечто подобное. — Ты правда жаждешь проверить? — хмыкает Чон, наклоняясь ближе к лицу омеги. — Нет, — судорожно машет головой, а глаза вдруг начинают наполняться влагой, отчего Хосок аж теряется, не совсем понимая: им манипулируют или он правда обидел мальчишку? — Но я правда не хочу возвращаться, — Юнги тянет руки к шее мужчины, а ноги перекидывает через чужие бедра, бесстыдно седлая их. — Хочу с тобой побыть, — он упирается лбом в лоб альфы, поблескивая своими глазами-пуговками. И, если честно, Чон не слышит в этих словах манипуляторских ноток, веря в искренность своего мальчика. — Пожалуйста, Хосок, я каждый день так скучаю, мне не хватает тебя, — шепчет практически в губы, напрягаясь, оттого что альфа продолжает молчать. Но Чон лишь обдумывает. Он из тех людей, кого можно назвать принципиальным, живущим по четким правилам, а если и нарушает их, то таким образом, чтобы об этом знал только он сам и никто больше. Он, конечно же, верит Юнги и прекрасно его понимает, потому что и сам умирает без омеги рядышком, продолжая заниматься в своем офисе ежедневной, ставшей невыносимой работой. Порой он ненавидит взрослую жизнь за это. Ненавидит конкретно свою, где он глава корпорации с кучей обязательств и правил, с гигантской ответственностью на спине. Порой ему просто хочется наплевать на работу, забрать Юнги и уехать далеко-далеко, побыть только вдвоем и не возвращаться в этот мир, который постоянно норовит их разлучить. А с появлением Юнги альфа начал думать не только о себе, но и в первую очередь о своем мальчике, о его благополучии, о его желаниях, о том, что ему важно и необходимо. Юноша стал важнее его собственных принципов, поэтому в Хосоке сейчас борются порыв удовлетворить желание омеги и заодно свое собственное или же в очередной раз стать для него плохим, но тем, кто сделает выбор в пользу того, что принесет танцору пользу: он отправится в общежитие, выспится, отдохнет, не будет думать об альфе, а настроится на премьеру. Правда, почему-то Хосоку кажется, что если он отвезет Юнги в общежитие, то омега, наоборот, всю ночь как раз и будет думать о мужчине, вспоминать его недобрым словом, заставляя того икать до рассвета. Но все же из них двоих серьезный и ответственный взрослый именно Чон, ему нельзя сдавать позиции. Хотя он постоянно их не сдает, постоянно закрывает глаза на желания, постоянно вынужден быть правильным. — С одним условием, — омега не знает, ему радоваться сейчас или уже начинать напрягаться, — мы пойдем домой, потому что я уже замерз сидеть пятой точкой на снегу, — и мальчик взрывается от смеха, запрокидывая голову назад, утягивая за собой альфу, все еще держа его за шею. — Хорошо, я согласен, — Юнги даже не успевает ответить, как его подхватывают под бедра и поднимают, заставляя впиваться пальцами в чужую шею и ворот пальто, чтобы не упасть. Как только Хосок выпрямляется, он осторожно ставит омегу обратно на ноги, отряхивая себя и его от снега, слышит тихое хихиканье. — Ну и чего ты там хохочешь? — бубнит альфа, сидя на корточках, смахивая с ягодиц и икр мальчишки снег. — Сам господин Чон Хосок валялся в снегу с каким-то пацаном в элитном, закрытом парке в своем пальто за десять тысяч долларов. Представляю, какие заголовки могли бы быть в газете. — Не сыпь соль на рану, пожалуйста, мне и так стыдно, — Юнги от этих слов только новой волной смеха взрывается, едва удерживаясь на ногах, пока альфа крутит и вертит его. — Моего менеджера хватил бы удар, узнай он, что я то татуировки бью, то играю в снежки, то ангелов делаю с тобой, — его слова звучат несерьезно, будто он просто старается смешить омегу дальше, лишь бы слушать этот хрипловатый смех вечность. — Зато весело. Приятно вспомнить, что когда-то и ты был просто ребенком? — омега встречается взглядом с альфой, поднимающимся на ноги, закончившим отряхивать их обоих. — Мое детство, например, тоже заканчивается, — поджимает губы в тонкую линию, пожимая плечами в каком-то непринужденном жесте, а глаза выдают некоторую обеспокоенность. — Детство, как период, может и заканчивается, а внутренний ребенок может жить внутри тебя всегда. Ты, главное, не убивай его, давай иногда волю ему, — мужчина обеими руками легонько сжимает плечи юноши в приободряющем жесте, мягко ему улыбаясь. — А ты своего внутреннего ребенка не убил? — Я был уверен, что его давно нет. Был уверен, что разучился веселиться, расслабляться и быть собой. Но, как видишь, я все еще умею быть простым человеком, а не господином Чоном. И это твоя заслуга, ты пробудил во мне эти чувства, — Юнги старательно пытается сдержать смущенную улыбку, стесняясь сейчас смотреть в глаза альфы от услышанного. Он лишь мнется на месте, не зная что ответить, а потом быстро клюет мужчину в губы, обходит и бежит к тропе, крича вслед: — Пошли быстрее, я замерз! — и уносится, не дожидаясь, одни только пятки сверкают от этой очаровательной детской робости, которая так умиляет сейчас Хосока, заставляя его вновь тихонько посмеиваться. Когда двери лифта открываются, пару встречает теплый свет трёхъярусной, переливающейся люстры с висящими на золотых цепочках кристаллами-каплями, которая освещает небольшой холл с высоким потолком и лишь с одной двустворчатой металлической дверью, похожей больше на дверь от сейфа без вращающегося клапана на ней, но с электронным сенсорным замком рядышком, что охраняется под двумя камерами помимо тех, что находятся по углам, считывая каждый миллиметр этого помещения. По сторонам от двери стоят низкие колонны из мрамора, а на них идентичные друг другу черные вазы с минимальным количеством узоров. На первый взгляд интерьер может показаться вычурным, однако все подобрано со вкусом: стены однотонные, светлые, потолок белый, помимо ваз и двух невысоких горшков по сторонам от лифта, из которых тянутся высокие сочные стебли с широкими листами, помещение больше ничем не загружено. — Всего лишь четыре камеры на одну твою квартиру? Скудненько, господин Чон, — Юнги старается не показывать на своем лице искреннее удивление роскошью одного только холла, не представляя, что его ждет внутри, предпочитая отшутиться, когда замечает, что Хосок специально поворачивает голову к нему, чтобы считать его реакцию, без этих стараний омеги понимая, что все равно смог удивить его. — Замок с четырехуровневой защитой тебя тоже не удивит? — он пропускает вперед юношу, выходя вслед за ним, слыша, как позади двери лифта закрываются. — Всего лишь четыре уровня? Сдаешь позиции, на тебя легко напасть и обокрасть, — хмыкает омега, запрещая бровям подниматься в удивлении, когда Хосок проводит для начала картой вдоль экрана, давая мини-компьютеру считать ее, затем прижимает палец, чтобы скан смог проверить его отпечаток, и только в самом конце шустро вводит какой-то длинный пароль, что у Юнги аж глаза устают следить за пальцами, почти завязываясь в узел. — Я насчитал только три защиты, — с подозрением замечает юноша. — Четвертая сработала, как только я подошел к двери: в замок встроена камера, которая проверяет внешность и не дает перейти к остальным проверкам, если нет совпадений с базой. — Серьезно? — морщится Мин, игнорируя самостоятельно открывающуюся вовнутрь дверь, которая пропускает их с альфой. — Ты бы еще двух громил на вход поставил с пушками. К чему столько сложностей? — Я