Мотылек

Почему в дни траура погода так точно передает чувства людей? Почему каждый раз кладбища в часы похорон застилаются серебристым, до тошноты мрачным и давящим, как низкий потолок в маленьких и обшарпанных бедных квартирках, небом? И чувства всегда такие же, как в этих самых квартирах, в которых обычно живут одинокие, несчастные люди, не видящие смысла вдыхать жизнь в место своего обитания. На кладбищах вообще ни о какой жизни речи быть не может. Здесь всегда мертвенно тихо, тяжело, больно, жутко. Из звуков можно услышать лишь горькие рыдания родственников и любимых покойного. Их слезы уносятся мировыми потоками ветров, отправляясь далеко-далеко, туда, где эти кристаллы боли превращаются в бриллианты радости и новой жизни. Ким Чжисоп скончался раньше, чем все ожидали. Никакие молитвы его мужа, никакие уговоры и торг сыновей со Вселенной не помогли. Костлявая снова постучалась в дверь семьи Ким. Открывать ей никто не хотел, лишь прогнать пытались. Это случилось через неделю, после того как все школьники, студенты, работники вышли с каникул, хорошо отдохнув на зимних праздниках. Тогда Сокджин сидел в своем офисе, держался, чтобы не напиться, все смотрел на подаренный партнером по бизнесу коньяк на полке, который никогда не планировал открывать. Когда-то он вовсе не пил, а сейчас только и может изредка смаковать винный вкус и вдыхать этот сладкий запах винограда, напоминающий о любимом муже. Но был такой ужасный день, такой тяжелый, вся документация, все проблемы свалились на него именно тогда. И он планировал просидеть в кабинете до утра, вызвав Тэхену водителя, который должен был забрать еще и Кибома с учебы. Вот только Смерти плевать, какие там у жалких людишек планы, — да хоть встреча с президентом. Нет ничего важнее для нее, чем момент, когда ее часы бьют отмеренный час, когда она встает с кресла, накидывает свой потрепанный миллиардами лет плащ, берет ту самую косу и отправляется в путь. И как же она ненавидит, когда ей мешают, растягивая ее работу до мучительных для всех часов. Как она проклинает Сокджина, который, получив от папы лишь один тревожный вызов, сорвался в ту же миллисекунду и на всей запрещенной скорости поехал в больницу, в которую одновременно с ним уже направлялась машина неотложной помощи. Тэхен тоже не поехал домой, оставил Кибома в машине, приказал водителю везти его домой, а сам пулей влетел в парадные двери клиники. Снова Тэхен встретился с ней в коридоре, пока в панике искал нужную палату. Она лишь закатила глаза, фыркнув. Надоел ей этот человек, глупо растрачивающий свои эмоции, превращаясь каждый раз в какую-то лужу отчаяния. Вот только Смерть не понимает, что это только для нее работа, только для нее обыденный процесс. А люди-то, они ведь живые, у них чувства есть, эмоции в них кипят. Они не могут сидеть сложа руки и ждать, когда их любимый человек покинет их. Они не могут с этим смириться, не могут просто позволить Смерти забрать, не могут не бороться. Не могут не бояться, не плакать, не хвататься за грудь, подавляя свои слезы, надеясь, что для них еще слишком рано. Тогда стены этой больницы во второй раз слышали отчаянный крик Тэхена, когда врачи, пытающиеся спасти жизнь Чжисопа, вышли из палаты и многозначительно взглянули на омегу, опустив головы и быстро ретировавшись, чтобы снова не видеть и не слышать этой боли, с которой встречаются каждый день, но к которой, кажется, никогда не привыкнут, потому что к такому нормальные люди и не должны привыкать. В этот раз Тэхен хотя бы не один тонул в своем отчаянии и истерике, в этот раз к нему успел подбежать Сокджин и крепко обнять, не давая ни на секунду отстраниться, смотря через прозрачное окно палаты на мертвое тело отца и рядом сидящего с ним папу, который прижимал холодную ладонь мужа ко лбу, не переставая всхлипывать. Тогда Смерть во второй раз забрала кого-то очень дорогого сердцу не только Тэхена, но и всей его семье. А сегодня… Сегодня такой день, который будто откидывает всех присутствующих на похоронах в те моменты, когда они только узнали о болезни главы семейства, когда Тэхен и Джин стали свидетелями смерти в той больнице, которая, кажется, уже впитала весь спектр самых мрачных, тяжелых и невыносимых чувств омеги. День, когда нужно в последний раз проститься, выйти с территории кладбища и попытаться жить дальше. И они все действительно будут это делать, но не сейчас. Не тогда, когда внутри все разворошено, когда мясник прошелся по плоти и искромсал куски души и сердца, едва бьющегося внутри. И можно было бы сказать: «Зачем так убиваться по старику? Ему совсем недолго оставалось в любом случае», но эта фраза никогда не успокоит ни одного члена семьи. Хоронить молодых людей — невыносимо тяжело, хоронить детей — вселенское горе, которое не должно случаться никогда на свете, хоронить стариков — боль, которую просто так не подавишь. Потому что неважно, сколько человеку оставалось, неважно, долгая и счастливая жизнь его ждала или же считанные годы. Смерть любимых никогда не проходит бесследно, и возраст никогда не будет успокаивать ни при каком раскладе. Сегодня собрались только самые близкие, никаких друзей, никаких коллег и партнеров по бизнесу. Сокджин не пожелал никого видеть, кроме тех, кто любил его отца со всей искренностью. Единственный, ради кого новый глава семейства сделал исключение — это Чонгук. Его пригласили без ведома Чимина. Джин посчитал, что младший брат не сможет в одиночку этого вынести, ему будет не на кого опереться, некому уткнуться в грудь. Потому что грудь Сокджина сегодня занята, потому что с одной стороны он крепко прижимает к себе не успокаивающегося супруга, что так отчаянно рыдает, а второй рукой обнимает папу за плечо, который все свои всхлипы подавляет во влажном, смятом в кулак платке. Джинен, положив голову на плечо сына, зажмурив глаза, все пытается абстрагироваться, убедить себя, что это просто какой-то ночной кошмар. Не хочет верить, что теперь ему придется жить без своей любви и без сердца, которое сжег вместе с телом любимого, чей прах теперь стоит в угольно-черной уроне рядом с каменной плитой, — единственной не покрытой снежным покрывалом из-за того, что ее только сегодня здесь установили. А Чимин, так же как и его братья, родители Тэхена и папа Сокджина, не верит, что такое произошло именно с их семьей. Внутри будто что-то хрустнуло, будто одна из нитей, которая была в полотне их семейного счастья, резко надорвалась. И ведь все знают, что будет, если в изделии рвется даже одна ниточка? Очень скоро полотно начнет растягиваться, нити продолжат рваться, махриться, и ничего как прежде больше не будет, даже если отреставрировать. Одной нити все равно всегда будет не хватать. Вот и у Чимина внутри все те дни, когда он узнал причину скандала в новогоднюю ночь, была какая-то ноющая пустота, создающая боль и отчаяние. Он единственный, кто правда пытался не плакать, пытался не сходить с ума, потому что в этой семье все провалились в омут неконтролируемого траура. Все, кроме Кибома, который в силу своего возраста не способен пока чувствовать то же самое, что чувствуют взрослые. Он прекрасно понимал, что происходит на каникулах, понимает и сейчас, когда напуганными глазами смотрит то на родителей, то на дедушек, то на каменную плиту с именем его любимого деда. Это не значит, что он совсем не плакал, совсем не чувствовал грусти и скорби. В нем этого мало из-за того, что детский разум до конца не осознает, что все это не игра, дед не вернется уже никогда, он не ушел, не спрятался от него. Его больше никогда не будет с ним. И мозг мальчика с трудом обрабатывает эту информацию и с таким же трудом доносит до сердца. Вот Чимин и старался держаться ради него, не бросать его, не оставлять одного в этом море неизведанных чувств и мыслей. Они с Чонгуком пытались все каникулы проводить с ним время, Чон вообще не желал оставлять своего любимого после того, как узнал о том, что происходило с покойным главой семьи. Кажется, только они с Чимином находили в себе силы продолжать детство Кибома, создавать мир, в котором нет скорби, боли и слез, уводя подальше от бьющихся в агонии родителей. Вернее, силы находил Чонгук, делился ими с Чимином, а тот отдавал эту энергию мальчику, когда они запирались на последних этажах особняка семьи Ким, игнорировали крики и вопли семейства и продолжали занимать ребенка играми и мультфильмами. Чимин постоянно переглядывался с улыбающимся Кибому Чонгуком, когда слышал, как на первом этаже снова начинались скандалы, хлопки дверьми, слышались громкие шаги. Он постоянно просил у альфы взглядом сказать, что все будет хорошо. И тот говорил, ночами обнимал его и давал наконец выплакаться после того, как они укладывали Кибома спать. А теперь Чимин чувствует опустошение, ощущает этот разрастающийся и наливающийся бордовыми и фиолетовыми красками синяк где-то посреди его души как от сильного удара огромным молотом. Его этот молот едва не сбил, когда он получил весть о смерти Чжисопа. Благо и тогда рядом с ним был Чонгук, готовый подхватить и не дать упасть на твердый пол квартиры омеги, в которой они проводили очередной вечер. Мужчина вообще сомневается в том, что смог бы все это пережить, если бы у него не было Чонгука. Братья все это время были не рядом с ним, у них свое горе было, и Чимин их понимал, потому не лез еще и со своими чувствами. Семья в эти дни вообще была довольно разобщенной: постоянные ссоры из-за малейшей ерунды, нежелание видеть друг друга и общаться. Не все семьи держатся рядом, когда в дом стучится горе. Обычно дружные Кимы стали удивительно отстраненными друг от друга, разбившись на пары. Но не сегодня. Кажется, будто сегодня тот последний день их витающей над головами грозовой тучи. Самое тяжелое и страшное время перед рассветом, которого пока не видать, но он явно скоро наступит. Вся семья хочет в это верить. И прижимающийся к Чонгуку Чимин, который обнимает прилипшего к его ногам и животу Кибома. И родители Тэхена, и Джинен, и даже супруги Ким, для которых смерть стала наисильнейшим ударом. Ничто в этой жизни не способно сломить Тэхена и Джина, кроме семьи. Отберите у них бизнес, обрушьте вселенский гнев, весь мир против них настройте — они и бровью не пошевелят. Но вот семья — это единственное и очень больное место, которое заставит их вспыхнуть пламенем, доходящим до небес, устроить Апокалипсис и разрушить все на своем пути. — Венера, — шепчет Сокджин на ухо своего мужа, — умоляю, не плачь, — целует он темную макушку головы, лежащую на его плече. — Мы обязательно справимся, — и кажется, после этих простых слов Тэхен немного затихает. Что бы в жизни омеги ни происходило, самые адские и непроходимые ситуации, важно лишь одно — чтобы он говорил эти три слова. Ему не нужны никакие фразы по типу «я люблю тебя», это не имеет веса для него, он и так прекрасно знает, что его любят, иначе они не были там, где сейчас стоят, вместе проходя через объединившуюся в один поток боль. Пусть только муж всегда называет его Венерой и говорит, что все это — еще не конец. После часового прощания на кладбище, пока крупные хлопья январского снега опускались на плечи их теплых пальто и шуб, чета Ким направляется к своим машинам. Тэхен несет на руках Кибома, целуя его в румяные от мороза щечки. Он как-то даже повеселел, перестав плакать, когда обратил внимание на свой самый главный луч света в жизни, на свой маленький смысл жизни. Джин с улыбкой смотрит на мужа, который наконец перестал мочить глаза, идя рядышком со своей семьей, позволяя папе держать его за локоть. За ними следуют родители Тэхена, которые, глядя на сына, так же заулыбались и вдохнули полной грудью. Чонгук с Чимином остались идти в самом конце, оторвавшись от остальных. — Спасибо, что был все это время со мной, — негромко говорит омега, прижимаясь к руке Чона, обнимая ее. Тот останавливается, замечая, что белая шуба из искусственного меха на Чимине распахнулась. — Я не мог иначе, душа моя, — он заботливо застегивает верхнюю одежду мужчины, надежно укутывая горло Пака. — Ты для меня больше, чем просто любимый омега, — притягивает за края чужого воротника, вовлекая в поцелуй. — Ты мой свет, мой смысл жизни и моя семья, — шепчет он, горячо выдыхая на мокрые губы смутившегося Чимина, соприкасаясь лбами. — Дорогой, я хочу уехать, — вдруг говорит Джинен, когда Сокджин доводит его до автомобиля, возле которого уже ждет водитель. — Куда? — хмурит брови альфа, кивая Тэхену и Кибому, чтобы не ждали и не мерзли, а шли сразу в машину. Омега подходит к родителю супруга, обменивается с ним поцелуями в щеку, тот крепко обнимает внука и отпускает их, прощаясь. — В наш с ним дом на озере в Канаде, — со вздохом признается пожилой мужчина, плотнее запахивая свое пальто, ладонью прижимая шарф к горлу, щурясь от порыва ветра, который так и хлещет по еще влажным нижним векам. — Ты же понимаешь, что я тебя не отпущу? — спокойно отвечает Сокджин. — Мне это нужно, сынок. Пожалуйста, не держи меня. — Отец рассказал о том, что ты обещал наложить на себя руки, если он оставит тебя, — режет недоверчивым и суровым взглядом. — В ночь Рождества я пообещал ему этого не делать, — настаивает Джинен, хмуря брови, желая поскорей закончить этот разговор. — И ты думаешь, что я стану так рисковать, оставляя тебя одного? — В том доме мы с ним были счастливы. Там остались только лучшие моменты нашей жизни, и я хочу вернуться в них. Кто знает, сколько мне осталось? Это время я хочу посвятить себе и воспоминаниям о нашей с ним любви, — робко признается омега, обращая внимание, как к ним уже приближаются Чонгук и Чимин, который подходит к Джинену и крепко обнимает, прощаясь, уходя к машине Чона. — Только если там будет водитель, охрана и домоправитель, — настойчиво заявляет Сокджин. — Я хочу уединиться, а ты пытаешься запихнуть мне как можно больше людей, чтобы они надоедали мне и там. — Или ты не едешь, — пожимает плечами Джин, кидая взгляд на часы, — у него еще сегодня встреча назначена, на которую он уже спешит, вообще-то. — Никакой охраны. — Только с охраной. — Нет, — цокает языком пожилой омега, начиная уже злиться. — Да. — Сокджин! — рычит Джинен. — Имей уважение и совесть, не раздражай меня, — кивает своему водителю, чтобы открыл дверцу автомобиля, давая понять сыну, что намерен уже завершить этот бессмысленный спор. — Папа, — вздыхает альфа и смягчается в голосе, — я просто переживаю. Ты точно хочешь быть один в такой момент? — Дом у озера позволит мне оправиться, я уверен. Поэтому я туда и еду, — снова пытается объяснить Джину, с теплотой дотрагиваясь до щеки своего подошедшего к нему ближе ребенка. — Звони, если что-то понадобится, — поднимает уголки губ в усталой улыбке, прижимаясь к прохладной ладони папы. — Я буду скучать по тебе, — признается Сокджин, заставляя родителя широко улыбнуться, свести брови в умилении и протянуть вторую руку к сыну. — Мой золотой мальчик, я буду в порядке, обещаю, — прижимает к себе высокого мужчину, заставляя того вдвое согнуться. — Так сильно люблю тебя, — шепчет на ухо, чувствуя, как Джин сжимает в своих кулаках плотную ткань пальто на спине омеги.