все еще глава машинной корпорации, которая находится в списке самых прибыльных на данный момент. У меня есть враги и завистники, — спокойно объясняет Хосок, вводя какой-то код, но уже с другой стороны, когда они входят в пентхаус, после чего дверь за ними автоматически закрывается. — И если ты хочешь меня обокрасть, то, пожалуйста, можешь брать все, что тебе хочется, мне не жалко, — обыденно пожимает плечами, снимая пальто и небрежно кидая его на пуфик у входа, быстро разуваясь, принимается заботливо помогать омеге снять куртку. — А что, если я захочу твою компанию? — хитро улыбается, позволяя себя раздевать. — Все, кроме нее. И не потому, что я жмот, — усмехается альфа, не стесняясь садится на колени мраморного пола, неспешно расшнуровывая мокрые от растаявшего снега ботинки Юнги. — Я бы подарил тебе ее, если бы ты что-то понимал в машинах, ну или хотя бы в бизнесе и экономике. А так ты просто не сможешь с умом распорядиться моим подарком, и мне будет больно смотреть, как ты все рушишь. — Ауч, это неприятно слышать, вообще-то! — отдергивает ногу, театрально хмуря лоб, выставляя руки в боки. — Я сказал правду, — по-доброму улыбается омеге, зная, что не задел его на самом деле этими словами, потому что все всё понимают. — Тогда я хочу тебя! — снова расплывается в игривой улыбке, закусывая нижнюю губу, когда Хосок терпеливо снимает с него сначала один ботинок, а затем и второй, поднимаясь снова на ноги. — Хотеть то, что и так принадлежит тебе — это сильно, конечно, — усмехается, замечая этот загорающийся огонек в глазах напротив, подлавливая омегу за талию, когда тот резко повисает на плечах мужчины, целуя его прямо в губы. Хосок, по правде, все еще не верит, что может вот так держать в своих руках человека, которого любит до хруста костей, до сдавливающихся легких, в которых постоянно заканчивается воздух, до взрывающегося фейерверками сердца и несмолкающей ни на секунду, поющей серенады души. Альфа крайне редко в своей жизни плакал, ему это чуждо, но сейчас бы точно разревелся как ребенок от счастья, что у него в руках находится вот это веселое, будто всегда в хорошем настроении, жизнерадостное, нежное, теплое и пахнущее конфетами существо, ластящееся к нему, проявляющее ласку и не стесняющееся крепко-крепко его обнимать. Хосок все еще не верит, что судьба наградила его таким подарком, не понимает, за что, ведь он столько плохого в жизни делал, в том числе и этому светлому мальчишке с все еще непривычными шоколадного цвета волосами, но в памяти альфы все так же оставшимися голубыми, как сахарная вата или мороженое со вкусом бабл гам. И если поначалу инициатором поцелуя был Юнги, бесстыдно напирающий, улыбающийся в губы альфы, позволяющий тому гулять по своей пояснице, закрытой тонким белым свитером в сеточку, то со временем Хосок набрался смелости и позволил себе небольшую вольность — перехватить роль ведущего. Он слегка начал напирать, умело сплетаясь языком с развязным, но ставшим вдруг скованным языком омеги. Альфа крепко прижимает парня к себе, одной рукой все еще изучая гибкую спину возлюбленного, а другой придерживая за голову. Ему настолько не хочется отпускать Юнги, что он даже игнорирует заканчивающийся воздух в своих легких, довольствуясь этим приятным покалыванием в груди, смакуя мягкие и аккуратные губы танцора. — Могу ли я… — несильно отталкивает от себя мужчину, чувствуя, как щеки горят румянцем смущения. Он облизывает губы, жадно глотая воздух, — принять ванну? Я замерз… — Вся квартира в твоем распоряжении, — наклоняясь к губам Юнги, выдыхает горячий воздух, лаская слух омеги глубоким бархатным голосом с нотами хрипотцы от пробежавшей между ними страсти. Хосок молча, но с истинно довольным лицом, отводит омегу в самую просторную и уютную ванную комнату в этом пентхаусе, проверяя, подготовил ли персонал чистые халаты и стопку полотенец вместе с обновленными бутыльками гигиенических средств на любой вкус и цвет. Он настраивает свет, выбирая интимно-розовую подсветку, помогает набрать горячую воду, предлагает на выбор несколько солей для ванны и пены с различными запахами. Юнги выбирает банку с крупными гранулами и надписью «грейпфрут» на ней, а среди пенок выбирает розовую большую бутылку с уже привычной для его жизни надписью «бабл гам», заставляя Хосока улыбнуться такому предпочтению, мысленно одобрив. Как только альфа заканчивает с приготовлениями, ему думается о том, что, вообще-то, он еще ни разу подобного не делал даже для себя, ибо уже много лет это работа его персонала, а до его ошеломительного успеха у него никогда и не было возможности принимать ванну, да еще с таким количеством удобств, создающих комфорт и все предпосылки для хорошего расслабления и отдыха. — Сам Чон Хосок набирает мне ванну, — усмехается парнишка, скромно ожидая в сторонке. — Неужели у такого богача нет персонала? — Есть, — коротко отвечает альфа, продолжая подготавливать все для удобства возлюбленного. — Пентхаус разделен на две части, в той, что поменьше, живет весь мой персонал: у них свои спальни, ванные и туалеты, даже кухня есть, но им запрещено появляться мне на глаза, когда я возвращаюсь с работы, таково мое условие. Все свои обязанности по дому они должны выполнять до моего возвращения, в том числе приготовление ужина. — Ты такой социофоб, — хохочет за спиной мужчины, широко улыбаясь. — Я весь день встречаюсь с десятками, а то и сотнями людей, очень устаю от них, поэтому дома не хочу видеть толпы народа, — Юнги многозначительно мычит, стряпая рожицу глубокой задумчивости, тут же снова взрываясь от смеха. На самом деле он понимает Хосока. Это нормально — уставать от людей даже для самых ярых экстравертов. Его, скорее, смешит вечная серьезность мужчины, которая лишь добавляет деталей к его образу старика. Чон оставляет Юнги одного, напоследок оказываясь схваченным за руку и робко поцелованным губами-бантиками, оставившими мокрый след на его скуле, а уши уловили тихое мурчащее «спасибо». Как только дверь закрылась, Хосок не услышал звука защелкивания замка, улыбнувшись подобному доверию со стороны омеги. Однако для него это вовсе не значит, что он сможет в любой момент зайти туда, пока юноша не закончит, он слишком уважает его и не посмеет переступить порог заполнившегося паром помещения, пока сам Юнги этого не захочет. Чон предпочитает пойти в другую ванную, чтобы быстро принять душ и сбросить напряжение после долгого рабочего дня, да заодно тоже согреться. А вот Юнги слегка не по себе от осознания, что прямо сейчас он находится в квартире мужчины. И не просто какого-то, а уже своего, получается. Омега не говорил, старался не показывать весь вечер, как у него сердце танцевало от каждого приятного слова альфы, от каждого его комплимента, от каждого, как у влюбленного пса, взгляда, который юноша так хорошо подмечал. Он знает, что Хосок в него влюблен, да еще и так сильно, что это правда волнует и побуждает сердце каждый раз начинать все новый и новый танец. Мальчику еще никогда не было настолько хорошо, как сегодня. Он может назвать себя по-настоящему счастливым, и даже некоторые моменты дичайшего смущения из-за альфы ни на йоту не портили впечатления или комфорт, что чувствовал танцор весь вечер. Ему так тепло становилось, когда Хосок постоянно о нем заботился: то шарф поправит, то присядет на корточки, чтобы помочь омеге завязать или же, наоборот, развязать шнурки ботинок, то отряхнет от снега, то обнимет, растирая плечи, чтобы мальчишка не замерз, то поцелует в щеку, оставив теплый след от собственных губ на морозно-румяной коже. Но что правда успокаивает юношу каждый раз, так это уверенность в том, что он может поделиться со своим партнером любыми переживаниями, может задать любой интересующий вопрос и ему всегда ответят, всегда поддержат, всегда объяснят, что к чему. Юнги всегда был любопытным ребенком, родителей порой это раздражало, поэтому какое-то время он старался не докучать окружающим вопросами. Однако у Хосока хочется бесконечно спрашивать обо всем на свете, потому что тот умеет терпеливо, понятливо и интересно объяснять, будто совершенно не уставая от напора омеги. Мин очень ценит это, ему интересно проводить с мужчиной время, потому что тому всегда есть о чем рассказать. Но самый важный разговор, случившийся у них на крыше, юноша всегда будет носить в своем сердце, а в памяти оставит образ полностью доверяющего, с распахнутой душой его любимого мужчины. Хосок успевает закончить все водные процедуры гораздо раньше омеги, и, выходя из душа в одном полотенце, он сразу же направляется в большую гардеробную, чтобы взять домашнюю футболку и удобные, свободные штаны, дабы не заставлять Юнги сгорать в котле смущения своим обнаженным телом, когда тот выползет из ванной. Затем альфа заходит на свою просторную кухню и первым делом направляется к барной стойке, наливая себе коньяк в пузатый бокал, поднимая его и поднося к носу, вдыхая этот мягкий запах темного шоколада благородного напитка. Он берет с островка брошенный утром планшет, на ходу вводит короткий код разблокировки, возвращаясь в зал, плюхается в кресло и открывает на экране присланные помощником документы с какими-то только ему понятными диаграммами, таблицами и бесконечным количеством цифр. Едва он успевает позволить янтарному напитку коснуться своих губ, как слышит доносящийся со стороны ванной комнаты голос Юнги, зовущий мужчину по имени. Чон тут же бросает на стоящий рядом диван планшет, не успевая даже заблокировать его вновь, ставит бокал на журнальный столик и подрывается с места, шлепая босыми ногами, быстрым шагом добирается до двери, прижимаясь к ней плечом. — Ты звал меня. У тебя все в порядке? — не открывая дверь, говорит громче обычного, чтобы омега его услышал. — Да, все хорошо, — слышится с той стороны двери вместе с хлюпаньем воды. — Просто… — Хосок хмурится, напрягая слух, потому что юноша вдруг стал мямлить. — Мне скучно без тебя, — альфа готов поклясться, что даже отсюда слышит в голосе эти робкие ноты, уверен, что очаровательные щеки омеги вновь переливаются персиковым оттенком. — Так заканчивай плюхаться и выходи, — усмехается мужчина, прижимаясь уже спиной к двери для большего удобства, затылком упираясь в матовое стекло между металлическими вставками. — Я еще не согрелся! — громко фырчит Юнги в ответ. — И чего ты от меня тогда хочешь? Чтобы я сел под дверью и развлекал тебя? — Нет… — снова слышится сдавленный ответ, за которым следует недолгая пауза. — Я хочу, чтобы ты зашел и болтал со мной, — Хосок на мгновение теряется такой просьбе, сомневаясь в том, хочет ли он сам туда заходить. — Ты уверен? — альфа осторожно касается ручки двери, не решаясь нажать на нее. — Мне нужно закрыть глаза или что-то вроде того? — Я весь в пене, если ты об этом. Так что не надейся что-нибудь увидеть, — игриво подстегивает мужчину в ответ. — Ладно, сейчас приду, — вздыхает намеренно громко, так, будто для него это какая-то мука, а вовсе не благословение божье. На самом деле его очень тронуло приглашение омеги. Внутри все от волнения перевернулось, когда он осознал, насколько ему доверяет Юнги, что аж сам просит войти. И у Хосока трепет вовсе не от перспективы увидеть обнаженное тело омеги, ему очень приятно думать, что у них с юношей сходятся желания: они оба не хотят надолго друг с другом расставаться, им обоим хочется как можно дольше друг с другом бывать и чаще болтать. Это тот самый случай, когда они оба дают четко каждому понять, что полностью заинтересованы в этих отношениях и их развитии, в своем партнере. Тот редчайший случай, когда сомнений друг в друге особо не возникает. Они слишком долго шли к этому, давно начали понимать, что чувствуют друг к другу нечто большее, чем обычно испытывают деловые партнеры и уж тем более друзья. Они уже очень давно хотели то, что имеют по итогу, потому, да, сомнений в собственном выборе нет. Хосок возвращается в зал, забирает со столика свой бокал с так и не попавшим ему на язык коньяком, забегает на кухню, доставая с верхних полок одну из десятков плиток темного шоколада в роскошной матовой тонкой коробке. Он возвращается к двери в ванную комнату, все еще сомневаясь только в одном: точно ли его появление не станет причиной для дискомфорта омеги? Последнее, чего мужчина хотел бы, так это доставлять неудобства и делать больно своему мальчику. Для него только самое лучшее, и он все еще не отказывается от слов, что Юнги может претендовать на любую роскошь в жизни альфы, потому что самой главной он уже завладел, в груди Хосока тихонько бьется, сидя под золотым замком. Хосок все же набирается смелости, чтобы открыть дверь в собственную ванную комнату, тут же неосознанно задерживаясь взглядом на обнаженных плечах омеги, торчащих из-за бортика ванны, с которых стекает пена. Все, на что его затуманенного разума хватает, это толкнуть дверь рукой, чтобы снова прикрыть, и напоминать себе не забывать крепко держать бокал с коньяком, дабы не разбить, потому что красота Юнги каждый раз завораживает альфу, каждый раз будоражит его сознание и переворачивает в нем все сверху вниз, меняя представления об идеальной внешности. Пример идеальной, созданной Вселенной и ее ослепляющими детьми-звездами красоты находится прямо перед ним. Он единственный в своем роде, больше таких прекрасных людей с такими глазами-пуговками, губами-бантиками, аккуратными фарфоровыми щеками, острыми плечами, ровной спиной, стройными ногами просто не существует. Хосок даже в существовании Юнги порой сомневается, все еще изредка спрашивает у Вселенной, правда ли ему достался такой внеземной мальчик с глазами, отражающими целые галактики, в которых таится столько любви к этому миру, к подаренной ему жизни, столько в них стремлений и мечтаний, столько веры и надежды, столько детского любопытства и озорства. Хосока могут называть банальным, но пленили его именно эти глаза, в них отражается то, что заставляет мужчину восхищаться и любить с каждой секундой все сильнее, крепче и надежнее. — Шоколад! — радостно вскрикивает, замечая в руках альфы плитку, протягивая к нему мокрые, пенистые руки. — Делись, папочка! — и тут же строит глазки, будто без этого Хосок ему не отдаст все, что у него есть. Мужчина ставит на угол ванной свой бокал, спешно открывает угощение, отламывая один квадратик, отдает его в руки омеги, который тут же хмурит лоб и смотрит на него недобро. — Ты ребенку конфету решил зажать? Тебе не стыдно? Дай еще! — Чон закатывает глаза, усмехаясь, все же отламывает еще один такой же квадратик. — А говорил, что тебе для меня ничего не жалко, — надувает губы, довольствуясь