🦢🦢🦢

— Как твои родители себя чувствуют? — тихонько спрашивает Чимин, проникая пальцами в волосы Кибома, зачесывая их, пока они лежат на диване: мальчик — между ног омеги, откинувшись на его грудь, а Чимин — на плече сидящего рядом Чонгука. — Они больше не ругаются, — сонно тянет ребенок, зевая. За окном уже давно темень, которую пытаются разбавить огни фонарей, гирлянды, которые еще не сняли после новогодних праздников, мерцающие витрины. Белое покрывало так ярко блестит в золотом свете уличного освещения, все еще позволяя чувствовать греющимся в домах людям атмосферу праздников и счастья. Хотя и не у всех эта зима ассоциировалась с тем самым счастьем. Кибом, как часто это бывает, ночует сегодня у дяди. Они провели вместе целый день, пекли ароматные кексы и печенье, что запах ванилина до сих пор стоит в квартире. Тэхен и Джин скромно, потому что им все еще стыдно нагружать Чимина своим сыном, попросили занять ребенка играми и прогулкой. Омега позанимался с мальчиком сегодня всем, чем можно, и теперь у них с Кибомом вечер мультфильмов. В последнее время родители не могли уделять внимание своему сыну: слишком многое навалилось разом, а о самом главном позабыли. А Кибому ведь все еще восемь лет, он все еще ребенок, который заслуживает счастливого и спокойного детства, воспитания и любви. Потому все это последние дни старается восполнять Чимин, понимая, что на его братьях сейчас лежит слишком огромная ответственность и за семью, и за наследство, которое осталось от Чжисопа. Чонгук сегодня весь день проводил с отцом, потому что на каникулах он жил только с Чимином и дома практически не появлялся. Отец знает о том, что у его сына появились отношения с каким-то омегой. Ни о каких подробностях младший Чон не желает говорить, лишь только то, что мужчине нужно знать для успокоения его родительской души, особенно когда его сын в прошлом уже наступал на грабли саморазрушения в нехорошей компании и с нехорошими веществами. Сам Дэсон видит, как его ребенок по-настоящему расцветает с каждым днем, что какой-то человек явно очень хорошее влияние оказывает на него, иначе он не понимает, как Чонгук спустя столько лет начал на прощание, уходя из дома, каждый раз целовать его в щеку или обнимать. Такое последний раз было, когда папа мальчика был жив. — А ты как себя чувствуешь? — продолжает интересоваться Чимин, лениво перебирая отросшие, шелковистые волосы ребенка. — Ты же понял, что произошло, верно? — Да, деда улетел на небо, — зевает Кибом, ближе прижимаясь к дяде. — Я скучаю по нему, — бурчит ребенок, откидывая плед в сторону, когда становится слишком жарко от квартирного отопления. — Мы все будем по нему скучать, но знай, что он всегда рядом с тобой, — шепчет омега, целуя Кибома в макушку, хихикая от того, как маленькие пальчики начинают изучать вьющиеся шрамы на открытых ногах Чимина. — Папа сказал, что деда будет меня оберегать, — у ребенка явно начинают тяжелеть веки, медленно закрывающиеся под ярким светом телевизора. — Все верно, солнышко, — Пак снова целует ребенка в макушку, но на этот раз долго, вдыхая запах детского шампуня, подтягивая Кибома ближе к себе для объятий. Он отвлекается лишь тогда, когда слышит тихий смешок где-то сверху. — Ты чего хихикаешь там? — поднимает руку над головой, нащупывая лицо Чонгука, дергая его за щеку, продолжая смотреть мультфильм. — Юнги возмущается, что я стал слишком семейным человеком. Говорит, что скоро сам в папашу превращусь, — глядит в экран своего телефона, набирая сообщение другу, вторую руку кладя на плечо любимого, водя по нему пальцем, вырисовывая какие-то символы. — Зовет меня в бар сейчас да прогуляться по городу. — Так езжай, еще ведь даже девяти нет, — повторяя за Кибомом, тоже начинает зевать. Какое-то сонное царство в этой квартире. — Нет, я хочу с тобой побыть, — на автомате отвечает Чонгук, клюет в голову Чимина, продолжая клацать по экрану. — Ты и так провел со мной все каникулы, — хмурится омега и поднимает на него наконец взгляд. — Нельзя забывать про друзей, они тоже очень важная часть нашей жизни. — Но я не хочу тебя оставлять, — Чонгук убирает телефон и смотрит теперь только на своего мужчину, который приподнимается с его плеча, поворачиваясь к нему. — Если причина только в этом, то езжай. Мы с Кибомом продолжим нашу пижамную вечеринку, — смеется Чимин, замечая, как ребенок уже закрыл глаза, лежа на его бедрах. — Тем более что вторая половина моей кровати будет занята сегодня, — хитро улыбается и тянется к альфе, чтобы поцеловать его. Чонгук думает недолго, потому что его омега умеет уговаривать. Юноша помогает Чимину уложить Кибома спать, относя его в спальню мужчины, заботливо укрывая одеялом, оставляя включенным ночник, пока Пак с теплотой в душе смотрит на своих любимых людей, опираясь на косяк двери. — Прогоняешь меня, — наигранно выпячивает нижнюю губу альфа в некой обиде, стоя на пороге квартиры. — Не поверишь, но да. Ты все еще молодой юноша, которому нужно не забывать веселиться, а не тухнуть в квартире со стариком, — звонко смеется Чимин, прикрывая ладонью рот, чтобы ненароком не разбудить Кибома, когда Чонгук издает недовольные звуки и начинает щекотать его, пересчитывать ребра под тонкой ночной рубашкой, но так, чтобы ни в коем случае не сделать больно. Чимин вертится, пока не оказывается в кольце сильных рук альфы, который заключает его в свои объятия и долго, сладко, томительно целует в пухлые губы, расплывающиеся в улыбке. Чонгук не может удержаться от того, чтобы не опустить одну ладонь на ягодицу мужчины, обтянутую тканью спальных шорт, проникая под них рукой, нежно массируя половинку. — Еще немного, и я никуда тебя не отпущу, — нехотя выпускает губы альфы, облизываясь, томно шепча, опаляет лицо любимого собственным дыханием, прижимаясь ближе, постанывая от того, как приятно ему чувствовать руки Чонгука на своем теле. — Мне надо было сразу начинать наш спор с этого, — хрипит Чон, второй рукой дотрагиваясь до молочной щеки, трепетно проводя большим пальцем по скуле. — Завтра я приеду только к вечеру к тебе. Мы договорились с отцом позавтракать, а после я поеду с Юнги в салон. Он сказал, что ему нужно сменить цвет. — Какой он хороший мальчик, слушается своего учителя, — смеется Чимин, вспоминая, что на днях просил омегу сделать что-нибудь с голубым одуванчиком на своей голове до того, как начнутся экзамены. — Я хочу тоже немного подстричься, мне надоело убирать волосы в хвост. — Только не коротко! — надувает губы Чимин, которому так сильно нравятся эти спадающие на лицо длинные вьющиеся волосы альфы, которые он теперь с таким восхищением пропускает через свои пальцы. — Кончики подстригу, не переживай, — усмехается парень, целуя во вторую щеку омеги. — Мой принц, — любовно шепчет на выдохе Чимин, прикрывая веки. Чимин уже жалеет, что решил настоять на том, чтобы Чонгук поехал с другом повидаться, когда эти накачанные руки исчезают с его талии, а запах альфы медленно начинает растворяться в квартире омеги после закрывшейся двери. Мужчина не собственник, никогда им не был, ревновать тоже не умеет, но это не значит, что ему так просто прощаться с любимым, куда бы он там ни шел. Чонгук слишком надежно закрепился в его сердце и жизни, чтобы даже мысль допускать о том, что когда-то, возможно, его не будет рядом с ним. Ну а пока он лишь влюбленно опирается спиной о дверь, закусывает губу не в силах удержать широкую улыбку на устах, заламывает пальцы ног, руками гуляя по своему телу там, где секундами ранее были ладони его альфы.

🦢🦢🦢

Юнги не знает, что на него нашло. Юнги не знает, что он вообще творит. Сам ведь говорил: никогда и ни при каких условиях они с Хосоком не будут вместе. А что теперь? Он стоит в лифте Hope Corporation, обманув пост охраны, по-дурацки улыбается, словно что-то задумал, глядит на сменяющиеся цифры, терпеливо ожидая, когда металлическая коробка поднимет его на самый последний этаж. Все каникулы он не выпускал из рук телефон. Сколько было отправлено сообщений Хосоку? Тысяча? Две? А сколько получено? Раза в три больше? Хосок никогда, кажется, не сидел так много в своем смартфоне, обычно предпочитая живое общение. Они даже пару раз созванивались, альфа не удерживался и все не переставал нежничать, говоря, как сильно скучает по голосу юноши. Юнги мило на него рычал, словно какой-то котенок, не иначе, умоляя не разводить все эти розовые сопли. Но Хосок точно знал, что омега сидел по ту сторону звонка и смущался, краснея и пряча нос в одеяло или подушку на своей кровати в комнате родительского дома: было отчетливо слышно шуршание тканей. Да и мужчина просто знал это, за полгода многое смог выучить в этом мальчишке, многое отложилось в памяти, но особенные детали хранятся у Чона на сердце, под замком, чтобы никто не смел туда проникнуть. Вот Юнги и не понимает, зачем ведет себя как дурак сейчас? В какой момент мозг с треском проиграл его сердцу? Наверное, в тот самый, когда он признался Хосоку в любви. Ну ведь не хотел же, вырвалось как-то само, губы просто начали двигаться, управляемые веревочками, тянущимися от самого сердца. Не хотел, но сказал, и ни дня пока не пожалел о сказанном. Да, он влюблен, и что с того? Что, его теперь за это убить? Люди не выбирают, в кого влюбляться, а кого ненавидеть. Все это наши сердца, которые создают соответствующий для каждого встречного на пути человека свой набор чувств. У Юнги к Хосоку самый что ни на есть особенный, уникальный набор, за которым омега так трепетно ухаживает, не зная, что Хосок получил в подарок точно такой же коктейль чувств к своему мальчику, с которого пылинки сдувает, защищает надежным куполом, который так просто не разбить. Не забрать у них уже эту любовь. Точно не сейчас, не сегодня. — Привет! — врывается Юнги в кабинет Хосока. Его появление должно было сопровождаться легко распахнувшейся дверью, но он совсем позабыл, что она под четыре метра, из толстого дуба и с массивными фигурами грифонов, поэтому получается лишь скользить на месте и пытаться со всей силой отодвинуть чертову деревянную скалу, просовывая мордашку в щель, замечая изумленного Хосока, застывшего с какими-то документами в руках. — Господин, — тут же забегает следом помощник альфы, когда Юнги все же пробирается в кабинет, стоя таким счастливым, широко улыбающимся, словно дурачок какой-то. — Я пытался его остановить, но он не слушал, — объясняется работающий на Чона омега. Вся проблема в том, что Хосок, Юнги и помощник совсем не одни в кабинете. Дело в том, что у альфы сейчас вечернее собрание с директорами отделов его корпорации, и они обсуждали самую малость: вопросы того, как не упасть в кризис, наступающий им на хвост. Директоров этих тут сидит человек двадцать за длинным столом для переговоров, все они такие важные, в строгих костюмах, с дорогими часами и кольцами на пальцах, с изумлением смотрят на ворвавшегося мальчишку — судя по виду— с улицы. Юнги стоит в одной не застегнутой пуховой куртке ярко-синего цвета, под которой виднеется розовый пушистый свитер, слегка открывающий полоску кожи на животе. Ладони обтянуты в перчатки с открытыми фалангами, на нем светло-голубые широкие джинсы, заправленные в желтые ботинки с настолько розовыми шнурками, что, кажется, когда один из дядечек-директоров смотрит на них, тут же слепнет. За спиной у омеги белоснежный рюкзак с разноцветными нашивками ягод, сладостей, каких-то аниме-персонажей. Мин, как всегда, заполняет своим присутствием всю комнату радугой и ярким светом, ощущением невинности, детства и безграничной свободы. Но первое, на что обратил внимание Хосок сразу же, — цвет волос юноши. Его завитые у корней локоны теперь выглядят как самый дорогой шоколад, а блестят словно шелк, к которому так и хочется скорей прикоснуться. Юнги все стоит у входа, сияет своими кошачьими черными зрачками, в которых радость отражается. Кончик его носа такой розовый, постоянно морщится, когда омега шмыгает. Зубы у него белые-белые, крохотные, но только эта улыбка заставляет Хосока очнуться и отмереть, медленно кладя на стол папку с документами. — Я хотел предложить тебе погулять. На улице такая хорошая погода, — сквозь улыбку хихикает Юнги, на секунду хмурится, когда собирается подойти к рабочему столу альфы через весь этот огромный кабинет, но в этот момент помощник хватает его за запястье. Мальчишка аккуратно сбрасывает чужую руку и продолжает идти к Чон Хосоку, кажется, позабыв, что перед ним не просто друг сейчас, а глава целой корпорации с многомиллиардными акциями. — Сейчас восемь часов вечера, Юнги, — потерянно объясняет альфа, ослабляя галстук на своей рубашке, слабо улыбаясь ребенку, которого, очевидно, очень рад видеть, — просто немного не подходящий момент. Понимаете, очень сложно держать маску деспотичного главы корпорации, перед которым все дрожат, когда рядом Юнги. С ним никаких масок, с ним настоящий, влюбленный и мягкий мужчина. — Да, — радостно кивает омега, будто совершенно игнорируя присутствующих, оставляя мокрые следы от ботинок на идеально чистом полу, по которому ходят все эти директора в своих до тошноты блестящих туфлях. — Ну так, пойдешь? — наконец подходит к столу альфы, смотря на него поистине детскими и невинными глазенками. — Бабл гам, — шепчет Хосок, аккуратно беря мальчика за плечо, — ты немного не вовремя, — и указывает взглядом на шокированных и ничего не понимающих подчиненных. — Ты не ответил на вопрос: мы пойдем гулять? — очертив незаинтересованным взглядом незнакомых и ни о чем не говорящих ему людей, возвращает свое внимание только Хосоку. — Я еще работаю, — потирает лоб мужчина и начинает вести Юнги к невдалеке стоящему дивану, небрежным взмахом руки показывая помощнику покинуть кабинет. — Ну так выгони их и пошли. Хватит работать, — непонимающе отвечает ему омега, присаживаясь на диван, когда альфа легонько надавливает на его плечо. — Не могу, — продолжает шептать альфа, уже краснея от ситуации и едва сдерживая смех. — Все за тебя делать надо, — Юнги смахивает со своего плеча чужую ладонь, вскакивает с дивана и быстрым шагом направляется к тому месту, где минутами ранее стоял глава корпорации — к рабочему столу Хосока, хлопая по нему двумя руками, опираясь. — Дядечки, вам пора домой ублажать своих омег и нянчится со спиногрызами, — на секунду в кабинете повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь упавшей куда-то под стол ручкой, которая соскользнула у одного из директоров меж пальцев. А затем слышится внезапный хриплый смех где-то сбоку. — Прошу меня извинить, — с трудом говорит Чон, продолжая посмеиваться, возвращаясь к своему столу, нежно кладя ладонь на поясницу Юнги, заботливо поглаживая ее. — Оставьте подготовленные для меня документы на своих местах, мы продолжим завтра утром, — взмахом руки прогоняет их из кабинета, прослеживая за тем, как они все еще в шокированном состоянии встают с кресел, забирают вещи и направляются к выходу. — Теперь мы пойдем гулять? — хнычет Юнги, поднимая глаза на альфу. — Пойдем! — замученно соглашается Хосок, закатывает глаза, но продолжает улыбаться. — Бабл гам, больше никогда так не делай. Нельзя ко мне приходить вот так. И спасибо, что выбрал слово «ублажать», а не то, за которое я бы дал тебе по губам, — Хосок вовсе не возмущается, объясняет спокойно, влюбленно вздыхая, когда смотрит на это очаровательное лицо с розовыми от морозца щеками. — За слово «трахать»? — и улыбается, как тот самый хитрый лисенок, втихаря нашкодивший, звонко вскрикивая, когда Хосок прижимает его к себе и слабо замахивается, но так, чтобы Юнги понимал, что его никто сейчас по-настоящему не ударит. Альфа просто не посмеет, не простит себе такого. — И я буду приходить к тебе, когда захочу, — робко признается омега, поднимая на мужчину взгляд из-под ресниц. — Ты почему такой энергичный? Разве у вас не должны быть сейчас изнуряющие тренировки? — Хосок не удерживается, ему не хватает удовлетворения от любования этим новым цветом волос омеги, потому он все же разрешает себе трепетно дотронуться до кончиков прядей пальцами, чувствуя, какие они мягкие и ухоженные. — Нет, учитель Пак заботлив, он правильно распределяет время и нагрузку, — и задирает нос, как человек, который явно гордится тем, о ком говорит. — Он тебе так нравится? — недовольно интересуется Хосок, сразу же вспоминая омегу, с которым у них ни одной встречи без ссоры не прошло. — Конечно! Это лучший учитель в нашей академии! Без него не было бы и самой академии! — заявляет так, будто возмущен и удивлен тем, что Хосок еще смеет задавать такие глупые вопросы. — Я рад, что тебе нравится учиться. Не зря я и твои родители платим деньги, — усмехается Чон. — Подождешь меня пару минут? Я закончу тут со всем. Можешь пока пойти и подоставать моего помощника, — Юнги кивает и идет на выход из кабинета, придумывая на ходу, какие дурацкие вопросы будет сейчас задавать бедному работнику.