тем, что дают. — Бабл гам, не наглей. Я себе принес, это во-первых, а во-вторых, у тебя премьера на носу и просмотры в театрах, ты уверен, что хочешь набирать вес именно сейчас? — треплет его по голове, ероша сухую макушку. Хосок забирает свой бокал и идет к унитазу с закрытой крышкой, присаживаясь на нее. — Знаешь, говорят, секс способствует сжиганию калорий, так что стройность моего тела зависит лишь от тебя, папочка, — вдруг с улыбкой на губах выпаливает Юнги, заставляя альфу от услышанного замереть и нервно пригубить обжигающий напиток, пряча половину лица в бокале, прислушиваясь к напряженной тишине. И если раньше Хосок либо игнорировал, либо искренне смеялся с подобных шуток омеги, отвечая ему чем-то более смущающим, всегда выигрывая в этой схватке, то сейчас, учитывая обстоятельства, он действительно неожиданно для себя застеснялся. Раньше, когда они не носили официальный статус пары, подобные шутки воспринимались легче, потому что до их правдивости и воплощения было уж слишком далеко. А теперь не так уж и далеко, не такие уже это и шутки теперь. — Или я могу взять тебе абонемент в зал, если занятий в академии не хватает, — не ведется на провокацию, довольно откусывая краешек отломанного квадрата плитки шоколада. — Желательно с тренером. Раз папочка не хочет заниматься моим телом, пусть это сделает кто-то другой, — театрально вздыхает, на ладошку набирает небольшое облако пены, лениво сдувая его на собственные, торчащие из воды коленки. — Юнги, не зли меня, — искоса поглядывает на юношу недобрым взглядом, делая первое и последнее предупреждение. — Мой ревнивый папочка, — злорадно хохочет, раздражающе в эту секунду для альфы надувая губы в издевательской манере. — Не думаю, что ты бы хотел повторить ту реакцию, которую вызвал во мне на презентации новой модели машины, — хмыкает, делая глоток, с наслаждением облизывая нижнюю губу, смакует обжигающий напиток с шоколадными нотками. — В моменте — это было отвратительно, пугающе, и ты больно сдавил мне руку, но потом, когда я вспоминал это, было довольно… — задумывается, будто тщательно подбирая слово, — возбуждающе. — В моей злости нет ничего возбуждающего, Юнги, о последствиях этой эмоции ты теперь тоже знаешь, став единственным, кому я рассказал. — Почему ты доверил мне эту тайну? — хмурится омега, тут же становясь серьезным, отбрасывая весь игривый флирт. — Тому есть две причины. Первое: я уже очень давно хотел поделиться этим с кем-то. Сам понимаешь, как бывает тяжело тащить в одиночку такой груз. И нет, груз я так и не передал тебе, но мне стало значительно легче. А второе вытекает из первого: я бы никогда эту историю не доверил тому, в ком не был бы уверен, кого не любил бы так же, как люблю тебя, — Юнги старается на этих словах не улыбаться, облизывая и закусывая нижнюю губу, чтобы сдержаться. — Я не боюсь говорить о своих чувствах, любовь и симпатия к омегам никогда не были для меня проблемой и тем, что могло бы сковать меня, пошатнуть мужество или гордость, — будто решает объясниться, заметив реакцию танцора, чтобы у того больше не вызывало вопросов и удивлений тому, что Хосок, казалось бы, такой серьезный альфа, в открытую несколько раз за вечер не постеснялся сказать своему мальчику о любви. — Мои слова могут показаться несколько странными, но в первую очередь я тебя считаю моим отличным другом. Мы провели с тобой прекрасные месяцы вместе, создали воспоминания, ты поддерживал меня и не раз, поэтому мое сердце и разум посчитали тебя надежным человеком. Моим избранным человеком, — интонационно выделяя последнее предложение, поясняет Чон. — Чувствую, с тобой я снова начну верить в любовь, — грустно усмехается и опускает голову, закрывая челкой глаза, чтобы Хосок не видел, как у омеги по щеке покатилась слеза, разбивающаяся о водную гладь. — Ты в нее не верил? — наклоняя голову вбок, слегка сужает глаза, подключая все внимание, лениво покачивая бокалом, позволяя янтарной жидкости ласкать прозрачные стенки. — Так бывает, когда тебе разбивают сердце, когда клянутся в верности и любви, а потом ты во всех деталях видишь, как он трахает какую-то суку по пьяни на гребаной вечеринке. И в этот момент ты чувствуешь себя особенно грязным, будто вот чего ты стоишь: именно такой измены, — Юнги головы не поднимает, но больше не плачет, сдерживается, чувствуя на сердце неприятный ожог от пламени обиды. — Ты любил его? — С ним были мои первые отношения, мой первый поцелуй, моя первая симпатия. Тогда я думал, что любил, но теперь… — и поднимая голову, омега многозначительно смотрит на альфу, приподнимая уголки губ. — Все познается в сравнении, вот, что я понял. Но он был моим первым опытом, а когда ты испытываешь что-то впервые, все запоминается гораздо ярче, и боль в том числе. — Я понимаю тебя, — медленно кивает Хосок, смотря куда-то на невидимую точку на полу ванной комнаты. — Он тоже был твоим первым? — И я думал, что стал последним, — теперь очередь альфы смотреть на парнишку так же многозначительно. — Наша встреча была судьбой, я тебе говорил? — Хосок на мгновение хмурится, неуверенно машет головой. — В тот вечер, когда мне изменили, я попал под колеса машины твоего водителя, — смеется, прогоняя грусть и ненужную теперь уже злость, снова возвращая этот блеск своим глазам. — Я сбежал с той вечеринки и наткнулся на свою самую огромную занозу в заднице, — взрывается диким хохотом от одного только недовольного взгляда альфы. — Почему я заноза в заднице?! — альфа возмущенно всплескивает руками, да так резко, что коньяк в бокале едва ли не выпрыгивает за края. — Я стал твоим спонсором, у тебя есть все, что необходимо, и даже больше, плачу за твою учебу. — Влезаешь в мои дела, ставишь раком всю академию, заставляя чувствовать меня виноватым. Заставляешь раздеваться на публике, наказываешь грубым обращением со мной, хотя сам виноват, — буднично и совершенно беззлобно перечисляет. А Хосоку вдруг в голову мысль приходит: Юнги не перечислил измену. Специально или просто правда уже отпустил эту ситуацию. Хосок прекрасно помнит, осознает свою вину сразу перед двумя омегами, однако он правда очень благодарен парню за то, что тот не тыкает в ошибки, давая возможность исправиться. — Давай будем честными: я ни разу по-настоящему не наказывал тебя. А если быть честными до конца — и не накажу, — Хосок допивает алкоголь, отставляя бокал вместе с плиткой куда-то на полку. — А как же строгие наказания от папочки? Разве я не должен быть твоим сладким, но непослушным мальчиком, которого надо учить правильно себя вести? — играет бровями, закусывает губу, чувствуя смущение от собственных слов. — Юнги, мы не в порно, — смеется альфа, направляясь к ванне, замечая резко нахлынувшее волнение омеги, который судорожно начал проверять, достаточно ли пена скрывает его интимные места. — А за остальное я могу извиниться, — Хосок присаживается на бортик, наклоняясь ко лбу юноши, так трепетно целуя в него, что Юнги как-то невольно прикрывает глаза, расслабляясь. Чон с благоговением осматривает подтянутую грудь и уходящий под пенную воду торс омеги, берет в свои ладони одну из лежащих на бортиках руку, поднося тыльную сторону ладони к губам, оставляя мягкие поцелуи на влажной коже, потираясь об нее щекой. Он снова смотрит прямо в глаза затаившему дыхание, с любопытством ждущему Юнги. Хосок, оставляя руку, осторожно укладывая ее обратно на бортик, медленно поглаживая, переводит свой взгляд на торчащие из воды коленки, которые парень, заметив пристальное к ним внимание со стороны, неуверенно сводит вместе. Мужчина проводит по чашечкам подушечками пальцев, в некоторых местах останавливаясь и аккуратно массируя круговыми движениями. Затем его рука будто бы невзначай скользит вниз по бедру, а пальцы резко и крепко впиваются в мышцы, заставляя омегу вздрогнуть, распахнув от удивления губы. Юнги на свои ноги не смотрит, глаз отвести от расслабленного лица альфы не может. Хосок же, наоборот, на омегу больше не глядит, но чувствует этот взгляд, полный неуверенного желания. Его ладонь скользит ниже между коленей, исчезая под горячей водой, а ухо улавливает первый вздох юноши, отчего губы мужчины невольно расплываются в довольной улыбке, еще больше вынуждая Юнги тонуть в этой самой ванне, ставшей для него целым океаном смущения, где он оказался беспомощным, но поддающимся течению. — Хосок! — взвизгивает, когда альфа добирается до члена юноши, массируя его вдоль ствола большим пальцем, а указательным и средним пробирается между половинок, прикасаясь к кольцу мышц, отчего Юнги сразу же вздрагивает, зажимается весь, ударяя коленями руку мужчины, болезненно стискивая ее. Мин хватается за плечо альфы, сгибаясь пополам, прижимается к нему щекой и тихонько поскуливает. — Ты такой чувствительный, бабл гам, — нежно шепчет Чон, продолжая пальцами играть с интимными местами парнишки, второй рукой дотрагиваясь до открытой щеки омеги, убирая спавшие на глаза волосы, чтобы лучше рассмотреть его краснеющее и потеющее от быстро накатывающего возбуждения лицо. Он позволяет Юнги тереться о собственную руку, что тот буквально повисает на ней, начиная ерзать по дну ванной, лучше подставляясь под чужие пальцы. — Такой ласковый, такой податливый, — продолжает убаюкивать своим шепотом на ухо. — Будь моим хорошим мальчиком, раздвинь для меня ножки, — омега в ответ лишь скулит, слушаясь мужчину, с трудом раздвигает ноги, похныкивая от понимания, что его начнут ласкать еще усерднее, отчего возбуждение станет невыносимее, будет давить на его разум, а кровь продолжит подступать к вставшему члену. — Вот так, молодец, — бархатным голосом нахваливает юношу, целуя его в открытую щеку несколько раз, вжимая свободной рукой голову в свое плечо, играя с шелковистыми шоколадного цвета прядями. А Юнги только громче постанывать начинает, подстраиваясь под пальцы Хосока внизу, которые начинают круговыми движениями массировать его анус, грубовато надавливая на него, порываясь проникнуть внутрь. — Папочка, — хнычет омега, поднимая голову, смотрит на альфу сквозь скопившиеся от удовольствия слезы. В этом взгляде столько мольбы, столько непонимания, неопытности, неуверенности в собственных желаниях. Юнги так хорошо в чужих руках, и вместе с тем он пугается таких абсолютно непривычных, новых для него ощущений. Никто и никогда не прикасался к нему там, даже он сам не ласкал свой анус, стесняясь и не зная, как правильно это делать. А теперь Хосок будто открывает нечто неизведанное для него, показывает, как бывает хорошо от одних только мягких прикосновений. Чон пока даже возбуждения не чувствует, ощущая, как крайне медленно в спортивных штанах тяжелеет его собственный член. Он слишком опытен, чтобы по венам возбуждение разгонялось от одних только стонов любимого человека. Однако ему определенно нравится то, что он видит сейчас, он может поклясться, что картина перед ним гораздо лучше любого секса. Ведь в его ванне сидит такое красивое божественное существо, заламывающее свои густые брови, пускающее от удовольствия слюни на его руку, размазывая их собственными губами. Щеки у Юнги такие очаровательные, с идеальным персиковым оттенком, что их так и хочется надкусить. Волосы растрепаны, плечи напряжены и высоко подняты, шея вжалась в них, почти спрятавшись. Пальцы до синяков впиваются в руку мужчины, а ногти так и норовят проткнуть смуглую кожу. Весь омега выглядит сейчас таким миниатюрным, таким ласковым и нежным, словно котенок, которого никогда не гладили, никогда не показывали ему, что такое любовь в прикосновениях. Он по-настоящему голодный зверек, крайне мило похныкивающий, заставляющий сердце Хосока приятно сжиматься, а его самого бесконечно умиляться, пропуская через себя волну необузданных светлых чувств к этому человеку. — Попробуй использовать мою руку, — предлагает альфа, придерживая ладонью лицо разгоряченного парнишки, что смотрит на него глазами, полными непонимания. Пальцы внизу перестают усердно работать, отчего Юнги замирает и не знает, что ему нужно сделать, чтобы вернуть былое удовольствие. Он как-то неуклюже приподнимается, чтобы пересесть с ягодиц на колени, приземляясь половинками на пятки. Омега неуверенно берет альфу за локоть, а второй рукой прикасается к ладони под водой, накрывая ею собственный член, помогая чужим пальцам обхватить ствол. Мин на пробу делает пару толчков, тут же заходясь в тихоньком скулеже, закусывая губу. Он поднимает голову, продолжая неловко двигаться и ерзать коленями по ванной, толкаясь в ладонь Хосока, смотря на мужчину таким затуманенным взглядом, что тот не удерживается и самодовольно смеется, ласково поглаживая мокрую, горячую щеку смущенного такой реакцией омеги. — Мое маленькое очарование, такой хорошенький, — щебечет альфа, наклоняясь к лицу парня, чтобы поцеловать его в призывно открытые губы, забирая из его легких остатки воздуха. Чон поддается игре омеги, слегка помогая работать рукой, надрачивая небольшой член. — Удивительно видеть тебя таким, — разрывая поцелуй, краем глаза замечает разрывающуюся ниточку слюны между ними, образованную из-за повышенной чувствительности Юнги, который даже сглатывать забывает, полностью концентрируясь на ощущениях внизу. — Оказывается, ты не такой, каким иногда хочешь показаться. Оказывается, ты можешь быть беззащитным и умоляющим, а вовсе не дерзким, вовсе не горделивым, нервирующим меня омегой, — Мин всхлипывает, не имея ни малейшего желания перечить альфе. По правде, все, что его волнует сейчас — лишь тело Хосока, его прикосновения, поцелуи, запах свежего мохито, который перебивается едва уловимыми нотками темного шоколада и коньячного спирта вместе с резким ароматом геля для душа, которым, по всей видимости, пользовался мужчина, когда принимал водные процедуры. — Папочка, — все, что может выдать его затуманенный пеленой возбуждения мозг через милейшее поскуливание, от которого сердце Хосока делает кульбит, начиная стучать в бешеном ритме. Этот омега точно сведет его с ума. Юнги полностью игнорирует слова альфы, его взгляды, в которых все так же читается восхищение и непомерное удивление от того, каким становится юноша в его руках. Омега полностью концентрируется лишь на своем удовольствии, подпитывая его короткими вдохами, чтобы впустить в легкие запах мужчины и поселить его в них навечно. Мин с ума сходит от этой невыносимой жары: вдруг начавшей обжигать его тело воды в ванне, удушающего пара, распаляющегося возбуждения, от которого у омеги по всему телу проступает пот, стекающий по шее и спине, смешивающийся с мыльной водой. Он тяжело сглатывает, задыхаясь от того, как горло режет из-за