🦢🦢🦢

— Тебе очень идет этот цвет волос, — наконец признается Хосок, когда они идут по снежным тропинкам центрального парка под золотым светом уличных фонарей. — Голубой уже приелся, побуду пока что нормальным, — ерничает Юнги, небрежно взлохмачивая свои волосы, проникая пальцами к корням. — Ты выглядишь как самый настоящий принц, — ласково признается Чон, с доброй улыбкой на губах. — Чон Хосок! — тут же резко останавливается омега, топая ногой, заставляя снег под подошвой ботинка так громко прохрустеть. — Я что тебе говорил по поводу всей этой романтики?! — щеки-то вспыхивают не просто румянцем, а настоящим помидорным оттенком, уши краснеют, а лоб хмурится. — Не помню, — пожимает плечами мужчина, спокойно отвечая засмущавшемуся и разозленному омеге, протягивая к нему свои руки, чтобы застегнуть молнию на куртке до самого горла. — Ты лучше бы шарф носил, а не на меня кричал, — вздыхает Хосок, с нескрываемой влюбленностью глядя на очаровательное лицо Юнги, который так мило моргает своими кукольными ресницами, выпячивая губы вперед. — Кто бы говорил, — вздергивает бровь, тыкая альфе прямо в грудь, обтянутую только рубашкой под распахнутым пиджаком и теплым незастегнутым пальто. — Ты вообще носишь что-то кроме снобских костюмов? Так скучно, — и водит пальцем по чужому торсу, задумчиво растягивая слова. — Наверное, твоя жизнь так грустно и неинтересно выглядит: деньги, работа, бумажки, машины и дома… Ты всего достиг, не к чему даже стремиться. — Я уже отжил свое время в бедности и отсутствии хотя бы малого куска хлеба, — без каких-либо обид заявляет Хосок. Он прекрасно понимает, к чему ведет омега. — У меня были и драки, и уличная жизнь, и дешевый алкоголь, грязный и небезопасный секс. Кажется, в этой жизни я попробовал все, кроме… — не в силах смотреть на Юнги, что внимает каждое слово альфы, стоя посреди одинокой дорожки парка, Чон отводит взгляд куда-то в сторону, заметно грустнея. — Семьи, быть может. Теперь я хочу заслуженного покоя, любви, — и улыбается так нежно, когда снова смотрит на парнишку, дотрагиваясь до его холодной розовой щеки. — Хосок, — жалобно тянет Юнги, робко опуская голову, — не усложняй. — Извини, я не хотел на тебя давить, — мужчина тут же убирает руку, стараясь не продолжать этот свой напор любви. Они оба чувствуют одно и то же, но не оба готовы переступить через свои принципы, не оба готовы к отношениям. — Расскажи лучше, — резко меняет тему Юнги, хватая альфу под локоть, продолжая неспешно идти по дорожке, прижимаясь к чужой руке, — как ты в свои пятьдесят умудрился стать чуть ли не самым богатым папочкой Кореи? — и насмешливо так лыбится. — Мне тридцать четыре, и я не папочка, — закатывает глаза Хосок, не оценивший шутки. Он осторожно кладет свою ладонь поверх чужой руки у себя на локте, согревая открытые пальцы Юнги. — Ты действительно хочешь знать мой карьерный путь? — Ага, только не тот, что ты рассказывал на интервью, — усмехается Мин, которого, кажется, не так уж просто провести. — А что там было не так? — Серьезно? Мне повезло, я много работал, — искажает голос, поднимает вторую руку перед собой, загибая пальцы. — Нужно просто настраивать себя и свои мысли на успех, — загибает в третий раз. — Очень вкусная вода, Чон Хосок. Так как? — Мои тексты подготавливают для меня менеджеры, чтобы моя репутация казалась лучше в глазах остальных. На самом деле все было сложнее, и об этом открыто я никому не говорил, — задумывается Хосок, щурясь от зимнего порыва ветра, смотря куда-то вперед. — Мне было шестнадцать, когда я начал день и ночь работать на заправках и в автомастерских. Мне нужны были деньги, я планировал купить небольшой дом и построить семью со своим… с любимым человеком, — с трудом выговаривает альфа, чем привлекает к своей персоне внимательный взгляд рядом шагающего Юнги, что теперь хмурит брови. — Параллельно я пытался создавать чертежи автомобилей. Конечно, получалось у меня все очень плохо, неправильно, сейчас я бы себе руки и голову оторвал за тот ужас. Но у меня не было никакого образования, кроме школьной базы, приходилось выкручиваться, ходить по библиотекам и искать всякие, мягко говоря, сомнительные пособия, — продолжает свой рассказ господин Чон. — Ты самоучка? — искренне удивляется Мин. Он видел некоторые доступные общественности чертежи и модели, которые создавал Хосок лично. Конечно, они современные, лишь наброски, да и омега ничего в этом не смыслит, но ему казалось, что такое создавать мог только очень умный человек. Юнги тайно даже считает мужчину гением, вслух, правда, никогда этого не скажет. — И да, и нет. Однажды я сделал чертеж и показал его своему работодателю в автомастерской. Он часто мне помогал, объяснял, как работают механизмы. Я почти считал его отцом, но на деле он оказался жалким вором, — усмехается альфа, говоря это без злобы, скорее с неким сожалением. — Он украл мой чертеж и продал его за пару тысяч долларов, а позже я увидел эту же машину в одной из компаний. — Вот суки! — не удерживается Юнги, у которого лицо застывает в неподдельном шоке и возмущении. — Юнги, — грозно порыкивает мужчина, смотря на мальчишку недовольным, косым взглядом. — Что?! Они совсем охуели так делать?! — продолжает негодовать омега. — Во-первых, это было пятнадцать лет назад. Во-вторых, меня эта история больше не злит, сейчас я выше всех тех смешных воришек, которые только и могли, что украсть чужое, а не создать что-то свое. А в-третьих, ты сейчас действительно получишь по губам, если не перестанешь выражаться, — и глядит на мальчишку уже таким угрожающим взглядом, что Мин поджимает плечи и прячет голову в шею, смеется и ближе прижимается к мужчине, как бы задабривая его своей лаской и теплом. — Ты так зациклен на этикете и манере речи, хотя сам из бедных, — бубнит под нос Юнги, продолжая идти под руку с мужчиной. — Бедный не значит неотесанный грубиян. Хотя я таким и был, это потом мне потребовалось брать уроки и учиться правильной социализации в обществе, до которого я поднялся. — Так и как же ты все-таки начал зарабатывать миллионы? Давай, поделись со мной секретом, я тоже так хочу, — все улыбается Юнги, крепче обнимая руку Хосока, что теперь хрипло смеется над мальчиком. — Зачем тебе быть таким богатым, как я, если у тебя есть я? — пожимает плечами альфа. — Ну, во-первых, у меня нет тебя. Я же не твой… ну… знаешь… — мнется юноша, закусывая губу. — Муж. — Это дело поправимое, — и смеется, когда Юнги взвывает, закатывая глаза и даже запрокидывая голову, ударяя ладошкой прямо по груди невыносимого господина Чона. — Может, я не хочу продавать тебе свою золотую попку, может, я хочу сам зарабатывать. Научи! — старается выкрутиться из неловкого положения. — Спешу тебя расстроить, но на балете много не заработаешь, особенно в роли танцора, даже если будешь премьером мировых театров, — умничает мужчина, раздражая этим Юнги. — Да и нечего тут рассказывать. Я просто психанул, нашел партнеров среди небольших компаний, они начисляли мне проценты за мои чертежи. И чем успешнее мои работы становились, тем больше денег я получал. А потом просто отсоединился от всех людей и создал сначала маленькую фирму, а затем вырос до крупной корпорации, как сейчас. — Всего лишь, — усмехается Мин. — Короче, нужно быть гением. — Нет, нужно много работать и учиться, постоянно совершенствуясь. — А как же семья? Тебе не пытались помочь родители? Почему они позволяли тебе работать, когда ты был ребенком? Все, что детям нужно делать — это учиться и наслаждаться детством, — искренне недоумевает парень. — Я детдомовский, — тихо и коротко признается Хосок, на мальчика не смотрит, боится увидеть там осуждение. Об этом знал только Канмин, потому мужчине тяжело говорить еще кому-то и представлять реакцию окружающих. А Юнги замирает, не позволяя Чону идти дальше, разворачивает его к себе и смотрит долго-долго, глаза у него под светом фонарей так и блестят, словно черные жемчуга, бегают по напряженному лицу альфы, кажется, пытаясь что-то рассмотреть или узнать. И после мучительной для Хосока паузы, Юнги вдруг резко хватает его за плечи, встает на носки и повисает на его шее, обнимая крепко-крепко, позволяя мужчине гладить спину и сжимать пуховую куртку. Нет, Юнги не осуждает, он и жалости не испытывает, прекрасно понимая, что обычно таким людям она противна. Ему просто захотелось дать немного своего тепла, тем более что Хосок не единожды делал намеки на то, что жизнь его довольно одинока, даже несмотря на большое количество людей вокруг. В душе пустота и холод, совсем как этот парк по ночам, когда здесь никого нет. Да и вообще о чем тут можно говорить, если мужчина прямым текстом так и сказал Юнги — он хочет любви. И ведь обычно люди говорят о том, что у них болит. У Чона болит сердце, оно кровоточит, жаждет, чтобы его кто-то залечил, полюбил, обогрел и позаботился. Вот Мин и любит, как умеет, переступая через все свои принципы, которые кажутся сейчас ему уже не такими важными, потому что любимый человек несчастен. Не плачется об этом, не жалуется, сочувствия тоже не ищет, но Юнги понимает и без слов сейчас, отдавая все свое безграничное, такое яркое тепло, что у мужчины в груди наступает какая-то неожиданная и безумно красивая весна, с распускающимися цветами на деревьях. — Я придумал! — после долгих и необычайно глубоких для них объятий, Юнги выпускает Хосока, но продолжает держать его за предплечья. — Давай сделаем то, что совершенно не вписывается в твою жизнь? — и улыбается так заискивающе, явно что-то задумав. — Мне уже страшно. Что ты хочешь со мной сделать? — настораживается альфа. — Тату! У тебя есть тату? — и аж невысоко, почти на носочках подпрыгивает, хлопая в ладоши. — Нет, Юнги, нет, — машет головой, со страхом смотря на этого безумного ребенка. — Никаких тату! — О да, именно тату, — кивает много-много раз, закусывая нижнюю губу. — Поехали! — хватает за запястье, насильно таща к парковке, на которой их ждет водитель господина Чона, что сейчас выглядит как тот, кого заставляют съесть кошачий корм на спор, предварительно сморщив лицо.