нехватки влаги и бесконечных потоков воздуха, осушающих его. Тазом он продолжает ритмично и старательно работать, чувствуя, как вот-вот накатит оргазм. Его всего потихоньку начинает потряхивать, пальцы грубее впиваются в руку Хосока, будто бы опасаясь, что тот ее уберет, плечи снова высоко поднимаются, подрагивая, а глаза больше не видят лица альфы, начиная закатываться от наслаждения. Из его горла вырывается протяжный стон, тут же прерываемый собственным болезненным вскриком и распахнутыми глазами, которые отражают непонимание вместе с обидой и страхом, что смотрят теперь на довольного Хосока. — Я сказал, попробуй воспользоваться моей рукой. Команды кончить с помощью нее я тебе не давал. Кончишь только вместе со мной, — и сжимает пальцы вокруг члена сильнее, выуживая из Юнги еще один протяжный стон. — Но, папочка… — скулит омега, прижимаясь грудью к руке мужчины, буквально повисая на ней. — Это несправедливо, — совершает попытки толкнуться в руку, чем делает себе только хуже, когда Чон грубее сжимает ствол, последний раз предупреждая. — Правда? Справедливо, если ты в моей квартире эгоистично кончишь? — театрально удивляется Хосок, поднимая брови, заставляя омегу чувствовать себя брошенным. Юнги дует губы и начинает слишком уж наигранно, будто пародируя маленького ребенка, рыдать без слез. — Поднимись, — игнорирует это представление, отпуская его и помогая за локоть встать, поворачивая юношу спиной к себе. Хосок спешно хватает лейку для душа, чтобы смыть с кожи парнишки все мыло, делая это не совсем аккуратно, потому струи отскакивают во все стороны стоящей посреди комнаты ванны без шторок и стен. Он выключает воду, бросает в ванну шланг и поднимает омегу под мышками, ставя на прохладный пол. Чон тянется к стопке заготовленных полотенец и обворачивает большим махровым плечи Юнги, обнимая его со спины, хорошенько обтирая, не забывая временами оставлять поцелуи то на щеке раздобревшего мальчишки, то под подбородком, то на шее, и каждый раз Мин все охотнее подставляется под губы Хосока. Юнги охает, когда мужчина, закончив вытирать с его тела капли воды, закутав в теплое полотенце, резко берет на руки и выходит из ванной комнаты, большими шагами преодолевая коридор за коридором. Хосок буквально врывается в одну из просторных спален своего пентхауса, открывая дверь нараспашку, что та аж с грохотом о стену ударяется. Омега едва ли успевает осмотреть комнату, в которую его привел мужчина, но что ему нравится, так это просторность и хорошая освещенность помещения. Здесь даже без включенного света очень светло за счет ярких огней ночного города, лучи которых пробираются сквозь большие панорамные окна во всю стену напротив кровати. Альфа осторожно укладывает на простыни любимого, заглядывая ему прямо в глаза перед тем, как мягко поцеловать в губы, поглаживая большим пальцем фарфоровую кожу щеки. Хосок снова понял, что Юнги для него особенный человек, когда неосознанно, но весьма уверенно, ноги сами отвели его именно в эту спальню. Он никогда не пускал сюда своих любовников, ни с кем в этой постели не спал. Комната вообще предназначена только для него одного. Когда он допоздна работал, а Канмин приезжал в самое неподходящее время, то омега ночевал в спальне с бордовыми простынями, с темными стенами, с большой гардеробной и совмещенной ванной комнатой. Сюда же Хосок приходил, когда не хотел будить своих любовников, когда хотел побыть один, провести ночь в одиночестве и поспать в тишине и комфорте. Здесь же он любил иногда работать едва ли не до рассвета, который приятно было встречать с такой завораживающей панорамой всего города. Юнги под альфой почти не двигается, замер в томном ожидании продолжения блаженных приключений в ванной. Он лишь отвечает на поцелуи, под прикосновения и поглаживания подстраивается, тихонько мурлыча на ухо мужчине, подогревая его желание. Хосок соврет, если скажет, что не мечтал об этом моменте чуть ли не с первого дня их знакомства. Не то что ему дико хотелось затащить омегу в постель, что аж член давил на ширинку, а сперма ударяла в голову, вовсе нет. Ему хотелось не самого процесса, а именно ощущений, хотелось почувствовать, каково это — ласкать такого омегу, исключительного, самого лучшего для него. Омегу, который бесстыдно украл сердце хладнокровного господина Чона, сделав его совсем мягким, таким открытым, ласковым, словно прирученный опасный хищник, лежащий у ног любимого хозяина. Хосоку хотелось хотя бы иметь возможность без угрызения совести, без чувства вины прикасаться к своему мальчику, хотелось делать ему приятно, обнимать его, помечать каждый миллиметр его гладкой кожи своими губами. Он бывает романтиком, но обычно это лишь красивые ухаживания, умение прислушиваться к желаниям своих партнеров, исполняя любые их прихоти. Он из тех мужчин, которые готовы бросить к ногам омег, купающихся во внимании, целый мир. Но это не всегда значит, что их правда любят той самой, именно настоящей любовью. Хосок умеет уважать, ценить, но любить способен только определенных, единственных в каком-то смысле. Уже с первых минут его интуиция подсказывала, что он встретил кого-то необычного, того, кто перевернет его жизнь, поможет переосмыслить весь мир. Именно поэтому ему хотелось в конце концов оказаться здесь. Спать с привлекательными омегами, которые иной раз были весьма интересными собеседниками, однако с ними были абсолютно пустые отношения в плане глубоких чувств, — это одно. Но спать с Юнги — это действительно нечто удивительное, заставляющее трепетать его немолодую и покорёженную душу, словно чистую, вчера родившуюся. И среди всех бурлящих, сменяющихся друг за другом чувств и ощущений, удивление играет одну из самых главных ролей в эту минуту. Он поражен тем, какой Юнги сейчас. Омега совершенно другой, будто бы настоящий, снявший все свои маски и показавший, каким нежным, мягким, робким мальчиком он является. Хосок всегда знал, что его возлюбленный еще совсем ребенок, которого защищать и направлять необходимо, которому подсказывать нужно, чтобы тот не потерялся, а двигался всегда только к свету. Наверное, поэтому мужчина часто чувствует на себе огромную ответственность, когда он рядом с Юнги. Подобного он не испытывал ни с одним партнером, ни с одним из них не напоминал себе круглые сутки о том, что в его руках находится самое ценное и одновременно хрупкое, как горный хрусталь, существо. Наверное, поэтому он стремился всегда оградить омегу от всего, что могло бы навредить ему или просто слегка расстроить. Наверное, поэтому Хосок готов был уничтожать любого, кто смел бы покушаться на эту очаровательную улыбку его ненаглядного, кто смел совершать попытки потушить свет в глазах его любимого мальчика, кто смел заставлять его плакать, проливая драгоценные слезы. Чон чувствует себя рядом с Юнги огромным львом, к которому в клетку бросили совсем крохотного, едва родившегося котенка, не умеющего еще ходить, дрожащего от каждого дуновения ветерка. Это не значит, что альфа не видит в омеге силу. Он видит, она в нем колоссальная, поэтому в какой-то степени Хосок уверен в своем партнере и в его будущем. Однако, какая бы сила в Юнги ни была, ему пока что требуется помощь, пока что требуется защита и любовь. Поэтому лев ставит лапу поперек и двигает котенка ближе к себе, укрывая от злого мира, вылизывая его, принося самые сочные кусочки мяса, выращивая в нем будущего устрашающего кота с львиной душой и сердцем. Юнги снова вздрагивает, когда рука Хосока оказывается между его ног, полностью распахивающая полотенце, обнажая все тело молодого человека. Омега вновь разгорается смущением, стараясь смотреть только в глаза альфы, чтобы черпать в них поддержку и бесконечную любовь, которая так хорошо его весь вечер успокаивает. Но с каждой секундой ему становится все тяжелее удерживать контакт и не закатывать глаза от удовольствия, потому что руки мужчины пока самое приятное, что ему удавалось почувствовать на своем теле. Умелые пальцы продолжают массировать анус омеги, что начинает сочиться естественной смазкой, пачкая подушечки альфы. Хосок наклоняется вновь к лицу Юнги и вовлекает его в долгий настойчивый поцелуй, но тот не успевает толком насладиться, когда в него проникает первый палец, погружающийся сразу на две фаланги, отчего омега протяжно, болезненно стонет в рот Чона. Руки юноши тянутся к краю чужой футболки, чтобы наконец стянуть ее и узреть подкачанный, рельефный торс мужчины. Когда Юнги отшвыривает предмет одежды куда-то за пределы кровати, он тут же тянется к резинке спортивных штанов альфы, порываясь стянуть и их, рефлекторно раздвигая ноги шире, предоставляя больше места. Но Хосок резко перехватывает чужие запястья, мягко заводит их за голову парнишки, укладывая на постель, заботливо поглаживая большим пальцем выпирающие венки. — Сейчас же сними с себя шмотки! — рычит недовольный омега, которому совсем не нравится тот факт, что он единственный здесь голый и настолько открытый перед своим партнером. — Я не подчиняюсь приказам котенка, — наклонившись к уху, ехидно шепчет, потираясь собственной щекой о чужую, прижимается торсом к омеге и ускоряет темп пальца, входящего в тело юноши. Юнги даже не успевает возразить, когда Хосок бесстыдно и довольно грубо добавляет еще один палец, отчего танцора аж выгибает, а с губ срывается протяжный хриплый стон. — Пожалуйста, — шепчет парень, облизывая губы, всхлипывает и закатывает глаза от этого контраста резкой боли, стимулирующей его и возвращающей в реальность, которая спешно сменяется теплым наслаждением. Хосок крайне доволен такой реакцией своего возлюбленного, свободной рукой убирая пряди волос с лица Юнги, губами оставляя дорожку из следов от виска до подбородка, не обделяя вниманием и глаза, в краешках которых собираются крохотные слезинки. — Хосок, пожалуйста, — эта фраза становится для мужчины сильным толчком, потому что омега больше не стонет дурацкое «папочка», с его губ слетает имя альфы, и слышать подобное так приятно, что Чон непременно хочет наградить любимого. Хосок приподнимается с тела танцора, вытаскивает пальцы из его нутра, слыша смешащий его стон разочарования. Он встает с кровати и намеренно неспешным шагом идет к прикроватному столику, под пристальным злым взглядом омеги выдвигает узкий ящичек, доставая из него квадратик с запечатанным презервативом и небольшой стеклянный бутылек с розоватой густой жидкостью. Альфа возвращается к изножью кровати и встает прямо напротив раздвинутых ног омеги. Этот вид заставляет его дыхание сбиваться, а сердце стучать так быстро и мощно, словно вот-вот пробьет грудную клетку и выскочит прямо на обнаженное тело парня. Мужчине нравится томить своего мальчика, но еще больше ему нравится мучить себя, не давать самому себе набрасываться на прекрасное тело, не давать себе разрешения накидываться на него и грязно трахать до сорванных связок. А ведь так хочется, ведь альфа правда может, и более того, он так и сделает, но всему свое время. Он ждал этого момента будто бы вечность, сможет подождать еще немного. Правда, в какой-то момент в эту садистскую игру вступает и омега, тянет руку к пульсирующему кольцу мышц и двумя пальцами круговыми движениями начинает его массировать, расставляя ноги еще шире, чтобы Хосок видел все, чтобы зверь в нем рычал и срывался с цепей. Танцор приподнимает таз, упираясь стопами в постель, выгибается, начиная громко, призывно стонать, проникая на пару фаланг, с хлюпающим звуком вытаскивая пальцы обратно, игриво хлопая подушечками по анусу с чвакающим звуком, создавая на них ниточки естественной смазки. — Разве я разрешал себя трогать? — до ушей омеги доходит бархатный голос мужчины, который как-то недобро улыбается, коленями упираясь в постель, ближе подползает к раздвинутым ногам, устраиваясь между ними. Он недовольно швыряет бутылек и презерватив на постель, хватает Юнги за колени, болезненно пальцами сжимая их, подтягивает к себе, вжимаясь обтянутым тканью спортивных штанов членом в половинки и сочащийся смазкой половой орган омеги, и наклоняется к его лицу. — Хочешь, чтобы с этого момента наказания начались? Хочешь, чтобы я вошел в тебя без смазки? — мягким голосом сводит Юнги с ума, заставляя его закусывать губу, чтобы скрыть довольную улыбку, не зная, что глаза прекрасно выдают блеск желания и согласие на то, что перечислил альфа. — Маленький мазохист, — усмехается, поглаживает бедро ладонью и резко шлепает, впиваясь поцелуем в губы парня, кусая нижнюю, слыша довольный стон. Хосок, по правде, больше не может себя сдерживать. Его член болезненно трется о ткань штанов еще с момента, когда он вошел с омегой на руках в эту спальню. Ему не стыдно признаться, что он хочет этого парнишку до скрежета зубов, до пятен перед глазами и на юном теле от собственных пальцев, поцелуев и укусов. Ему хочется заставлять омегу устало виснуть на его плечах и трахать до рассвета, впитывая в себя каждый вздох, каждый стон, каждый вскрик любимого, запоминая эту ночь и отпечатывая картины на собственном сердце, чтобы холодными вечерами и скучными рабочими днями вспоминать лицо Юнги и чувствовать внутри разгорающееся пламя, что никогда не даст альфе замерзнуть. Чон стягивает со своих тазовых костей домашние штаны, оказываясь полностью обнаженным, что у парня тут же вновь щеки покрываются ярко-красной краской, а глаза метаться начинают, не зная, куда им смотреть: на бордовый член альфы с волнующей омегу большой головкой, на привлекательный торс, который вызывает в танцоре неприкрытое восхищение и желание непременно дотронуться, или же только в глаза мужчины, сгорая от пламени животного возбуждения в них. Хосок хватает презерватив, спешно открывает его и умело раскатывает по своему возбужденному органу, что заставляет парнишку снова сгорать от неловкости и возбуждения из-за того, с каким знанием дела и зрелостью действует мужчина. Следом он берет бутылек со смазкой и щедро выливает часть жидкости себе на член, а вторую часть на руку, накрывая ею половой орган омеги, отчего тот вздрагивает и давится воздухом. Чон начинает надрачивать себе и юноше, распределяя смазку по всей длине, медленно переходя пальцами к анусу парня, снова проникая сразу двумя в него. Хосок вновь играет хитро, когда хватает под бедра Юнги и широко разводит его ноги, заваливаясь на миниатюрное тело парнишки. Он присасывается к открытым влажноватым губам омеги, рукой, не испачканной в смазке, предусмотрительно сжимает подбородок парня, фиксируя его голову и не давая отстраниться, а второй медленно направляет собственный член к мокрому кольцу мышц, надавливая на него крупной