🦢🦢🦢

Хосок искренне не понимает, что он тут забыл. В каком-то захолустье, которое выбрал Юнги для него. Помещение очень забитое табачным и кальянным дымом, который курит хозяин тату-салона. Сам этот салон тоже явно не пятизвёздочный, находится между высотными домами, в одном из подвалов, с мигающей неоновой вывеской, у которой одна буква уже сгорела, перед ржавой лестницей, ведущей в рай для любителей нательной живописи. Помещение очень тусклое, свет тут только над креслом для клиентов горит, в остальном по стенам проведены неоновые нити. Все вокруг увешено эскизами на потрепанных страницах, но самые красивые висят в черных рамочках, будто хозяин ими гордится, или же они просто популярнее остальных, входят в стандарт для тех, кто не знает, за чем пришел. Хосок очень сомневается в профессионализме низкорослого худощавого мужчины, который не выглядит идеально трезвым сейчас человеком. Чон вообще уже хочет настоять на идее уйти отсюда, потому что давать работать со своей кожей какому-то забитому до пят японцу, который, кажется, еще и не говорит по-корейски, что странно, очень не хочется. Мужчина, которого сюда практически насильно притащили, очень негодует от того, когда же он позволил распоряжаться своей жизнью этой оторве в разноцветных шмотках, что шпарит на корейском, пытаясь объяснить явно очень хорошо знакомому мастеру на пальцах, чего он хочет, с хитрой улыбкой поглядывая на главу машинной корпорации. И пока Хосок ходит по небольшому салону, пытаясь рассмотреть эскизы, не собирается пока что даже снимать с себя пальто, думает лишь об этой самой улыбке мальчика, в глазах которого горит освещающим эту дыру светом неподдельный энтузиазм и странное счастье. Юнги очень взволнован, что-то там долго выбирает, о чем-то негромко переговаривается с хозяином салона, вовлеченный в процесс выбора. И Чон только сейчас по-настоящему понимает и отлично чувствует: готов все тело, всю душу, сердце, всего себя отдать Юнги, пусть делает, что ему только захочется, если Хосок сможет получать взамен только одно — эту улыбку, эти горящие глаза, эту радость и счастье. Тогда для альфы есть смысл жертвовать полностью своей жизнью. — Раздевайся! — подскакивает к нему Юнги, хлопая в ладоши, предвкушая, как его идея совсем скоро воплотится в жизнь. Хосок лишь на секунду отвлекается от задумчивых разглядываний стен, увешенных страницами, переводит глаза на омегу, смерив его нечитаемым взглядом, а затем лишь обходит ничего не вразумившего Юнги, подходя к мастеру. У мальчишки почти сразу отвисает челюсть, когда он слышит, как господин Чон переходит, кажется, на превосходный японский, что-то спокойно и вкрадчиво объясняя владельцу заведения. — Я готов, — после недолгого разговора, альфа наконец поворачивается к Юнги, кивая ему, начиная снимать с себя пальто. — Два вопроса, папочка, — щурится омега, упирая одну руку в бок, а вторую поднимая перед лицом мужчины, будто останавливая его своей ладонью, — сколько языков ты знаешь? И что ты ему говорил? — Всего пять… — Всего лишь пять! — прыскает Юнги, взмахивая руками, шлёпая себя по бёдрам, перебивая Хосока. — Интересно, какие языки знает бывший уличный пацан? — Китайский, японский, корейский, английский, французский. Это база, разве нет? — вздергивает бровь господин Чон, расстегивая верхние пуговицы своей рубашки, чтобы было не так душно, и закатывает рукава до локтей. — Нет, папочка, нормальные люди не знают столько языков. Считай, ты сверхразум, — Мин повторяет за мужчиной, скидывая свою куртку небрежно на диван, стягивает розовый свитер, отправляя его туда же, оставаясь в спортивном топе для тренировок, который открывает широкую полоску кожи на его животе. — А ответ на второй вопрос? — подходит он к расположившемуся в кресле Хосоку, упираясь бедром в него, как бы невзначай дотрагиваясь до ворота чужой рубашки, оттягивая ее, чтобы подглядеть торс мужчины, который уже когда-то однажды видел и даже чувствовал своим телом. — Следующий клиент нашего мастера — ты, — Чон переводит взгляд с готовящегося владельца тату-салона на мальчишку, у которого глаза тут же по пять копеек становятся, и довольно улыбается в ответ на эту реакцию. — Ты головой ударился? Мне нельзя, — легонько шлёпает мужчину по груди, обтянутой тканью строгой рубашки. — Можно. Я выбрал не сильно видное для танцора место и совсем небольшую татуировку. — Меня папа убьет, — вздыхает омега. — Но давай! — и тут же широко улыбается, меняя грустные эмоции на неожиданно радостные. — А какую? — Ты ведь не сказал мне, так почему я должен тебе говорить? — хмыкает альфа. — Просто верь мне, как я верю тебе, — он берет Юнги за локоть и медленно спускает ладонь вниз к запястью, соединяя их руки в замок, который подносит к своим губам, целуя бледную кожу юноши, взгляда с его лица не сводя, заставляя омегу застыть и вновь покрыться румянцем. И пока тату-мастер готовит весь необходимый инвентарь для работы, Юнги обходит кресло, в котором удобно расположился мужчина, не сводящий с омеги взгляд, скрипит ножками стула по бетонному полу и ставит его рядышком, садясь на него, как в седло, опираясь грудью и руками о деревянную спинку перед собой. Он почти сразу ловит этот взгляд мужчины, который дольше обычного смотрит на его открытый, подтянутый живот, на широко расставленные ноги, но чаще всего господин Чон смотрит именно на эти волосы цвета дорогого темного шоколада, в которые так сильно хочется зарыться носом и убедиться, что пахнут они так же превосходно, в меру сладко, как и выглядят. Он все хочет протянуть свою левую свободную руку, чтобы дотронуться до юноши, положить на его бедро ладонь, нежно погладив, но нельзя. Хосок не станет подобное делать без разрешения Юнги — к тому же они не пара, к тому же мальчик только что представил хозяину тату-салона Чона как своего друга. А ведь друзья не трогают друг друга за ноги, не гладят так, словно хотят чего-то большего, интимного, нежного и теплого. Друзья обычно так не поступают, оттого альфе тяжело весь вечер. Нет, не то чтобы он хотел затащить Мина в свою постель поскорей для какого-то бессмысленного, быстрого и несуразного перепихона. Просто Хосок — все ещё любящий человек, которому хочется прикасаться к объекту своих грез без намека на что-то грязное. Альфа даже и не думал в таком ключе о прекрасном ангеле, сидящем рядом с ним, не посмел бы допускать такие мысли. Однако это совершенно нормально хотеть близости с любимым, хотеть обнимать его не как друга, гладить по щеке, целовать, согревать его ладони в карманах своего пальто, прижимать к себе, чтобы он не трясся от холода ночных улиц. Хосоку хотелось бы однажды остаться с Юнги совсем наедине, в подходящем месте, долго и сладко смаковать губы омеги, гулять по его телу не только взглядом, но и теплыми руками, слышать над ухом сбившееся горячее дыхание, чувствовать, что ему отвечают взаимностью, соглашаются на интимную любовь и выражение чувств на другом уровне. Совсем не дружеском, знаете ли. Хосоку хотелось бы окунать Юнги в сладкую негу своей любви, обмениваясь телесными чувствами, долгими ночами не выпускать из своих объятий, заботиться о красивом, стройном теле, купать в ласке и любви. Но не сегодня, потому что все, что ему остается делать, — лишь мечтать, и не более. — Почему ты выбрал запястье? Такое видное место, — хмурит брови Хосок, не переставая глядеть на омегу, потому что к мастеру поворачиваться и подглядывать запрещено. — Чуть выше запястья, — поправляет его Мин с умным видом. — Рубашками своими закроешь. — Я надеюсь, ты выбрал что-то адекватное, — вздыхает Хосок и, как-то не задумываясь, тянется к лицу юноши, убирая с лица прядь шоколадных волос за ухо, снова смущая этим жестом омегу. — Не ты ли мне только что говорил о доверии? — Юнги на секунду отвлекается от Хосока и слегка поднимает подбородок, глядя на мастера, который на японском просит ему недолго попозировать. — Ты выбрал свое лицо для тату? — тут же настораживается альфа, пытаясь посмотреть на правую руку, на которой сейчас делают эскиз, но Юнги вовремя хватает пальцами за скулы, заставляя смотреть только на себя. — Не подглядывай, папочка, — как-то очень странно на этот раз он говорит это слово, не сдерживая коварный смех. — Менеджер меня убьет, — вздыхает мужчина. — Значит, мы оба скоро окажемся под землей. Обещай, что наши могилки будут рядом, — и звонко хохочет, когда Хосок закатывает глаза, слегка улыбаясь на черный юмор парня. И пока Хосок позволяет впервые рисовать кому-то на теле, уже не задаваясь в миллионный раз вопросом, как он это вообще позволил себе, учитывая, что последние примерно лет восемнадцать он учился не поддаваться эмоциям, вся его жизнь была похожа на один большой и грандиозный план, расписанный по минутам, от которого отходить было строго запрещено. Юнги в это время занимает его разговорами, рассказывая о том, как проходят репетиции, о своих переживаниях касаемо своих ролей в «Лебедином озере». Делится и успехами, о друзьях не забывает упомянуть, обещая когда-нибудь обязательно познакомить Хосока со своим партнером по танцу — Чонгуком. Тот меняется в лице сразу же, как только омега упоминает другого альфу, что не остаётся без внимания Мина. Парень лишь решает взять свободную руку мужчины и положить на свое бедро, позволяя неспешно потирать его, не зная, что исполнил маленькое сегодняшнее желание Чона, а заодно ещё и отвлек от глупой ревности и грусти. В итоге потребовалось около часа, чтобы мастер закончил рисунок. Хосок услышал, что уже можно смотреть, но, по правде, ему, во-первых, не хочется отвлекаться от беседы с омегой, по которому безумно скучал все праздники и буквально отсчитывал часы, чтобы поскорей с ним встретиться, но не успел, потому что тот его сильно опередил. А во-вторых, ему страшно взглянуть и сразу упасть в обморок. Он доверяет, конечно, Юнги, любит его и ценит, но это ведь Юнги — несносный мальчишка с шилом в заднице и придурковатыми мыслями. Одно только его сегодняшнее поведение чего стоит. Однако, смелости набраться все же приходится, когда юноша начинает ему жужжать на ухо, чтобы скорее взглянул. Хосок делает глубокий вдох, медленный выдох, закрывает глаза и поворачивает голову к мастеру, неспешно поднимая веки. В помещении свет довольно тусклый, лишь напольная лампа ярко подсвечивает рабочее место хозяина, который как раз наводит ее так, чтобы клиенту было видно рисунок. У мужчины невольно губы приоткрываются, спина отлипает от кресла, а вторая рука, что покоилась минутами ранее на бедре танцора, легонько приподнимает покрасневшую от игл вторую конечность, стараясь рассмотреть. — Юнги, — протяжно на выдохе произносит Хосок, замолкая на долгие-долгие минуты. Чуть выше запястья у мужчины теперь красуется выведенный аккуратными тонкими линиями небольшой рисунок размером с шоколадное яйцо. На розовой коже изображен профиль Юнги, — как альфа понимает — когда смотрит на губы, которые узнает из тысячи, — он к ним зимними ночами мечтает прикоснуться. Сам контур лица выведен очень минималистично, без теней, штриховок, в черном цвете. Глаза мальчика смотрят высокомерно, сверху вниз, а те самые кукольные губы растянуты вокруг воздушного шара, созданного с помощью розовой жвачки, которую сделали цветной, в отличие от остального рисунка, кроме волос. Они тоже закрашены в мягкий голубой цвет, точно такой же, какими были волосы омеги ещё неделями ранее. Пряди так красиво контрастируют со светло-розовым шаром, в котором он не сразу замечает чернильные буквы. Над головой мальчика выведена тонкая надпись «Love is…», и лишь одно слово в воздушной жвачке дополняет эту фразу — «daddy». Со стороны этот шар выглядит двояко: то ли жвачка, то ли облако диалога, как обычно рисуют в комиксах. — Пожалуйста, только не убивай меня за это, — тихонько нарушает напряжённую паузу этот котенок, сидящий теперь уже скромно на стуле, сложив свои ладони прямо на сомкнутые колени. — Боже, Юнги, — и снова непонятно: доволен этот человек или нет? Но когда он наконец поднимает глаза на юнца, губы медленно растягиваются в улыбке, а руки тянутся к омеге, тот сразу все понимает. Хосок притягивает его для объятий, одной ладонью легонько надавливая на спину парня, ближе прижимая к себе. — Это очень красиво, мне нравится, — негромко говорит Чон, а голос у него такой искренний, что Юнги сразу же расслабляется в этой тесной близости, широко улыбается и прикрывает веки. — Не слишком ярко? — все же продолжает переживать Юнги, когда альфа выпускает его, чтобы снова взглянуть на эстетичную работу мастера, несмотря на те весьма грубые изображения на стенах этого салона. — Для таких вопросов уже поздно, — подстёгивает его Чон, получая шлепок по бедру. — Я же сказал: мне нравится, значит, мне и правда нравится. Никакой больше лжи, — мужчина возвращает татуированную руку на подлокотник, чтобы мастер смог нанести заживляющую мазь и тонкую защитную пленку. Когда с Чоном заканчивают, он аккуратно спускает рукава рубашки, застегивая пуговицы. Они дают несколько минут мастеру, чтобы он отдохнул, привел рабочее место в порядок, а затем смог и Юнги сделать тату. И по правде говоря, если Хосок лишь слегка боялся — его жизнь уже ничто не испортит, как прошлое, так что маленький рисунок не создал бы ему настоящих проблем. То омега боится куда сильнее. И дело даже не в том, что он доверяет или же нет альфе. Дело в том, что он боится боли, имея достаточно низкий болевой порог, про что, естественно, не удосужился сказать ни Хосоку, ни мастеру. — Ты ведь не оставишь меня? — когда время приходит, и владелец салона приглашает парня сесть в кресло и снять обувь, потому что Чон выбрал место для тату чуть выше щиколотки, Юнги как-то слишком испуганно хватает мужчину за здоровую руку, смотря с такой надеждой на него. — Нет, бабл гам, мне некуда идти, — по-доброму улыбается господин Чон, нежно проводя по щеке омеги костяшками теплых пальцев. И ведь правда некуда идти. Есть ли смысл жизни там, где нет Юнги? Для него нет. Возвращаться в свой загородный особняк или в пентхаус — бессмысленная затея. Уж лучше он проведет ночь в таком сыром и темном месте, как это, чем снова расстанется с любимым. Хосок, понимая, что мальчик, кажется, совсем не хочет его отпускать, сам неспешно ведёт к креслу, помогая удобно сесть. Сам заботливо снимает с омеги ботинок, теплый носок и аккуратно подворачивает штанину на левой ноге. Все это время Юнги не перестает на него смотреть таким испуганным котёнком, который будто умоляет не уходить, даже на сантиметр не отодвигаться от него, быть максимально близко. Чона немного настораживает такая реакция, он никуда уходить и не посмеет, но на всякий случай все же наклоняется к парню, держа его за руку, спрашивая: — Ты точно хочешь? Я ведь не заставляю, ничего, если ты откажешься. Мне важно, чтобы ты сам этого хотел, — негромко уточняет Хосок, большим пальцем круговыми движениями поглаживая молочную кожу на тыльной стороне чужой ладони, пока они держат руки в замке. — Я очень хочу, ты только не оставляй меня, пожалуйста, — он крепче сжимает ладонь альфы, прикрывая веки, когда Хосок лишь слегка приподнимает уголки губ, наклоняя голову вбок, а затем приближается ко лбу юноши, оставляя долгий поцелуй на нем, чувствуя, как Мин дотрагивается второй своей рукой до щеки мужчины. Юнги даёт себе минуту, чтобы справиться с эмоциями, кивает мастеру, сообщая о готовности, и старается поудобнее сесть, медленно расслабляясь, но руку Хосока так и не выпускает. Пока наносят лишь эскиз, он никак не беспокоится, даже не стремится подглядеть, не сводя глаз с лица мужчины, который уже начал рассказывать какие-то не особо интересные вещи о компании и машинах, лишь бы отвлечь парня от ощущений и мыслей, что сейчас будет немного больно. — В следующем месяце мы хотим уже представить первые кадры новой модели машины. Она отлично подойдёт для летнего отдыха за городом, для неровных дорог, — объясняет Чон, надёжно сжимая ладонь рефлекторно кивающего ему омеги, который, кажется, вообще не слушает его. — Я хотел бы, чтобы ты снова был в рекламе. — Что, прости? — юноша от услышанного тут же возвращается в реальность. — Когда? — Ближе к весне. — Хосок… — заметно поникает юноша, опуская голову, смотря куда-то под ноги сидящего рядом на стуле альфы. — После экзамена, даже если меня никуда не пригласят, я планирую уезжать в Америку на пробы в театры. — Уезжать? — хмурится мужчина, слегка ослабевая хватку на чужой руке. — Я думал, это было предсказуемо, — сглатывает какой-то внезапно образовавшийся в горле ком, не в силах смотреть в эти как-то слишком быстро затухающие глаза. И они не успевают друг другу ещё что-либо сказать, когда по мастерской проносится крик омеги. — Сильно больно? Хочешь остановиться? — мужчина сразу же закидывает вопросами, произнесенными с заметно нервной интонацией. — Нет, терпимо, — выдыхает Юнги, уже болезненнее сжимая чужую руку, кивая мастеру, чтобы продолжал. — Ты точно уже решил уезжать? — снова спрашивает через какое-то время после того, как даёт юноше отдышаться и прийти в себя от неожиданной боли. — А что мне здесь делать? Меня ничего не держит, — говорит раньше, чем успевает подумать. — В смысле… Я имел в виду… — Юнги закусывает губу, снова вздрагивая от болезненных ощущений на левой щиколотке. — Все в порядке, я понял о чём ты. Конечно же, Хосок не принял это на свой счёт. Ну, почти. Он понял, в каком смысле говорил Юнги, — только в профессиональном. Но все же звучало это самую малость грустно для самого мужчины. Он никогда бы не хотел становиться обузой для мальчика в его карьерных стремлениях — наоборот, присутствует постоянное желание помочь Юнги, тем более что он и правда может связаться со знакомыми в Америке и все устроить по высшему разряду. Но в то же время его сердце выть начинает от таких перспектив, где юноша будет далеко-далеко от него. Ему бы хотелось как-то всё устроить так, чтобы омега был счастлив и удовлетворен своими профессиональными успехами, но и одновременно был рядом с мужчиной. Чон не посмеет его держать, не посмеет ему мешать в достижении целей, но это совсем не значит, что ему абсолютно не больно и не тоскливо. И Юнги прекрасно видит всю быстро образовывающуюся на чужом лице грусть. — Я бы очень хотел, чтобы ты поехал со мной, но не думаю, что это возможно, — едва слышно признается мальчик, чуть ближе наклоняясь к лицу альфы. И вроде он все понимает: Хосок не бросит целую корпорацию, свою обеспеченную жизнь, к которой стремился все эти годы, ради какого-то пацана. Но глаза Юнги сейчас источают едва различимую надежду, когда, сверкая в тусклом свете, смотрят на полюбившееся лицо напротив. — Давай не будем об этом сейчас думать и говорить, — мужчина сам удивляется себе. Обычно логичный, холодный и рассудительный господин Чон, который никогда и ни на какие проблемы не закрывает глаза, а смело идёт их решать, даже если они принесут ему бо́льшие трудности, сейчас предпочитает просто зарыться головой в песок, игнорируя очевидную, только что всплывшую весьма серьезную проблему. — Блять! — отвлекает Хосока от мыслей внезапно дернувшийся и вскрикнувший юноша. Юнги в голову так сильно стреляет отдающаяся в ноге боль от иглы, что у него аж слезы сами по себе скапливаются в нижнем веке. — Сука, — взвывает омега, не в силах даже глянуть на ногу — вдруг ее там уже отрубили, ну, мало ли. Судя по боли, которую он испытывает, так и есть, иначе другого объяснения найти не может. — Зря я заставил тебя делать тату, — честно признается альфа, осторожно дотрагиваясь до слегка вспотевшего лба парня, убирая с него пряди в сторону. — Я ни о чем не жалею, — прерывисто дышит Мин, облизывая губы, не замечая, как взгляд его спускается к губам мужчины. — Поцелуй… — снова шипит, не имея возможности закончить просьбу, болезненнее сжимая руку Хосока. — Поцелуй меня, — выдыхает на чужое лицо горячим воздухом. Чон немного мешкает, хмурится, пытаясь понять, послышалось ему сейчас или человек, которого он вдруг полюбил больше своей жизни, действительно просит его поцеловать — сделать то, о чем мужчина мечтает каждую секунду своего никчемного, как он считает, существования. Он очень осторожно, будто боясь спугнуть юношу, дотрагивается до чужой щеки, наклоняет свою голову чуть вбок, крайне медленно приближаясь к губам напротив, в нескольких сантиметрах от них останавливаясь, замечая, как Юнги опустил веки и приоткрыл губы, очевидно желая наконец почувствовать жар рта мужчины. Последний раз они делали это в вечер, когда оба ощутили невыносимый удар боли по влюбленным сердцам. Их поцелуй был тогда таким сладким, таким горячим и приятно мокрым. Хотелось еще и еще, хотелось ближе, дольше, глубже. Залезть в душу партнера, удостовериться, что любит, желает и всегда ждет. Но тогда та сладость и яркость момента была окрашена в горькое и траурно-черное послевкусие. Как если бы взлететь высоко-высоко над облаками, где лучи райского солнца приятно согревают тело, а облачный пух щекочет нос. А потом резко почувствовать, как эти крылья будто одним резким махом катаны отрезают, заставляя падать и разбиваться о реальность, что тверже и холоднее любого асфальта. Но сейчас они оба знают, что все, больше ничего не помешает, потому что у Хосока за плечами никого, у него в сердце только тот, кого он сейчас обязательно поцелует. Потому что Юнги верит, что альфа не предаст больше и не обманет, он верит словам мужчины даже после того болезненного предательства. Ведь не смотрят так, как смотрел Чон, когда умолял о шансе. Это не тот случай, когда обещают так не делать больше, а через пять минут забывают обо всех обещаниях и снова наступают на те же грабли. Господин Чон явно не из таких. Юнги не знает, но ему кажется, что этот человек просто так словами никогда не станет разбрасываться, что-то подсказывает омеге, что Хосок не так прост, как может показаться, что-то гораздо худшее случилось с ним, о чем он пока не хочет рассказывать. Люди с такими глазами и голосом не врут — юноша в это верит. Верит и отдается Хосоку полностью, без остатка, когда тот наконец вовлекает его в поцелуй. Да такой мягкий, слегка настойчивый, жаркий и влажный. В помещении градус сильно высок, что кожа невольно начинает потеть, а когда еще находишься в такой близости с другим человеком, чья кровь бурлить начинает, передавая свой огонь, хочется просто сойти с ума и позволить сжечь себя в этом наслаждении. Ко всему прочему, контраста добавляет жужжание тату-машинки, ноющая боль в области щиколотки, которую все пытается приглушить Хосок, продолжая напирать в поцелуе, хватая юношу за затылок, без грубостей притягивая к себе ближе. Юнги точно сейчас сгорит, когда впивается ногтями в руку альфы, но сам тянется все ближе и ближе, не желая терять этого адского наслаждения. От мужчины пахнет дорогим парфюмом, который в обычное время не забивается в ноздри, что является хорошим качеством для брендовых духов, но сейчас от жары салона, от их собственных тел кожа потеет, заставляя все запахи обостряться. И Юнги такими темпами просто завоет прямо в чужие губы либо же укусит их от нетерпения и внезапно возросшего желания, потому что Хосок пахнет просто невыносимо приятно: яркий аромат лайма и мяты, которые создают природный запах мохито, а сверху все это шлифуется мускусом с пряными нотами парфюма. Где-то на задворках еще слышится запах мыла, шампуня и уходовой косметики по типу геля для бритья. И пока Юнги задыхается от таких стойких, как бы он еще обозвал это, «взрослых» ароматов. Хосок чувствует, что именно так пахнет диабет — сладость от омеги просто неимоверная исходит, хочется облизывать чужие губы, пробовать и пробовать, водить носом по щеке парня, чувствуя этот жвачно-конфетный запах, перебивающийся такими же пряными духами, имеющими древесные нотки. Для альфы юноша сейчас на вкус как самое сладкое угощение, которое хочется лизать, кусать, но умолять, чтобы оно не заканчивалось. Чон не фанат сладкого, уже много лет его не ест, но Юнги особенный, сочный, приятный, от него зависимость может развиться, — мужчина это четко понимает, но не сопротивляется. — Подожди… — с трудом и болью в груди отталкивает от себя господина Чона, пытаясь надышаться и так горячим воздухом помещения. — Что-то не так? — облизывает губы Хосок, все еще держа омегу за затылок, далеко не отодвигаясь от него. — Да, я чуть не задохнулся, — и смеется так издевательски, видя, как напрягшиеся плечи мужчины со вздохом опускаются. Любит этот мальчишка над ним подшучивать и заставлять волноваться. Хосок-то уже подумал, что лишнего учудил. — Готово, — слышится голос мастера, с режущим слух акцентом. Юнги, в отличие от Хосока, не боится взглянуть на результат, сразу же обращая внимание сначала на хозяина тату-салона, а затем опуская взгляд к своей оголенной левой ноге. Альфа не смотрит на результат, он глаз отвести от мальчика не может, следя за каждой меняющейся эмоцией на его лице. Омега ахает, прикрывая обеими руками рот, брови его образуют какую-то крышу домика, а глаза начинают искриться. Он наклоняется ближе к ноге и видит там сидящего как будто на полу подростка с детским лицом, напоминающего Юнги. Нарисованный мальчик положил голову на свои согнутые колени, слушая музыку через наушники, тянущиеся от голубого кассетного плеера, который подарил Хосок юноше. На одной ноге ребенка красуется не завязанный нежно-розовый пуант, а на второй — расшнурованный кроссовок. И Юнги поклясться готов, что похожие есть у него: с облаками по бокам, с конфетами и разноцветными шнурками. Сам рисунок выполнен в точно такой же стилистике, как у Чона на руке, тонкие линии — контур мальчика, а цвет имеют только мелкие, но важные элементы в композиции изображения. Но вот за спиной у мультяшного ребенка красуются едва различимые крылья, нарисованные уже не черным контуром, как все остальное, а розовато-фиолетовым, с желтоватыми прожилками и маленькими звездочками-блестками вокруг, совсем как у фей. — Таким я вижу тебя, — негромко начинает альфа, прижимаясь губами к виску парня, искоса поглядывая на татуировку, вокруг которой такая же, как была у мужчины, красная кожа. — Юным, чистым, сказочно ярким. И я говорю совсем не о внешних качествах, — он начинает заботливо перебирать пальцами шоколадные прядки, продолжая целовать то в голову, то в щеку, то, убрав руки юноши от лица, в уголок дрожащих губ, не знающих, что сказать. — И я бы хотел, чтобы ты оставался таким всегда. Не важно, сколько лет тебе будет, даже когда ты будешь стариком, я бы хотел, чтобы внутри тебя оставался этот детский огонек, эти с восхищением смотрящие на мир глаза, — Хосок опускается к подбородку Юнги, замечая, как по щеке катится одинокая слеза, которую он аккуратно вытирает большим пальцем. — Спасибо… — единственное, что отвечает Мин, едва слышно шепча. Он поворачивает голову к альфе, резко кидаясь ему на шею, обнимая так, что Хосоку кажется, будто его сейчас задушат, но вместо ненужного беспокойства на его лице расцветает лишь счастливая улыбка, а руки заботливо гладят спину парня. Юнги дает мастеру закончить, чтобы тот смог нанести мазь и пленку, — все, как и с Хосоком ранее. И пока господин Чон расплачивается за работы, о чем-то еще переговариваясь с мастером на японском языке, омега подходит к ростовому зеркалу, разглядывая свою босую покрасневшую ногу. Он все налюбоваться не может этой маленькой, эстетичной и очень красивой татуировкой, которая так греет его сердце. Мин хочет думать, что вот таким дивным созданием его видит любимый мужчина, которого вслух пока он так назвать не может, да и вообще сомневается, что когда-нибудь это случится. Картинка не яркая, не сильно заметная, только если присмотреться, оттого и не вызывает каких-то страхов у юноши за балетную карьеру и реакцию родителей. Но теперь он чувствует себя будто окончательно в своей тарелке, будто все это время какой-то маленькой детали не хватало — чувство легкой неполноценности. Теперь он полон, закончен, вот такой целиковый стоит, смотрит на себя в зеркале, иногда тайно поглядывая на отражение Хосока за спиной, что не обращает на него внимания. После оплаты, господин Чон помогает своему мальчику одеться, надежно кутает его в куртку, игнорируя все протесты о том, что тому очень жарко. Сам накидывает на плечи пальто и ведет Мина на выход. Улица встречает их ударяющим по розовым от духоты в помещении лицам холодным ветром, легкие наполняются свежим морозом, заставляя слегка вздрогнуть. — Скоро комендантский час, — замечает альфа, поглядывая на свои часы. — Нужно отвезти тебя в академию, — а вот это он говорит уже с явным нежеланием, но полным пониманием, что так надо — мальчик должен хорошо отоспаться, а не болтаться с ним всю ночь по городу. — Подожди, мы можем еще кое-что сделать? — поднявшись по лестнице подвального помещения наверх, они оказываются между двумя кирпичными зданиями. — Да, что ты хочешь? — с настороженностью интересуется Хосок. — Закрой глаза, — неуверенно просит Юнги. — Что ты задумал, бабл гам? — не спешит выполнять просьбу. — Хочу показать тебе красивое место и кое-что сделать для тебя. Чон смотрит на него долго, с долей подозрения, но все же прикрывает глаза, как его и просят. Он чувствует, как юноша берет его за руку и куда-то ведет. — Сейчас мы будем подниматься по лестнице, будь готов, — предупреждает Мин альфу, кладет чужую руку на перила и, придерживая за спину, медленно подталкивает, давая мужчине возможность нащупать подошвой каждую ступень. Судя по звуку, с которым они поднимаются, — это железная, возможно, пожарная лестница, которая еще и поскрипывает. Но беспокойство Хосока разбавляется какой-то странной улыбкой на лице, которую Юнги, идущий сзади, конечно же, не видит. Мужчина вдруг чувствует такую заботу и безопасность, когда ощущает на своей пояснице и локте чужие, придерживающие его руки, да так крепко и надежно, что Чон совершенно не боится упасть, зная, что ему этого не позволят. Тем более поднимаются они совсем недолго, как думал изначально Хосок, оказываясь на какой-то твердой, но заснеженной поверхности, и, логически предположив, альфа приходит к выводу, что, скорее всего, это крыша невысокого кирпичного здания. Однако глаза ему пока не разрешают открыть, чтобы убедиться в своих догадках, ведя к перегородке. Он слышит звук сигналящих машин, гул разговаривающих людей и чувствует на своей коже хлесткий зимний ветер, который, чем выше поднимаешься, тем холоднее и быстрее он становится. И в этот момент приходит страшное осознание происходящего, а улыбка довольно быстро сходит с уст. — Юнги, нет! — строго и резко хватает омегу за руки, распахивая глаза, не давая мальчику закончить сюрприз, тут же отскакивает вместе с ним от безопасного из-за перегородки края крыши. — Зачем ты открыл глаза? — возмущенно вырывает свои руки юноша, хмуро смотря на мужчину. — Все испортил! — Зачем ты привел меня сюда? — рычит Хосок, снова цепляясь за руки Юнги, притягивая к себе и прижимая его, не давая вырваться. — За этим, — и указывает подбородком на альфу, а глазами бегает по его лицу и рукам, которые крепко сжимают запястья. — Думаешь, я не видел, с каким страхом ты смотрел на меня тогда, когда я стоял на крыше академии? Что случилось? Ты боишься высоты? — И это тоже, — продолжает злобно глядеть на Юнги, начиная загнанно дышать от продолжающих сигналить машин внизу. — А что еще? Расскажи мне, я хочу знать, что тебя пугает, — нервничает Мин, продолжая вырываться из грубой хватки Чона. — Пошли, — сквозь зубы цедит альфа, перехватывает Юнги над локтем, сдавливая через куртку руку, что омега аж шипеть начинает от боли, резко дергаясь. — Нет, я хочу помочь тебе, позволь мне это сделать! — отпрыгивает подальше от мужчины, когда тот снова порывается схватить его. — Если это что-то очень глубокое и личное, то пусть, молчи! Но дай мне забрать твои страхи! — нервно кричит, видя, как в глазах Хосока скапливается животный страх, когда он поглядывает на перегородку крыши, дергаясь от свиста шин внизу. Казалось бы, мужчина, выросший на авто, теперь боится их? А Юнги так больно смотреть на него, понимая, что любимого им человека что-то очень сильно мучает. Возможно, это та самая болевая точка, которую обычно люди прячут, чтобы уберечь себя от давления извне. — Я боюсь, когда вижу тебя на крыше, — с трудом выговаривает альфа, заметно подрагивая, опускает голову, искоса поглядывая в сторону края крыши, откуда слышится доносящийся людской гул. — Однажды я уже потерял любимого человека. — Расскажешь? — негромко, чтобы не пугать Хосока еще больше, интересуется Юнги, осторожно подходя к нему, беря чужие руки, обворачивая их вокруг своего тела как одеяло. — Тот омега, с которым я хотел построить семью, купить нам с ним дом… — начинает альфа, сжимая руки-змеи, не позволяя парню отстраниться. — Я так сильно любил его, — шепчет Чон, кажется, не в силах продолжать, целуя Юнги в макушку, не отстраняясь от нее. — И я так сильно виноват перед ним, меня не отпускает уже пятнадцать лет. Я никогда не замолю свой грех, — мальчик не видит лица любимого, но, кажется, слышит короткий всхлип, настойчивее прижимаясь и обнимая мужчину так, будто в последний раз, жмурясь от того, что Хосок плачет. Сам господин Чон, холодный, созданный из стали и камня, до чьего сердца невозможно добраться простым смертным, сейчас вдруг не в силах отпустить Юнги, не в силах сдержать то, что уже много лет просится наружу. — Я рядом, — все, что может прошептать Мин, напоминая, что мужчина не один, его не оставили барахтаться в океане боли в одиночку. Теперь он может разделить свои муки. — В тот день мы сильно поссорились. Он не понял, я не хотел… — слова Хосока начинают путаться, словно часть произошедшего он уже забыл — так бывает, когда люди испытывают сильнейший шок от событий, которые психика предпочитает заблокировать. — Я сделал это ради него. — Что ты сделал, Хосок? — он так редко зовет его по имени, оттого альфа возвращается в реальность, помня о том, что его все еще крепко держат и даже не планируют отпускать. — Тот урод… — шипит мужчина, вновь не в силах соединить все слова в правильной последовательности, чтобы Юнги наконец понял. — Он говорил мне, что я агрессивен, умолял меня держать себя в руках и не сходить с ума по пустякам, а я его не слушал. — Кто-то обидел тебя или твоего омегу? — пытается задавать уточняющие и направляющие вопросы. — Его партнер по танцу. Он домогался его, не понимал десятки предупреждений, которые мы ему делали, — рычит Чон, реагируя на воспоминания так, будто то, что произошло, было вчера, а не целых пятнадцать лет назад. — Когда он в край охамел, я сорвался, не стал терпеть и избил его. — Но ведь это ожидаемая реакция от того, кому не нравится, что его любимого человека трогают, — бубнит куда-то в грудь Хосока. — Я избил его почти до полусмерти, меня могли посадить или заставить платить большой штраф, который мне тогда был не по карману. Но волновало меня совсем не это, — Чон гладит волосы омеги, изредка перебирая их. — Мой парень так разозлился на меня из-за того, что я не смог сдержать свою агрессию и ревность, он не любил, когда люди причиняли друг другу боль и подвергали насилию. Мы сильно поссорились с ним, он не хотел меня видеть, — Юнги чувствует, как мужчина заметно успокаивается от теплых объятий и постоянных телесных напоминаний, что он не одинок. — Я искал его тогда почти весь день, звонил, писал — ничего. А потом нашел его на крыше этажки, в которой он жил с родителями. Он был расстроен, но не собирался ничего с собой делать. Как всегда был красив, даже когда зол или грустен. Туда он ходил, чтобы побыть в одиночестве, потанцевать, но… — замолкает Хосок, когда снова начинает дрожать и сжимать в своих пальцах куртку Юнги, сдавливая его так, что тот чувствует не только моральную, но и физическую боль, передающуюся ему в этой близости. — Я не знаю, что было в его голове, когда он решил танцевать прямо на краю крыши, — снова всхлипывает так громко, что у омеги невольно тоже текут слезы по щекам. Он не видит альфу, и ему уже плохо, а если бы еще посмотрел на его лицо, то разбился бы вдребезги, не выдержал бы, потому что Хосок — все еще синоним слова сила. — Он отвлекся лишь на мгновение… всего одно мгновение, когда я ворвался на крышу… А потом только крик, в котором он звал меня по имени и тянул руки ко мне, когда я смотрел, как он летит двенадцать этажей. И если бы я… — все тело мужчины трясется, а голос начинает хрипеть, нос шмыгает и зарывается в плечо Юнги, чье тело сковал ужас от услышанного. — Даже не смей, — тихо шипит парень. — Не смей говорить, что это твоя вина. — Моя. Если бы я не избил того танцора, мы бы не поругались, он бы не пошел туда. Если бы я не нарушил его одиночество, он бы не отвлекся на меня. — Слишком много «бы» для одного тебя. Ты не обязан нести такой груз, ты не должен винить себя за то, что не поступил как-то иначе, — Юнги пытается вырваться из объятий, сконцентрировавших вселенскую боль, чтобы набраться смелости и посмотреть на альфу. — Говорят, смерть не обмануть, она приходит ровно в тот час, в который и должна прийти. Может быть, если бы ты схватил его за руку, вытащил обратно на крышу, кто знает, не попал бы он на следующий день под машину? — Мин хватается за плечи Хосока, смотря на него своими блестящими от слез и отражающихся звезды черного неба глазами, заставляя и мужчину смотреть только на него. — Вдруг смерть разозлилась бы на тебя и в следующий раз пришла бы уже не за ним, а за… тобой, — у омеги аж горло пересыхает, когда он произносит подобные слова. Никогда в жизни он бы не смог сделать то, что делает сейчас его любимый, — продолжать жить. Юнги не смог бы жить, если через секунду Хосока бы не стало. Он не такой сильный. — Я буду до конца жизни винить себя, и тут никакие уговоры не помогут. Он мог бы прожить целую жизнь, полную счастья и радости. Его родители не познали бы горя, никогда бы не похоронили своего, еще тогда несовершеннолетнего ребенка. Если бы только меня не было в его жизни, — Хосок срывается на плач, да такой сильный, что Юнги выбивает, и он не знает, что же делать. Ведь и правда никакие слова не помогут, не облегчат эту боль. Человек явно не первый год страдает от этой трагедии, не первый год живет с подобными мыслями, и Мин понимает, что какой-то пацан, вчера появившийся в жизни его любимого, не сможет так просто его переубедить. Но сможет утешить и сказать: — Вселенная простила тебя, так прости и ты себя, — Юнги поднимает свои руки к лицу мужчины, обнимая его, чувствуя, как его щеки, так же как и у Хосока, обжигаются горячими слезами, облизываемыми порывами зимнего ветра. — Я понял, что простил меня он, а не Вселенная, когда встретил тебя, когда мое сердце снова начало стучать благодаря тебе и отзываться на твое имя, — вновь шмыгает носом и дотрагивается своими ладонями до холодных рук Юнги на своем лице. — А я столько боли тебе принес, столько всего натворил, не ценив тебя. Наверное, я плохой человек, — у Хосока в глазах картинка расплывается от скопившихся слез, лишь эти глаза-вселенные и крохотные белые зубы, расплывающиеся в широкой улыбке, он может различить, слыша вдобавок красивый тихий смех. — Ты дурак, Чон Хосок. Моя жизнь стала такой невероятной после появления тебя, она наполнилась настоящими и самыми яркими красками, понимаешь? — всхлипывает Юнги, закусывая пересохшую нижнюю губу. — Все, что было между нами: тепло, нежность, холод и грубость, боль, любовь, — это слово он произносит с каким-то смущением в голосе, — все это создало то, что есть между нами — наш собственный дивный мир. И я, господин Чон, так сильно Вас люблю, — сквозь смех и слезы он пытается рассмотреть прекрасное лицо напротив, а когда это не выходит, он лишь делает рывок, повисает на шее тут же прижимающего его к себе Хосока, сливаясь губами в сухом, поначалу прохладном, а затем соленом от слез поцелуе. И этот поцелуй не сравнится с теми, что были ранее. От этого веет началом чего-то большого, долгого, дивного, как тот самый мир, о котором только что говорил Юнги. Этот поцелуй как пробитие плотины, за которой был целый океан, впитывающийся в сухую землю, наполняющую приятно холодной водой, расплескивающейся в разные стороны, пенящейся и смывающей всю боль. Этот поцелуй как фейерверки в зимнюю ночь, сочетающиеся с белоснежными хлопьями, падающими на розовые щеки, сразу же тающие. Внутри них взрываются эти огни, заполняя черную пустоту красками и ослепляющим светом. Две души, которые спасли друг друга, помогли обрести эти самые фейерверки, что согревают своим огнем и латают дыры в их сердцах. Они топят в тепле и уюте, будто говорят, что принадлежат теперь только друг другу. Будто все принципы и никчемные правила летят прямо с крыши этого здания. Потому что все это бессмысленно, все это проигрывает перед их чувствами. — Идем, — на мгновение отстраняется от Хосока, беря его за руку. Но мужчина идти не торопится, когда понимает, что мальчик хочет подвести его к краю. — Доверься мне. По правде, Чон ничего решать сейчас не хочет, сопротивляться тоже нет сил, потому он просто позволяет медленно вести себя к перегородке крыши, в которую Юнги упирается животом, а альфа остается позади. Омега кладет любимые руки себе на грудь и позволяет мужчине обнять себя. Отсюда виден не весь город, конечно, здание высотой всего в три этажа, но красота зимнего мегаполиса, усыпанного фонарями, огнями небоскребов, льющимся светом из окон, не перестает восхищать. Машины все еще продолжают гудеть своими сигналами, стоя в пробках и на светофорах. Люди так же громко общаются между собой, иногда звонко посмеиваясь, проходя по узким тротуарам внизу. — Ты весь дрожишь, — с грустью замечает омега, спиной приклеиваясь к груди Хосока. — Если тебе так сильно страшно, то давай уйдем. Я не хотел тебя мучить, думал, что встреча со своими страхами поможет тебе их победить, — он разворачивается в кольце чужих рук, желая взглянуть на мужчину. — Здесь очень красиво, — и Юнги отчего-то вдруг смеется, потому что Чон говорит это с холодным потом на лице, искоса поглядывая на виднеющийся за омегой город, пытаясь сделать вид, будто ему совсем не страшно. Мин лишь глядит на него несколько секунд, а потом снова прикасается к напряженному лицу, привстает на носки и соединяет их губы. Хосок отвечает ему охотно, будто только этот поцелуй его сейчас и успокаивает, забирая страхи, боль и слезы, высыхающие в уголках глаз. В нем нежность медленно перетекает в страсть, какое-то желание быть ближе, чем они физически могут, дольше находиться в контакте, чувствовать друг друга глубже, когда руки Хосока начинают скользить с плеч в ответ на то, как ладони Юнги пробираются под пальто мужчины, сжимая чужую грудь, прячущуюся под рубашкой. Дыхание у обоих заметно учащается, к языкам начинают добавляться зубы, покусывающие губы друг друга, отчего омега начинает постанывать. Движение рук начинает меняться с плавных на какие-то хаотичные и ускоренные, и в конечном счете сильные ладони альфы резко сжимают ягодицы Мина, который вздрагивает, но не отстраняется, а наоборот — ближе к любимому прижимается, оглаживая чужой пресс. — Будь моим, — шепчет Хосок, соскальзывая губами на подбородок задыхающегося Юнги, у которого в глазах пелена желания прослеживается. — Я и так твой, — неожиданно стонет парень, когда губы любимого присасываются к жиле на шее. Юнги чувствует легкий холодок, пробирающийся к плечам, когда замок начинает все сильнее и сильнее расстегиваться, отчего куртка открывает тело мальчика. — Но учти, — резко толкает от себя Чона, тут же хмурясь, приходя в себя, — снова предашь — и я навсегда исчезну из твоей жизни, — грозит пальцем, смотря на альфу со всей серьезностью. — Клянусь, — отвечает без намека на улыбку, в подтверждение кивая, снова целуя омегу в щеку, когда тот позволяет. — Тебе пора в кроватку, — шепчет прямо на ухо, опаляя его горячим дыханием. — Только если в твою, — мурлычет Мин, слыша хриплый смех, выбивающий его из нужного настроя. — Нет, бабл гам, в свою. Моему мальчику нужно хорошо выспаться, завтра ведь снова репетиции, — растягивает губы в издевательской улыбке, слыша забавное рычание омеги, который со всего размаху бьет его по твердой груди, отталкивая от себя, направляясь к лестнице. — Ты испортил момент, ясно?! — кричит, поворачиваясь лицом, продолжая идти спиной. — Какой я бесстыдник, — театрально вздыхает Хосок, просовывает руки в карманы своего пальто, расслабленно идя за омегой. А Юнги вот вообще не думает о том, что сегодня между ними ничего не будет. Этот вечер изначально не такую цель имел. Омега лишь хотел растормошить мужчину, напомнить, каково это — делать безумные поступки, которые люди делают в свои подростковые и юношеские годы, попытаться забрать у альфы все страхи прошлого. И когда парень видит эту спокойную походку довольного, как объевшийся кот, любимого — счастье и тепло где-то глубоко внутри начинает разливаться. Всех целей на этот вечер он достиг, но, самое главное, теперь они с господином Чоном не друзья, теперь они не ходят на «не свидания». Потому что теперь они говорят друг другу «люблю», целуются и клянутся в вечной верности.