головкой, отчего Мин тут же распахивает глаза и стонет в рот альфы, похныкивая от непривычного ощущения растяжения внизу, от того, как чужой половой орган медленно входит в его нутро, а тугие стеночки сжимают его внутри. Альфа от тесного жара рычать начинает, напирая в поцелуе, снова покусывая губы жалобно скулящего омеги. Юнги хватается за плечи мужчины, с каждым сантиметром, на который проникает Хосок в него, врезается ногтями в смуглую кожу альфы все глубже и глубже, едва ли не надрывая ее. И только когда Чон оказывается полностью в омеге, он позволяет тому набрать воздух в легкие, прерывая поцелуй. Мин дышит загнанно, так жадно и с полным пониманием того, что у него снова заберут весь кислород из легких, а впереди он уже видит огромную волну удовольствия, которая хлынет на него с таким ударом, что омега вряд ли сможет после такого выжить, рассыплется на миллионы песчинок, оседающих на дно океана блаженства, в которое мужчина его все глубже погружает. Хосок дает своему мальчику лишь несколько мгновений, чтобы привыкнуть, позволяя себе в этот момент вновь запечатлеть в памяти каждый сантиметр очаровательного лица омеги, что сгорает сейчас от возбуждения, кое-где проступает пот, а глаза покрыты пеленой, за которой поблескивают зрачки необузданного желания. Мужчина на пробу выходит из парня, оставляя лишь головку, резко вбиваясь обратно, вырывая из груди Юнги не то крик, не то стон. Альфе и самому трудно сдерживаться, особенно из-за того, как стеночки сжимают его налитый кровью член, который омега чувствует внутри себя, теряя последние капли рассудка от каждой пульсации, от каждого движения. Чон прощается с сознанием, добровольно снимает наручники с лап и шеи своего зверя, широко открывая клетку с видом на манящую добычу. Хищник не подбирается к своей жертве, он буквально срывается с места, своими широкими боками ударяясь о стены клетки, нападает, когда Хосок срывается на резкие толчки с оттяжкой, слыша, как он со своим зверем в унисон рычит от накатывающего наслаждения. Мужчина позволяет себе на несколько секунд отвлечься исключительно на свои ощущения, запрокинуть голову и закатить глаза от удовольствия, хрипло постанывая. Его бедра будто бы сами отбивают ритм отдельно от его сознания, он только тонет в этих сводящих его с ума ощущениях. — В тебе так хорошо, — не удерживается, делясь с омегой собственными мыслями, игнорируя то, как короткие ногти Юнги впиваются в его плечи, а с губ срываются крики наслаждения. Омега на это ничего не отвечает, он, если честно, почти не слышит то, что говорит его возлюбленный, потому что все, что ему теперь интересно, так это ощущение наполненности, ощущение растяжения, того, как стенки будто бы начинают принимать подходящую под член Хосока форму, принося им обоим чувство невероятной эйфории, из которой так не хочется возвращаться в этот мир. Юнги хвалит себя за то, что ни с кем до этого момента не спал. Он уверен, что никто в этом мире не принес бы столько же приятных ощущений, как это делает сейчас мужчина и чувства к нему. Юнги благодарит своего бывшего парня за измену, за то, что расстроил его в тот вечер, себя благодарит за то, что забылся и попал под машину Хосока. Благодарит Вселенную за то, что не ограничила их одной случайной встречей, а позволила им выстроить целый путь и дойти до этого дня, до этой самой минуты, когда они полностью растворяются друг в друге, смешивая яркие краски наслаждения, образуя единое, безграничное чувство, называемое любовью. Мин из-за этих мыслей не удерживает в блестящих глазах пару слезинок, позволяя им скатываться по вискам, а губам самостоятельно шептать неслышное «спасибо», обращенное к Вселенной. Юнги прокручивает за одно мгновение все месяцы их общения и перестает жалеть, перестает держать обиды, намеренно забывает все плохое, преобразуя этот опыт в прекрасные воспоминания, которые он навсегда оставит в своем сердце, что бы ни произошло. Навсегда в его сердце будет храниться и эта ночь, нечто удивительное пробуждающая в нем. Юнги тянет к себе альфу, давая тому понять, что ему хочется поцелуя, хочется чувствовать мужчину больше, глубже, каждой клеточкой своего разгоряченного тела. Хосок улавливает желание любимого сразу же, возвращаясь из собственного омута блаженства, уделяя все свое внимание теперь только омеге и его подступающему оргазму. Мужчина проникает одной рукой под лопатки парня, второй под поясницу и приподнимает его, принимая сидячее положение. Мин ладонью упирается в постель, сжимая простыни между пальцев, а другой рукой цепляется за шею альфы, удерживая свое тело на упирающихся в матрас стопах. Хосок перехватывает парня за талию, начиная буквально насаживать на собственный член, с остервенением врываясь в его тело, криво улыбаясь от самодовольства, когда слышит эти восхитительные сладкие стоны своего мальчика. Омеге хватает всего несколько секунд такого напора, когда разум окончательно покидает его и на смену приходит та самая волна наслаждения, приносящая ему яркий оргазм. Он знал, какого любовника себе выбирать — того, кто заставит его кончать без рук, того, от секса с которым член будто бы взрывается семенем, пачкающим всю грудь парня. Того, кто будет продолжать его иметь, заставляя все тело содрогаться в мелких конвульсиях от чрезмерной стимуляции простаты, пока Хосок будет доводить себя до оргазма телом Юнги, словно куклой, но самой красивой, самой любимой и самой драгоценной. Альфа совершает последние, крайне грубые толчки в нутро юноши, вжимаясь в него, заставляя того чувствовать, как пульсирует чужой член и выпускает горячую сперму в презерватив. Как только сладкая нега потихоньку отпускает их обоих, они заваливаются обратно на постель, лежа на спине, глядят только в потолок, дыша, как уставшие звери, в унисон. Юнги обессиленно облизывает пересохшие губы, понимая, что он устал настолько, что даже язык едва может двигаться, тихонько смеясь с этого, обращая на себя внимание Хосока. — Как ты себя чувствуешь, бабл гам? — с нотами нескрываемой нежности интересуется альфа, подпирает голову ладонью, лежа на локте, вторую руку кладет на ключицы юноши, мягко поглаживая их. — Прекрасно, — с явным наслаждением выдыхает Юнги. — Будто бы на седьмом небе. — Надеюсь, от счастья? — Нет, блять, от горя, — и взрывается звонким смехом, поворачиваясь к Хосоку, закидывает на него одну ногу, нападает на его губы напористым поцелуем. Чон утягивает омегу на себя, позволяя тому лечь на свой торс, ладонями сжимая аккуратные половинки, отвечая на поцелуй. Через некоторое время мужчина обязательно поухаживает за своим мальчиком: оботрет его, приласкает, уложит спать. Себя в божеский вид приведет и уснет рядом с новым владельцем своего сердца, рядом со своим котенком, потому что теперь его место только здесь, в их общей постели. Хосок впервые уснет быстро и крепким сном, потому что в его душе поселился покой, потому что ему больше не о чем беспокоиться и нечего бояться, потому что у него под носом лежит любимый человек, имеющий уникальный конфетный запах, который Чон ни с чем другим в этой жизни не перепутает. Юнги же снова прошепчет короткое «спасибо» Вселенной и заречется сделать это своим обязательным ритуалом в дальнейшем, когда впредь будет засыпать в крепких и таких теплых объятиях своего мужчины.