🦢🦢🦢

Дом погрузился в тишину. Но не ту, что давит, доставляет неприятные, холодные и дискомфортные чувства. Напротив, в семье младших Кимов неожиданный покой и уют наступает. Или же его можно назвать периодом отдыха: от работы, от проблем, от боли и скорби, которая еще не скоро их отпустит. Сокджин и Тэхен сейчас в том состоянии, когда им хочется немного побыть наедине с семьей, не вертеться, не бежать по вечным, не заканчивающимся делам, а просто вот так сесть на просторный диван в гостиной напротив камина и обнимать любимого, зализывая раны друг друга. Они сейчас как те самые хищники, пришедшие с охоты, на которой произошел бой не на жизнь, а на смерть, из которого они чудом вышли живыми, но полностью опустошенными, уставшими, израненными до глубоких кровавых трещин в своей душе. Тэхен находит спасение, лежа на бедрах мужа, который все водит мягкими подушечками пальцев то по лицу омеги, то по плечу, открытому из-за спавшего края просторной домашней рубашки. Он все не может перестать тихонько посапывать, прикрыв глаза. Не спит, лишь дает возможность телу, лицу, мыслям и чувствам отдохнуть, пока Сокджин так заботливо и трепетно обращается с ним. Сам же альфа находит отдых в созерцании того, как его сын, сидя на полу посреди теплого белоснежного ковра с длинным мягким ворсом, что-то там то ли рисует, то ли раскрашивает на маленьком передвижном столике. Мальчик так увлечен, что-то бубнит себе под нос, что-то рассказывая рядом сидящему Чимину, который все не перестает гладить Кибома по плечу, голове, взъерошивая волосы. Он иногда подает карандаши ребенку, что-то комментирует, показывая на рисунок. И в этом успокоение Сокджина. На сердце становится чуть легче, когда он видит, что его семья в порядке, в безопасности, в тепле, уюте, ни в чем не нуждается. Именно его семья и их улыбки на лицах дают ему объяснение того, зачем он днями и ночами пропадает на работе, в своих кабинетах. Кто-то скажет, что деньги в жизни не главное, но мужчина с этим не согласится. Они не главное для него самого, но именно с помощью них он может создать для своих родных мир, в котором они не беспокоятся о базовом выживании. Настоящего счастья, радости и гармонии в душе, может, они и не принесут, за это все же отвечают чаще всего сами люди, но, по крайней мере, семья Сокджина может позволить себе не думать о работе и заработке, как о чем-то очень необходимом. Правда, в последнее время мужчина стал чаще задумываться о том, сможет ли он все это удержать для любимых. Сможет ли вытянуть ту империю, которую оставил после себя отец. Вроде Сокджин все умеет, знает, как должно быть, как надо, но, когда за спиной резко исчезает опора и он остается плыть в этом океане в одиночку, становится куда страшнее, и резко все забывается, будто он этим не занимался еще с подросткового возраста. Ему всегда уверенности придавал отец. Знаете, как бывает: думаем, что в таком состоянии и ощущении себя в этом мире мы будем вечность находиться. А потом бывает так, что, оказывается, приходится учиться заново чувствовать этот мир, заново учиться жить в нем. Вот Сокджину и предстоит заново научиться быть в мире, где у него нет опоры, но он станет этой опорой, как был его отец, для своего сына, для брата и мужа. — В академии уже сменился владелец, но его все еще никто не видел. Слышал, он же станет новым директором. Кана увольняют, — негромко говорит Джин, перебирая мягкие волосы своего супруга, продолжая глядеть на Кибома и Чимина, который теперь обращает на него внимание, поворачивая голову. — Хоть какая-то приятная новость, — усмехается Пак, не полностью ложась на свой локоть, когда ноги затекают в сидячем положении. — Во всей этой ситуации нет ничего приятного, Чимин, — хрипло отзывается Тэхен, продолжая лежать с закрытыми глазами. В последнее время он довольно раздражителен, Джин даже предлагал ему вернуться к приему препаратов, но тот лишь попросил не трогать его с этой темой. — Я пытаюсь мыслить позитивно, — явно задетый омега возвращает свое внимание только мальчику, убирая улыбку со своего лица. — Почему все еще неизвестно, кто купил академию? — обращается уже к Джину. — Потому что папа увез все документы с собой, сказал, отец запретил давать мне их в руки и показывать. Боялся, что я могу опротестовать сделку. Я бы так и сделал, — устало хмыкает мужчина, убирая руки от своего омеги, когда тот порывается встать. — Как он там? Не скучает? — с явной заботой в голосе интересуется Чимин. — Нет, идея заполнить особняк у озера работниками оказалась хорошей. Говорит, если бы не его жужжащий над ухом домработник, он бы уже затосковал, — Джин прослеживает за тем, как Тэхен выгибает спину, хрустя позвоночником, и с дивана перемещается на пол, подползая к Чимину, без слов пристраиваясь к нему позади, обнимая за плечо, тыкаясь носом в щеку. А Пак и не против, охотно отвечает на извиняющиеся ласки брата. — Пусть почаще звонит нам, — вздыхает Чимин, стягивая со своего плеча руку друга, перемещая ее на свой торс, как бы кутаясь в его объятиях. — А что касается академии, так я не вижу большой проблемы. Отец ведь сказал, что она начала приносить убытки семье, думаю, лучшим решением было избавиться от нее, тем более заплатили за нее прилично, — документы никто из них не видел, но счет Сокджин получил сразу после того, как Чжисоп скончался. — Проблема в том, что если там меняется не только владелец, но и директор, это грозит сменой системы работы, — спокойнее, чем ранее, объясняет Тэхен, продолжая зарываться носом в шею омеги, таким способом пытаясь согреться. — Я не думаю, что система поменяется глобально, — Пак берет один из карандашей, когда замечает, что Кибом его ищет, и протягивает ребенку, продолжая глядеть на то, как он рисует яркие картинки. — Если обучение станет хуже, мы будем вынуждены забрать Кибома и отправить его учиться в Англию, Францию или Италию, — вмешивается Сокджин, разваливаясь на диване более свободно, наблюдая за тем, как омеги жмутся друг к другу будто какие-то неразлучные близняшки. — Для него это даже будет лучше, — пожимает плечом Чимин, вставая с локтя, когда становится уже слишком тяжело себя держать. Омега садится в позу лотоса вместе с сидящим за ним Тэхеном, откидываясь на грудь друга, пока тот всеми конечностями его обнимает. — А что ты будешь делать? — обеспокоенно спрашивает Тэхен, покачиваясь с братом, словно с ребенком. — А что я? Продолжу работать, как и всегда, — негодует омега. — Если новый владелец захочет нанять новый штат преподавателей, а вас уволить, я не смогу тебе помочь, — напоминает Сокджин. — Может, я открою свою школу, — и улыбается, когда замечает удивление на лице старшего брата. — На моем счету достаточно средств, я даже у вас просить не стану. — Это слишком тяжело для тебя одного, — недовольно тянет Тэхен, плотнее соединяя свои руки, чтобы сильнее прижать к себе Чимина. — Думаю, самое время. В любом случае я со всеми могу найти общий язык, и с новым директором полажу, — по-доброму улыбается омега, снова веря только в лучшее. — Ну, с Каном ты так и не поладил, — усмехается на ухо брату Тэхен. — С ним никто поладить не смог, — бурчит Пак. Да, с Каном было тяжело, учитывая, что он постоянно пытался домогаться Чимина, а когда каждый раз получал отказ, злился и нарочно пакостил омеге. — Скоро вечер спонсоров, — вспоминает Сокджин. — Слышал, там и представят нового владельца. Кимы погружаются в какие-то свои думы, хмуря лбы. Не нравится им все это, они как будто чувствуют, что что-то плохое грядет. Знают ведь, что смена руководства не бывает безболезненной для окружающих. И они даже завидуют Чимину, который невероятно спокоен от всех этих новостей. Возможно, он и правда уже не так горит желанием оставаться в академии. Ему бы только довести Чонгука и всю его группу до выпуска, а там уже он сможет выдохнуть. Конечно, если его уволят, это будет очень больно и неприятно. Все же он проработал около десяти лет на это учебное заведение, столько сил потратил, всю душу вложил и хотел бы оставаться тут как можно дольше. Хотел бы, возможно, когда-нибудь все же выпустить и Кибома тоже или проследить за его обучением у других преподавателей. Но он не чувствует какой-то угрозы. Ему кажется, что все будет в порядке и братья лишь надумывают всякие глупости себе. Хуже директора Кана уже точно не будет — Чимин в этом уверен. Кто знает, может, с этим директором он даже сможет подружиться. Ведь это такой шанс выпадает зарекомендовать себя и попробовать получить должность балетмейстера, к которой омега, после этого года работы со спектаклем, захотел стремиться активнее, чем раньше.

🦢🦢🦢

По большому зрительскому залу разносится торжественная мелодия рояля, отскакивающая от стен, резных фигур на балконах театра, кристаллов и металла величественной громоздкой люстры, висящей высоко под потолком. И если бы кто-то зашел сюда в первый раз, то высока вероятность, что его сердце бы навсегда было отдано балету и классической музыке, тем красивым альфам и омегам, плывущим в танце, словно самые настоящие лебеди. Гость бы никогда не захотел отсюда уходить, выл бы и скучал по той красоте, что здесь создается. Вот только если посидеть тут полчаса, час, два, три мучительно долгих часа, которые пролетают для студентов незаметно, гость бы уже, наверное, возненавидел все это. Дело в том, что сейчас идет репетиция главного спектакля, и не то чтобы она проходит гладко, без надоедающих остановок звонким голосом молодого преподавателя. Как раз напротив, примерно каждые пять минут классическую мелодию перебивает громкий и такой недовольный голос Пак Чимина, заставляющий вернуться на ранние позиции и повторить дорожку заново. И заново, и заново, а потом вновь и вновь, пока тошнить не начнет. Нет, конечно же, омега не стремится измучить своих студентов, он делает это не потому, что ему нравится издеваться. Совершенно неверно. Ему важно лишь одно — идеальность исполнения, потому они будут повторять до посинения один и тот же момент, пока до танцоров не дойдет, пока они не учтут все замечания своего учителя. Но самое главное пока расслабленно сидящий в зрительском кресле первого ряда месье Легран не сделает долгожданный кивок, который будет значить, что он доволен и детьми, и своим бывшим учеником. Но кивка пока не было, а значит, репетиция и мучительные повторения продолжаются. Всего две недели осталось до главного вечера, к которому они готовились целый год. Две недели до момента, когда Юнги, Чонгук и десятки студентов из их группы наконец засияют под светом софитов большой сцены, которая стала им уже родной. Две недели, и кто-то из них станет звездой в тот же миг, а кому-то придется славы добиваться через продолжающийся путь пота, слез и крови. Но даже те, кто станет новыми звездами мира балета, встанут на сложный и тернистый путь. Он никогда не заканчивается, пока танцор здесь находится. Даже Пак Чимин, который много лет не танцует, все еще стоит на этом пути. Не в роли танцора, но в роли преподавателя, а у них тоже есть свои проблемы и трудности. Они есть у всех. — Хорошо, давайте на сегодня закончим, — громко заявляет Чимин, когда Чонгук и остальные студенты опускают своих партнеров на пол сцены после поддержки. — Соберитесь все, мне нужно сделать пару объявлений, — он, опираясь о тумбу у края сцены, тянется к бутылке воды, чтобы смочить горло, пока выпускники приводят себя в порядок и медленно стекаются в одну большую толпу посреди сцены. Омега задирает край рукава, чтобы сверить время на циферблате часов с тоненьким ремешком. — До конца этой недели, — громким голосом начинает мужчина, поднимая голову на внимательно смотрящих студентов, — я составлю расписание индивидуальных репетиций для ваших экзаменационных соло номеров. Группа Готье Леруа, ваш преподаватель также предоставит вам расписание для просмотра ваших выступлений. В следующую пятницу у вас письменные экзамены по предметам, в субботу вы просматриваетесь с соло номерами перед экзаменационной комиссией, а в воскресенье у нас премьера «Лебединого озера». И я всех вас прошу, если кто-то все еще это не сделал, — он осматривает толпу суровым, хищническим взглядом, — соберитесь, будьте серьезнее, сделайте последний рывок, сдайте все экзамены, а потом делайте что вздумается, — устало вздыхает Чимин, чувствуя, как многие за этот год устали и жаждут уже поскорее окончить академию. Затем омега ставит бутылку, что держал все это время в руках, обратно на тумбу и тянется к своей трости. — Месье, Вам есть что добавить? — заметно смягчается мужчина, обращаясь к Леграну. — Я лишь присоединюсь к твоим словам. Помните, что это все, — он лениво поднимает одну руку с подлокотника своего кресла, очерчивая зал пальцем, — нужно не только нам. В первую очередь вы работаете на свое будущее. Если вам оно не нужно, пожалуйста, можете даже не приходить на премьеру, но учтите, что для академии вы станете никем и весь ваш многомесячный труд пойдет насмарку, — вот так безапелляционно и жестоко заявляет Оливье Легран, чтобы достучаться своими словами до молодых голов. — Сегодня вы все поработали хорошо и можете со спокойной душой идти отдыхать, как только ваш преподаватель даст на это разрешение, — пожилой омега смотрит на часы — время близится к девяти вечера — и кивает Чимину, передавая слово. — Пойдете, как только я сделаю еще одно объявление, — усмехается мужчина. Он и сам уже устал: весь день на ногах, проводит репетиции, почти ничего не ел. Пак опирается на трость и идет к центру сцены, чтобы все его хорошо видели и слышали. — Надеюсь, у вас нет никаких планов на это воскресенье, потому что, если они все же есть, вам придется их отменить, — он слышит возмущенное перешептывание. — Мы проводим вечер спонсоров, на котором представим наших премьеров, — показывает ладонью на Юнги, Чонгука и Ноэля, — а также объявим имя нового директора и по совместительству владельца академии, — и по залу проносятся уже более громкие разговоры с неподдельным удивлением на лицах студентов. — Тишина! — громко просит омега, трижды стуча своей тростью о прочный пол сцены. — Я понимаю ваше негодование, но, поверьте, все вы успеете окончить академию до того, как новый директор начнет наводить тут свои порядки, — хмыкает мужчина. — А что насчет стоимости обучения? — смело интересуется кто-то из студентов. — Она будет повышаться? У меня здесь еще младший брат учится, — молодого парня поддерживают повторяющимся «да», обозначающим, что, видимо, у многих тут учатся их братья, другие родственники или друзья, за которых они переживают. — Этого я точно не знаю, но могу предположить, что цена останется неизменной. Пожалуйста, не переживайте пока что об этом, — смягчается Чимин, ладонью показывая студентам, чтобы не сильно расходились в своих возмущениях. — Думаю, об академии будут хорошо заботиться, и новый владелец будет делать все на благо детей. Я слышал, что у него уже был опыт владения балетной школой, — вздыхает Пак, которому и правда хочется верить только в лучшее. — А теперь вы можете быть свободны. Отдыхайте, — коротко кланяется студентам, отпуская их наконец.

🦢🦢🦢

Наверное, единственный из группы, кто не был удивлен вечеру спонсоров, — это Юнги, потому что он уже знал заранее о нем. Все дело в том, что буквально за несколько часов до объявления Чимина омега получил сообщение от любимого мужчины, который так мило и не без стеснения пригласил его пойти парой. К тому же Хосок и есть официальный спонсор юноши, потому это было бы вполне логичным поступком. По крайней мере, так себя успокаивал танцор, потому что ему все еще так неловко признавать, что он вроде как встречается с господином Чоном. Это звучит в его голове слишком нелепо и в какой-то степени неправильно, он пока не привык. Правда, Хосок будто сам догадывается о мыслях парня, поэтому мало того, что Юнги сильно раньше забирает водитель из академии, так он его еще везет в салон, естественно только с согласия танцора — так распорядился господин Чон, который знает, какой его любимый вредный и непослушный. Но Мин показывать характер не стал, позволил привести свои волосы снова в порядок, уложить их, нанести легкий макияж без каких-либо кукольных оттенков, лишь подчеркивание его естественной красоты. А затем омегу повезли в пентхаус Хосока, посадили на диван, принесли кучу лимонадов, сладостей и закусок, к которым он, конечно же, не притронулся, потому что, иначе, врач, мистер Пак и Легран его просто придушат, посмей он поправиться прямо перед спектаклем, к которому уже давно готовы все костюмы под его размер. К омеге тогда вышли какие-то люди, представились стилистами и начали предлагать ему на выбор миллион нарядов, от которых его в дрожь бросало. Он не понимал, почему не может пойти в привычной для себя простой рубашке и черных джинсах, как все нормальные одногруппники. Позвонил Хосоку и просил перестать над ним так издеваться, прогнать всех этих людей. Альфа, правда, лишь посмеялся, а через полчаса был уже в пентхаусе, объясняя мальчику, что нужно быть самым красивым, учитывая, что на вечере ему будет уделено очень много внимания. В итоге примерно к шести часам вечера Юнги стоял посреди просторной квартиры с видом на весь город, мялся на месте, не знал, куда себя деть, пока вокруг него кружили стилисты и визажисты, поправляющие макияж, волосы и одежду. Мальчик выбрал для себя жемчужного цвета шелковую блузку с длинными лентами на рукавах и глубоким вырезом на груди, открывающим его острые ключицы. Бедра обтянули в черные брюки, а на ногах блестели темные ботинки на подошве, нарушающие этот образ прекрасного принца. Они были его маленькой шалостью, от которой он не был намерен отказываться, — уж слишком его не прельщает, когда он выглядит как кукла с обложек. Потому получился такой принц с шоколадными, завитыми у корней волосами, нежным, граничащим с сексуальностью верхом и резкий перекос в взбалмошность и непослушание в виде зашнурованных высоких ботинок. — Необычно видеть тебя таким. Твоя красота с каждым днем расцветает все сильнее и сильнее, — Юнги аж вздрагивает от хриплого голоса мужчины, не заметив, когда он оказался в проходе между своей спальней и до этого момента тихой гостиной. — Можно меня отпустить уже? — хнычет совсем как ребенок, не смея двинуться, пока трудолюбивые пчелки кружат возле него. Он вдруг чихает, когда один из визажистов припудривает его нос толстой мягкой кистью. А Хосок лишь пытается подавить смех и подходит к парню, стуча каблуками своих начищенных туфель, держа какую-то тонкую квадратную коробочку. — Вы закончили, — его голос такой стальной. Кажется, он никогда так не разговаривал с Юнги, как со своими подчиненными. Работники лишь коротко кланяются и бегут по коридору в сторону комнаты, где лежат все их вещи и рабочие инструменты, оставляя мужчин наедине. — Что это? — тут же разворачивается к Чону, небрежно показывая пальцем на коробку в чужих руках. Хосок лишь аккуратно берет мальчика за запястье и неспешно ведет к журнальному столику возле диванов. Он кладет на него темную коробку, поднимая верхнюю часть. — Думаю, тебе бы пошло, — вытаскивает из бархатной ткани тоненькое ожерелье, больше напоминающее чокер, и поднимает его перед лицом омеги. — Купить меня решил? — хмыкает юноша, вытягивая шею, позволяя мужчине обойти его и надеть серебряный чокер с маленькими изумрудами в виде капель. Юнги вздрагивает от холода, а затем съеживается, когда Хосок, застегнув украшение, опускает свои руки ему на плечи и оставляет долгий и такой горячий поцелуй на выпирающих жилах. — Это называется по-другому, — шепчет он в самую шею, ведя по коже губами. — Радовать любимого человека, — замечает, как у парня тут же вспыхивают щеки розовым оттенком, который не скрывается даже под тонким слоем пудры. Но Хосок мальчика не спешит отпускать, снова обходит его и наклоняется к коробочке, доставая оттуда серебряные серьги с изумрудами в виде капель, аккуратно продевая их через проколотые мочки ушей юноши. Затем не обходится без нежного, медленного поцелуя, в котором альфа смакует красивые губы, вспоминая, какие они на вкус, сжимая между собственными. — Перестань, — легонько и явно нехотя отталкивает от себя мужчину. — Ты сожрешь весь мой блеск на губах такими темпами, — и улыбается, когда Хосок заливисто смеется. К зданию академии они приезжают почти к семи вечера, замечая, как студенты, некоторые родители и спонсоры учебного заведения стекаются к главному входу. На парковке так много машин, что даже не всем хватает места, потому некоторые оставляют их у бордюров. Вся академия загорается настенной подсветкой, свет горит чуть ли ни во всех помещениях, проливаясь своим огнем на белоснежные дорожки, ведущие к зданию. Баннеры с обложкой предстоящего спектакля переливаются в маленьких софитах, усыпанных вокруг рам. Повсюду стоит гул переговаривающихся гостей, плывущих к величественным деревянным дверям академии, которые помогают открывать для них следящие за приглашениями билетеры. Юнги сначала порывается открыть дверь со своей стороны, чтобы покинуть машину, когда Хосок берет его за руку, отрицательно машет головой, дожидаясь, когда водитель выпустит его. И когда альфа оказывается снаружи, он очередным, привычным для него, небрежным жестом прогоняет водителя от двери мальчика, предпочитая сделать все самостоятельно. Парень чувствует себя героем зимней сказки, когда Чон в таком дорогом и теплом пальто протягивает ему свою обтянутую в перчатку руку, сопровождает его до главного входа, застеленного тонким слоем снежной пыли на расчищенных дорожках. На самого Юнги тоже накинуто толстое пальто молочного цвета, завязанное ремешком на талии, дополняя его светлый образ. Он чувствует себя вполне комфортно, но немного странновато. Не привык он так выглядеть, быть рядом с таким мужчиной, что теперь не просто его спонсор и богатый дядя, которого юноша сопровождал на подобные вечера. Теперь именно Юнги сопровождают. Да и еще кто? Сам Чон Хосок, глава машинной корпорации, миллионер. И можно было бы назвать его завидным холостяком, но Мин бы ехидно поправил, сказав, что холостяк занят теперь им самим. Юнги вдруг останавливается на полпути, когда его голова поднимается и глядит на висящие баннеры в рамах, красующиеся высоко над дверью в академию. На них изображен он сам. С одной стороны его лицо покрыто белой, специальной для артистов пудрой, глаза подведены тонкими черными линиями, уходящими к вискам, а на голове — половина тиары из светлого металла с прозрачными кристалликами. С другой стороны его глаза жирно намазаны черными тенями и карандашом, перекрывая естественный вид его лица. На голове у этой половины тоже тиара, но уже черная, с шипами и большими темными камнями. Немного позади Белого лебедя стоит Ноэль, играющий в спектакле Злого гения, с высокой черной короной, костюмом и плащом, укутывающим его плечи, который целует светлое создание в самую шею, хитро смотря на зрителя. А за Черным лебедем находится Чонгук, играющий принца, на котором белоснежная шуба с гербами выдуманного королевства из этой истории, а под верхней одеждой скрывается тонкая блузка. На голове у альфы тиара, похожая на ту, что у Белого лебедя. Но в отличие от Злого гения, принц целует руку Черного лебедя так трепетно и нежно, словно до беспамятства влюбившийся в темное создание, что притворяется тем самым Белым лебедем. — Так странно, — задумчиво тянет Юнги, который помнит, как в начале недели они проводили короткую фотосессию для обложек на буклетах и баннерах. — Что именно? — не понимает Хосок, прослеживая за взглядом юноши, поднимая голову к той самой обложке. — Видеть свое лицо в таком большом формате и знать, что все на меня смотрят. — Тебе напомнить, как ты лежал подо мной полуголым, и это видел весь город на баннерах с рекламой моей машины? — усмехается мужчина, получая ладонью по плечу. Хосок лишь успокаивающе целует омегу в щеку и, придерживая за руку, помогает подняться по ступеням академии.

🦢🦢🦢

Чимин стоит у ростового зеркала в своей спальне, поправляя заправленную в строгие черные брюки такую же черную шифоновую блузку. Часть ладоней закрывают длинные рукава полупрозрачной накидки, а с шеи, вдоль груди, струятся шелковые ленты, завязанные в подобии чокера. Его золотистые длинные локоны, как он обычно и любит делать, уложены на один бок и заправлены за ухо со второй стороны. Лицо дивное, с макияжем, сочетающим в себе нежность и зрелую сексуальность. Мужчина не использует слишком много тональных и корректирующих средств, чтобы кожа не выглядела ненатурально, предпочитая легкие крема и тонкие слои макияжа. Сегодня он решил отказаться от привычной подводки, которой рисует обычно тоненькие и едва заметные стрелки. На этот раз он нарисовал точно такие же, но растушеванными тенями, отчего глаза смотрятся довольно естественно, кажется, будто так они по-настоящему выглядят. Но вот на губы был сделан основной акцент. Чимин выбрал матовую помаду, приближенную к его природному цвету губ, отчего они выглядят более полными, чем всегда. Обычно он не пользуется такими средствами макияжа, предпочитая что-то очень легкое, не занимающее слишком много времени и не затмевающее его натуральную красоту, но сегодня такой вечер, хочется быть еще краше, не таким обыденным, как всегда. Правда, Чонгук, собирающийся в другой части квартиры, поспорил бы с ним по поводу этого вопроса: парень, напротив, всегда считает своего учителя каким-то внеземным существом, слепленным с любовью руками богов. Чимин выходит из спальни, прихватывая свой небольшой клатч-кошелек из искусственной кожи, в котором лишь кредитка да ключи от квартиры, и помещается он буквально в ладони. И его уверенная походка, сопровождаемая тростью, резко нарушается, когда он застывает посреди коридора, замечая в самом конце, у самого входа в квартиру, надевающего пиджак альфу. Чонгук, так же как и он, во всем черном, волосы с эффектом влажных волос, завитые по всей длине, спадающие на лицо. Парень увешен серебряными украшениями: свисающая длинная серьга на одном ухе и несколько небольших колец на другом, пальцы также стянуты металлом, а на запястье едва заметно под рукавом пиджака переливается тот самый браслет и часы, которые ему на день рождения подарил Чимин. — Господи, — Чимин не понимает, это он вслух так восхищенно выдохнул или Чонгук, который посмотрел на него и так же замер. Кажется, эти влюбленные никогда не перестанут восхищаться красотой друг друга, что аж каждый раз теряют дар речи и замирают в немом поклонении. — Ты очень красивый, Чонгук, — со скромной улыбкой признается омега, опуская голову, подходя ближе к юноше. — Мой самый красивый мужчина, — шепчет еще тише, поджимая губы, позволяя альфе пальцами аккуратно приподнять подбородок. — И это мне говорит человек, который затмевает собой Солнце, звезды, Луну и даже саму Венеру, — Чонгук наклоняется к лицу учителя, оставляя на нежно-персиковой щеке легкий поцелуй. — Чонгук-и, — на выдохе тянет мужчина, прикрывая глаза, наслаждаясь этими теплыми губами. — Я не знаю, возможно ли любить тебя еще сильнее, — по парню прям видно, что он сейчас лопнет от своей юношеской влюбленности. Он весь таким сразу перевозбужденным становится, не знает, как бы еще приласкать любимого, чтобы не испортить его внешний вид и не перегнуть с тактильностью, хотя Чимин никогда и не был против, после того как они стали парой. Ему только в радость. — Нам нужно уже выходить, — напоминает омега с нотками сожаления в голосе. Хотелось бы, конечно, провести еще один вечер только вместе, нежась в постели, разговаривая обо всем на свете, лаская друг друга и говоря самые нежные, смущающие обоих слова любви. Но Чимин лишь разворачивается к комоду и берет с него пару жемчужных сережек, продевая их в мочки своих ушей, заставляя болтаться на них. — Не могу от тебя оторваться, так бы и зацеловал всего, — Чонгук аккуратно опускает свои ладони на плечи мужчины, легонько поглаживая их большими пальцами, смотря на прекрасное лицо Чимина через отражение висящего над комодом зеркала. — Не переживай, наша постель будет ждать нас сегодня ночью, — как только он заканчивает с сережками, снова поворачивается к любимому, приподнимаясь на носочки, чтобы дотронуться до чужого уха своими пухлыми губами. — А в ней я буду весь в твоем распоряжении, — выдыхает прямо на ушную раковину, слыша тяжелый вздох юноши. — Ты говорил, что плохо играл Черного лебедя в свое время. У меня к тебе только один вопрос: ты точно мне не лгал? — чуть ли не воет Чонгук, закатывая глаза, хватая мужчину за плечи, отодвигая от себя только для того, чтобы взглянуть в его лицо. — Потому что соблазнять ты умеешь точно так же хорошо, как быть ангелом, — хмыкает альфа, улыбаясь этому звонкому смеху своего любимого человека. — Перестань, я в этом профан, — отмахивается Чимин и подходит к гардеробу, чтобы достать свою шубу из искусственного меха, которую, конечно же, ему не позволяют самостоятельно надеть, снова помогая. — Мы сегодня оба в черном, — вдруг подмечает Пак, пока смотрит на Чонгука, облаченного в полностью черный костюм, заботливо застегивающего его верхнюю одежду. И ведь правда, они будто решили примерить на себя образ Черного лебедя и Злого гения, источая энергетику этих персонажей не только через одежду. Хотя по факту являются именно Белым лебедем и принцем. Такие же нежные, чувственные, аккуратные друг с другом, до беспамятства любящие самыми светлыми и чистыми чувствами.

🦢🦢🦢

Чонгук всю дорогу не мог перестать плакаться только из-за одного: Чимин не разрешал зайти им вместе в академию. Не как учитель и ученик, а именно как пара. Альфа все не мог понять, в чем же проблема, если до конца его учебы в этом заведении осталась какая-то неделя. Пак же был против только из-за одного — юноша не сдал еще экзамены, а учитель как раз сидит в комиссии. И узнай кто-то об их отношениях, то их ждал бы один из исходов: либо Чонгука отстранили бы от сдачи экзаменов, либо Чимина выгнали бы из комиссии. Ни то, ни другое допускать категорически нельзя — особенно сейчас, когда остается всего лишь неделя. Потому альфа оставляет свою машину с той стороны академии, где меньше всего людей, помогает выйти любимому, доводит его за локоть до главного входа, а затем они расходятся, когда Чимина забирают в свои руки супруги Ким. И омега очень старается не засмеяться, пока сдает свою шубу в гардероб, смотря на невдалеке стоящего Чонгука, который так и глядит на него по-детски ревностным и обиженным взглядом. Его мальчик такой прелестный: никогда открыто не проявляет собственнические наклонности, никогда не высказывается так, что это могло бы раздражать Чимина. Учитель вообще чувствует себя в комфорте и гармонии, когда рядом такой человек, который не устраивает ему скандалов, не обижается по-настоящему из-за всякой ерунды. У Пака и так сердце слабое, возраст уже не тот, чтобы любить все эти эмоциональные качели, потому Чонгук для него самый лучший партнер из всех, что у него когда-либо были. От него домом и семьей веет. Но Чимину очень быстро приходится переключить свое внимание, когда его и братьев начинают окружать какие-то высокопоставленные люди: бизнесмены, чиновники, знаменитости. Кажется, будто Сокджина знает весь город. Оно и неудивительно, ведь многие из гостей посещали клиники семейства Ким, лично были знакомы с отцом альфы. Правда, Паку это ни о чем не говорит, оттого он очень быстро начинает скучать, стоя рядом с Тэхеном, который тоже вовлечен в светский разговор. Чимину приходится лишь тихонько стоять рядом с семьей и потягивать сладкое, слабоалкогольное шампанское, кивая и улыбаясь, когда собеседники вокруг начинают смеяться. Ему бы очень хотелось сейчас к Чонгуку или хотя бы к месье Леграну, который пока, как и многие остальные гости, не явился на вечер, потому все приглашенные разбились на небольшие группки, обсуждая какие-то слишком неинтересные и сложные для омеги темы, ожидая остальных. И пока Чимин делает вид, что внимательно слушает знакомых и партнеров своих братьев, его глаза то и дело плывут по собравшимся сегодня гостям, рассматривая их наряды, замечая своих учеников. Его вдруг одолевает чувство гордости. Все студенты стали такими красивыми, взрослыми, готовыми выпорхнуть из этого гнезда балетной академии. Учитель помнит их еще крошками, которым было лет по четырнадцать, когда он получил их класс. Они были такими маленькими для него, несмышлеными, прям как гадкие утята, которые стали самыми настоящими белыми лебедями, с сильными шеями, величественными крыльями, выпирающей гордой грудью, с высоко задранными подбородками, прекрасной осанкой благородных животных. И Чимин даже бы позавидовал им, он не смог достичь такого же развития в своем теле и карьере, но он лишь рад за своих детей, восхищен ими и счастлив от мысли, что это все — его работа тоже, он ведь тоже вложил кучу времени и собственных сил в них, в них его сердце и отражение души. Он столько любви им дал, но ни об одной капле собственных чувств никогда не жалел. То, что он видит в студентах — самая большая награда за его труды. Чимин замечает не только студентов, но и окружающий интерьер. Здесь он бывает каждый день по несколько раз. Холл их академии, в котором они часто устраивают подобного рода мероприятия, всегда очень величественно выглядит, но сегодня омега вдруг начал обращать внимание на детали. На резную лестницу с мраморными ступенями, тянущуюся к самому верху, с балкончиком, который выходит как раз на этот самый холл. Ель после праздников убрали, отчего стало больше места, — на ее месте теперь столы с закусками стоят, но вот украшения на лестнице и колоннах все еще висят, создавая чувство настоящей зимней сказки, из которой так не хочется никуда уходить. Пусть академия и попала в кризисное состояние, которое, конечно, ни дети, ни работники пока что не почувствовали — это лишь информация, которая болтается только на верхах, в администрации, но само здание, несмотря на его старинность, выглядит ухоженным, со свежей реставрацией, с красивыми колоннами, фигурами, лестницами и, самое главное, с той самой громадной люстрой под потолком, от которой и идет весь основной свет. — Я пройдусь, — аккуратно беря Тэхена за локоть, он тянет его ближе к себе, тихонько предупреждая на ухо, получая от брата удовлетворительный кивок. По правде, ему надоело слушать, как каждый второй бизнесмен хвастается своими достижениями, обсуждает какие-то скользкие темы, предлагая странные авантюры его братьям. Конечно, Кимы сами разберутся, что им делать, Чимин в это лезть не намерен, но и слушать тоже нет никакого желания, особенно когда один из этих альф слишком вульгарно обнимает омегу, сопровождающего его, хватая его за интимные места по типу ягодиц прямо при всех. От таких людей Пака тошнит, но в то же время он понимает, почему братья еще не отшили подобных личностей — таков деловой мир и этикет в нем. И либо по велению судьбы, Вселенной, которая против расставаний этих влюбленных, либо просто это проделки Чонгука, что не может жить без своего мужчины, но они вновь сталкиваются чуть ли не лбами, гуляя в толпе. — Мистер Пак, Вы прекрасно сегодня выглядите, — сквозь улыбку и сдерживаемый смех льстит Чонгук. — Только сегодня? — усмехается Чимин, делая вид, будто они впервые сейчас встретились. — Мне не положено говорить прилюдно, какой ты каждую секунду своей жизни божественный, но знай, что я мечтаю об этом на весь мир прокричать, — наклоняется чуть ближе к лицу учителя, едва слышно говоря это, замечая, как с губ омеги не сходит улыбка, а щеки вновь розовеют. — Чонгук-и, прекрати меня смущать, — широко улыбается учитель, легонько шлепая парня по руке. Его взгляд как-то случайно цепляется за знакомый силуэт, а мозг пытается вспомнить, где он видел того юношу, стоящего за спиной Чона. — Александр! — вспоминает Чимин, обходит Чонгука, аккуратно прикасаясь к локтю англичанина, пугаясь тому, как тот дергается, оборачиваясь, смотря с явным страхом на мужчину. — Простите, если напугал Вас, — тут же извиняется омега. — Все в порядке, не ожидал Вас здесь встретить, — тихо отвечает мальчик, слабо улыбаясь Чимину и подошедшему к нему Чонгуку. — Ты помнишь Александра? — обращается он к своему ученику. — Конечно, Вы ведь играли Белого лебедя в театре Англии? — уточняет юноша, протягивая руку своему молодому коллеге по цеху для рукопожатия, на которое тот неохотно, но все же отвечает. — Все верно, — скромно говорит Александр, слабо кивая. — Вы были великолепны, — Чимин с явным восхищением в голосе дарит легкий комплимент танцору. — Какими судьбами Вы к нам? — Я приехал с… возлюбленным, — с ярко выраженной неуверенностью в голосе и будто нежеланием это говорить, произносит молодой омега. — Хотел бы попробовать поработать в ваших театрах. — Мы будем очень рады видеть Вас в театре при нашей академии, — искренне сияет улыбкой мистер Пак. — Простите, но мне нужно вернуться к своему спутнику, — признается Александр, в тот же миг затухая, как умирающая звезда на небе. Чимин и Чонгук лишь коротко кланяются ему, провожая взглядом, но в какой-то момент учитель ахает и хватается за руку своего альфы. — Господи, у него вся спина в шрамах, — едва слышно шепчет Пак, глядя на слабо просвечивающуюся под тонкой тканью рубашки спину повернувшегося и отдаляющегося мальчика. — Кто мог сотворить с ним такое? — мужчину аж в холодный пот бросает от увиденного. — Наверное, ему не повезло со строгими родителями, — предполагает Чонгук, второй ладонью обнимая замок из их рук. — Это бесчеловечно, — сокрушается Чимин, тяжело вздыхая, сочувствующе выгибая брови. — Нам тоже пора вернуться, скоро директор Кан выступит с объявлениями, — напоминает Чонгук, нехотя переводя тему. Они с юношей пробираются через толпу, занимая первые ряды, потому что знают, что сейчас их могут представить, как и явившегося на вечер месье Леграна вместе со вторым преподавателем месье Леруа. И в какой-то момент спокойная обстановка начинает сходить на нет, Чимин чувствует напряжение, замечая, что гостей стало явно больше, все они стекаются ближе к балкону лестницы, на котором омега замечает стоящего директора Кана, который еще пока занимает эту должность. Слышится звон стекла, по которому мужчина стучит маленькой ложечкой для привлечения внимания стихающих после разговоров гостей. Чимин оказывается стоящим среди своих студентов и преподавателей, а взгляд поднимается на директора, ожидая, как и все остальные, что же он скажет. — Я приветствую всех собравшихся дорогих гостей, — начинает громким голосом Кан, — мы благодарим вас за вклад в поддержание и развитие академии Квон, что позволяет давать нашим студентам только лучшее образование, — конечно, по факту лучшим не назовешь, но на приемлемом уровне. Кан что-то еще очень долго рассказывает про саму академию, исторические факты о здании, которые, кажется, мало кому на самом деле интересны. Долго и муторно хвалит всех учившихся ранее студентов, которые окончили это место и стали великими танцорами балета. Рассказывает об учителях, которые одни из первых здесь работали, говорит об их достижениях и великолепной работе. Затем переходит к уже более важным словам о том, как важен балет и его спонсирование, поддержание и прогрессирование. О том, как важно, чтобы каждый год сотни тысяч детей поступали на первые курсы академий всего мира, учились прилежно и становились новыми звездами. О том, как важно, чтобы каждый студент, а впоследствии уже сформировавшийся танцор, проносил дальше те истории, созданные веками ранее, рассказывал о них, показывал их на сценах театров. — Поэтому сегодня я бы хотел отметить наших самых выдающихся студентов и выпускников этого года. Группа месье Леруа, в которой обучались только альфы, достигла неимоверных успехов. Все дети отлично работали в течение всех этих лет обучения, — Кан делает паузу, когда гости расходятся в аплодисментах. — Прошу, месье Леруа, скажите пару слов о своих учениках, — гости снова аплодируют, пока Готье поднимается по лестнице, оказываясь через пару десятков секунд рядом с директором. Мужчина рассказывает о процессе обучения, о своих методиках, о причинах, почему он обучает только альф, ссылаясь на нежелание возиться со слабыми, как он считает, омегами, что не ускользает от внимания слушающих, — особенно от омег, по лицам которых читается полное недовольство сказанным. И если поначалу Готье говорит вполне серьезно, то затем его речь скатилась в какие-то неуместные шутки про своих студентов, напоминающие об их неудачах и стыдных моментах. И не то чтобы кто-то возмущен его речами, потому что спонсорам чаще всего плевать, как тут с детьми обращаются, главное для них, чтобы это не влияло на репутацию академии, а студенты оправдывали вложения. Некоторые родители танцоров унижают своих детей и похуже. Так что возмущены подобным только единицы. — А теперь слово предоставим нашему второму преподавателю — мистеру Паку, — после того как Готье заканчивает, директор Кан обращает внимание на Чимина, что глядит на эту лестницу перед ним и тяжело вздыхает. — Пожалуйста, поднимитесь ко мне, — ехидничает мужчина, стоящий на балконе. Но Пак на эти провокации не реагирует, потому что рядом тут же появляется Чонгук, которому сейчас абсолютно плевать, кто и что подумает. Он помогает своему любимому подняться, придерживая его за локоть, передавая на верхних ступенях месье Леруа, который придерживает омегу за руку и ведет к краю балкона. — Я буду краток, — не очень громко начинает Чимин, который, вообще-то, не привык выступать перед таким количеством людей. — Лишь хочу сказать всем нашим студентам, не только из моей группы, что вы все большие молодцы. Сейчас я смотрел на вас и испытывал такую гордость, — у омеги в уголках глаз скапливается ненужная влага, для которой сейчас совсем не время. — Вы столько лет проучились здесь, столько работали, столько взлетов и падений пережили, — Пак не замечает, как дотрагивается до своей груди, смотря вниз на лица улыбающихся ему студентов. — Я хочу сказать, что… — Что вы у нас трудолюбивы и невероятно талантливы, — перебивает его Кан, дергая за руку, пытаясь отвести за локоть от балкона и поскорей закончить речь коллеги. — Нет, талант совсем ни при чем, — хмурит лоб Чимин, отбирая свою руку из захвата чужих пальцев. — Все наши студенты усердно работали, чтобы стоять там, где они сейчас. Я хотел сказать, что люблю каждого из вас, — кланяется омега, теперь уж точно заканчивая, смиряя презрительным взглядом директора, который пытался все испортить. Лучше бы он так перебил Готье, что отпускал неприемлемые шутки в сторону детей. Но все это не важно, когда Чимин слышит, как ему аплодируют, словно он только что не просто озвучил свои мысли и чувства, а исполнил выдающуюся сложную роль в балетной постановке. Он слышит выкрики ребят и свист, тихонько посмеиваясь над своими детьми, возвращаясь к старшему коллеге, оставаясь стоять рядом с ним. — Все студенты молодцы, конечно, но есть все же самые главные звезды, — продолжает директор Кан, на чьи слова Чимин закатывает глаза. Он против того, чтобы разделять студентов подобным образом, называя кого-то звездами, а кого-то оставляя без какого-либо внимания, потому что работали действительно все, вклад от каждого ребенка был неимоверным. — Пусть их представит нам наш маэстро, неповторимый и всеми любимый месье Легран, — учитель Пак так и держится, чтобы его не стошнило от этой волны лести и наигранности. Какой же директор лицемер перед всеми этими спонсорами и родителями студентов. У Чимина даже в голове проскальзывает короткая мысль о том, что хотелось бы уже увидеть нового директора. Может быть, тот будет куда приятнее как человек. Месье Легран почти так же, как Чимин ранее, вздыхает из-за ступеней, которые ему нужно преодолеть, когда рядом снова появляется Чонгук, придерживающий пожилого мужчину за локоть. Балетмейстер поднимается долго, но все с пониманием относятся к его возрасту и состоянию здоровья. И, кажется, только Пак, когда подходит к последней ступени вместе с Готье, чтобы забрать бывшего учителя из рук мальчика, чувствует, как в сердце что-то неприятно ноет. Он сразу вспоминает недавний разговор с Оливье, когда тот намекал о скором конце. Чимин не хочет думать об этом сейчас, потому что тогда его глаза превратятся в океаны боли и испортят его внешний вид. Да и как он окружающим объяснит, почему плачет? Потому что боится, что его учитель, которого он всегда любил больше биологических родителей, скоро покинет его? Хотя, как бы он ни скрывал своих чувств сейчас, Легран все и так видит по глазам — там отражается беспокойство. — Идем со мной, — шепчет старец, хватая Чимина под локоть, вместе с ним, опираясь на трость, подходит к краю балкона. — Этот год был действительно сложным для нас всех, — говорит совсем негромко в силу своих возможностей, что гостям приходится поймать гробовую тишину, чтобы услышать, что же говорит балетмейстер. — Мы все работали на износ. Были и истерики, и скандалы, и предательства, — выискивает глазами Леона, что стоит среди студентов в первых рядах. — Но если бы не мои коллеги, я бы в этом году ни за что не справился, — Оливье поворачивает голову слегка назад, улыбаясь стоящему невдалеке Готье, а рукой, что все это время покоилась на пояснице бывшего ученика, начинает нежно двигать, поглаживая чужую спину. — Особенно я бы хотел похвалить и низко поклониться моему самому лучшему и любимому ученику, — он смотрит на Чимина, который в этот момент низко опускает голову, смущенно улыбаясь. — Ты всегда был моим самым трудолюбивым и способным мальчиком, — пожилой мужчина прикасается лбом к виску омеги, улыбаясь такой реакции молодого учителя. — Мистер Пак в этом году взял на себя ответственность и помог мне с постановкой нового «Лебединого озера». И справился он с этой задачей просто великолепно. Так что я собираюсь настаивать нашему новому директору на том, чтобы ты стал новым балетмейстером в этой академии, — Оливье говорит это неожиданно громко, замечая удивление на лице Чимина, вовлекая его в крепкие объятия. И пока зал аплодирует, а студенты снова свистят, выкрикивают фразы по типу «учитель Пак топ» или что-то в этом роде. Пока Легран нежно гладит его спину, шепча на ухо слова любви, которые слышит только Чимин, держащийся изо всех сил, чтобы в конец не разрыдаться. Он не знает, что в этот момент на него смотрит пара драконьих глаз, скрывающаяся где-то в толпе гостей. Пак не знает, что в эту самую секунду там, внизу, стоит тот самый новый директор, который весь вечер следил за ним, каждое движение и эмоцию на лице молодого учителя считывал, был его тенью, нарочно играя с ним, не попадаясь на глаза. Чимин не знает, что в это самое мгновение, пока он улыбается так радостно и искренне, на другом лице расползается очень пугающий, стальной оскал того самого владельца драконьих глаз, сверкающих от блеска света люстр и позолоченных фигур на колоннах и перилах лестницы. — Я бы хотел представить вам наших премьеров, лицо тех самых уличных баннеров и главных артистов спектакля, — продолжает месье Легран, выпуская Чимина, который предпочитает сейчас отойти обратно к Готье, чтобы спокойно прогнать все свое смущение и дать покрасневшему лицу прийти в норму. — Юнги, Чонгук и Ноэль, идите ко мне, — он протягивает руки к детям, которые поднимаются по лестнице все вместе. Толпа снова взрывается аплодисментами, пока студенты направляются к балетмейстеру. И, кажется, дольше Готье была речь только у Леграна, который не мог перестать нахваливать парней, рассказывать какие-то забавные, но, в отличие от историй месье Леруа, нестыдные ситуации, которые происходили на репетициях и с премьерами, и с танцорами кордебалета. Не мог он и упустить из виду тот факт, что Юнги наконец перекрасил свои волосы, все шутил, что не узнает его. И Мин готов поклясться, что слышал, как громче всех смеялся с этих шуток Чон Хосок, который буквально то же самое говорил мальчику про новый цвет. — Давайте поднимем бокалы за наших студентов, академию Квон и за балет! — завершает свою речь месье Легран, когда на подносе ему доставляет один из нанятых на этот вечер официантов бокал игристого напитка. Гости снова возвращаются к своим разговорам, потягивая шампанское, пока директор, учителя, балетмейстер и студенты чокаются друг с другом бокалами. Не у всех в них налит алкоголь, но это не мешает выпить за прекрасные слова Оливье. После того как они опустошают емкости, официанты забирают у них ненужную посуду, а сами месье Леруа и Легран, мистер Пак и Кан, Юнги, Чонгук и Ноэль спускаются по мраморной лестнице, возвращаясь к гостям. Чимин не уходит к семье, а предпочитает остаться в компании своих студентов, которые все не перестают заваливать его комплиментами сегодняшнему образу. Оливье и Готье уходят в общество своих знакомых из мира балета, что такого же возраста, как и они. Однако присутствующие на сегодняшнем вечере не успевают толком насладиться разговорами, когда снова слышится привлекающий их всех звон посуды спустя небольшой отрезок времени. — Сегодня мы торжествуем не только наших выпускников, но и нового владельца академии, — вновь начинает Кан, но в этот раз с меньшим довольством, потому что он уже знает о своем увольнении, которое и организовал тот самый новый владелец. — Никто из наших спонсоров еще не знает его имени, не встречался с ним лично. Этот человек предпочел оставаться для всех сюрпризом и познакомиться со всеми вами именно сегодня, в такой прекрасный день. Ким Намджун и его молодой спутник Александр, — указывает ладонью на уже поднимающегося мужчину, что держит за руку своего омегу. Чимин не знает, что с ним, он вдруг смеяться начинает, а его глаза расширяются в неподдельном удивлении, когда он видит четкую фигуру, облаченную в черный строгий костюм и темного цвета рубашку, расстегнутую на несколько верхних пуговиц. В руках у незнакомого знакомца красивая черная трость, наконечник которой он сжимает ладонью, обтянутой в черную перчатку. Омега поклясться готов, что слышит этот стук трости и каблуков лакированных туфель не наяву, а в своем сердце, которое с каждым ударом расползается миллионами трещин, и если так дальше пойдет, то трещины лопнут окончательно и не оставят после себя ни одного маленького осколка. Он чувствует, как у него, кажется, начинается неконтролируемая истерика, которая уже много лет его не посещала. Он и забыл, каково это — испытывать настолько дикий и необъяснимый страх. Забыл, что значит покрываться холодным потом, забыл, каково это — ощущать дрожь в коленях. Забыл, что его, оказывается, от всей этой бури невыносимых эмоций может накрывать тошнотой и головокружением. Забыл, каково это — терять возможность дышать, отчаянно делая вдох за вдохом, который все никак не доходит до легких, теряющих весь кислород. Но, самое главное, он забыл его. Забыл о существовании человека по имени Ким Намджун — не какого-то из толпы, однофамильца или тезки, которых сотни тысяч по всей Корее и миру. Нет, он забыл именно этого Ким Намджуна, с все такими же светлыми волосами, тем самым высоким ростом. Забыл, как когда-то, очень давно, будто в прошлой жизни, вставал на носки и пытался дотянуться до этих пухлых губ, растягивающихся сейчас в хищническом оскале. Чимину вообще тяжело поверить, что когда-то он действительно целовал этого человека. Но он может поверить в то, что ему стыдно за это, а еще грустно, чувство сожаления тоже присутствует. Когда-то он и правда любил человека, который оставил его в такой нужный момент, бросил едва ли не одного, принес столько боли тогда еще совсем юному сердцу. А теперь этот же человек вызывает у Чимина неконтролируемый, отвратительно липкий страх. Нельзя так бояться людей, они ведь всего лишь такие же существа, как и все вокруг. Но Пак боится — так сильно, что просто не может продолжать стоять сейчас в первых рядах и видеть эту ухмылку, эти глаза, смотрящие прямо на него с балкона. Просто невыносимо видеть человека, с которым он навсегда много лет назад распрощался. Но еще более невыносимо от мысли, что Намджун вернулся. Эти два слова отбиваются в голове омеги как-то слишком отчетливо, врезаются в мозг, закрепляются в мыслях, ломают сердце окончательно, а в страх, как в огонь, подкладывают дров, заставляя его разгораться еще сильнее. Чимин помнит, каким Намджун был, несколько лет после аварии он вспоминал каждый их совместный момент, прокручивал слова альфы, его действия, его отношение к Паку. Омега прокручивал все, и не просто так, а чтобы понять, насколько проблематичным Намджун был. И что-то мужчине подсказывает, что Ким ни на грамм не изменился. Возможно, стал еще хуже. — Извини, я отойду в уборную, — Чимин тянет Чонгука за руку, чтобы он наклонился, и мужчина смог прошептать своим дрожащим голосом. — Ты в порядке? — не дает отойти альфа, с беспокойством глядя на побледневшего учителя. Тот коротко кивает и выпутывает свое запястье из чужих пальцев, стараясь как можно скорее исчезнуть. Чимин никогда так быстро не шел. Можно даже сказать, что он пытается бежать. Через адски усиливающуюся в ногах боль, с разрывающимся сердцем в груди, со скапливающейся влагой в глазах, которая все же скатывается по щекам. Как же давно он ощущал все это — всю эту боль и несчастье. Его жизнь была наполнена радостью и светом, даже эти болезненные реабилитационные тренировки с Тэхеном или горсти таблеток были таким пустяком по сравнению с тем, что он чувствует сейчас. Это просто невыносимо, разрывает так, что страшно становится. Чимин сомневается, что скорая бы помогла, сомневается, что успела бы. Ему кажется, что ни один человек на свете не может забрать все это из него — даже Чонгук, которого пришлось вот так бросить. Он буквально задыхается сейчас, все бежит, запинаясь и хромая, придерживаясь за стены. Останавливаясь только в тот момент, когда грудь начинает уже слишком опасно для его здоровья гореть, а ноги подкашиваться от невозможности удержать сошедшего с ума мужчину, которому запрещено такие физические нагрузки без подготовки выполнять. Чимин замирает посреди коридора, подперев стену плечом, и осматривается, чтобы понять, куда он вообще прибежал. Больше похоже на корпус между общежитием и садом. Здесь сейчас совсем никого нет: все младшие дети давно спят в своих комнатах, а выпускники на вечере. В саду тоже никого, холодно ведь. Еще и свет в коридоре погасили, только и льется фонарный с улиц, слабо освещающий плитку и стены, давая возможность хоть как-то Чимину рассмотреть окружение. Ни звука не слышно, кроме собственного участившегося дыхания. Мужчина жмурится, когда начинает давить ладонью в область легких, пытаясь их осторожно размять, дабы не так горели, не делали ему больно. Пальцы тянутся к ленте на шее, слишком грубо срывая ее. Она струится по опустившейся вниз руке омеги, падая прямо под ноги Чимина. Не помогает, все еще слишком душно. Чимин долго смотрит на дверь, ведущую в сад, и наконец решается, рванув к ней. Она оказывается незапертой, но лучше бы все было наоборот. Потому что омега вылетает на улицу и тут же замирает от пронизывающего до костей мороза. Он ведь стоит в одной тонкой блузке и не спасающей накидке, в тонких брюках и низких сапожках. Это похоже больше на ощущение, когда после долгой и изнуряющей тренировки, не успев даже переодеться в свежую одежду, тебя выталкивают на самый мороз, а ты понимаешь, как тебе физически больно становится от него, как быстро начинают неметь и сокращаться легкие, покрывающиеся, судя по ощущениям, коркой льда. Понимаешь, что завтра просто не встанешь с постели, будешь сгорать с температурой под сорок и пытаться сказать хоть что-то, когда ангина будет сдавливать горло. Вот так же себя чувствует Чимин — со страхом, что завтра он просто помрет, если вообще доживет и не окочурится прямо сейчас. Но в то же время зимний сад дает какое-то успокоение. Здесь совсем никого — даже тайно курящих подростков, которые обычно любят прятаться за деревьями. Совсем одиноко, пусто и невыносимо холодно, но это именно то, что сейчас нужно Чимину. Ему нужно что-то освежающее, приводящее в себя, собирая все мысли и чувства в кучу. Возможно, страхи неоправданы. Столько лет прошло — кто знает, может, Намджун сильно изменился. Омеге так наивно хотелось бы верить в это, потому что если все не так, то он просто сойдет с ума и упадет в снег, чтобы до смерти замерзнуть прямо сейчас. По крайней мере, в нем бушуют именно такие желания сейчас под действием неадекватных эмоций и навязчивых мыслей. Но зимний сад, падающие на его щеки и плечи снежинки немного приводят его в чувства, освежают, а морозный воздух змейкой пробирается к разгоряченным легким. Однако очень скоро градус его тела начинает снижаться, жар ослабевает, и он чувствует, что становится уже более чем прохладно, а значит, пора возвращаться. Да и Чонгук вместе с братьями начнут волноваться и искать его, а объясняться ему сейчас совсем не хочется, как и говорить о своих чувствах. Просто хочется обратно к своему альфе, попросить его отвезти домой, остаться на ночь, как они и планировали, и провести все это время до самого рассвета только вместе, сплетаясь в теплых, успокаивающих объятиях и поцелуях. И когда Чимин разворачивается, чтобы пойти обратно в академию, он почти врезается в высокую фигуру. Ту самую, из-за которой и сбежал. Он по этой широкой груди понимает сразу, кто перед ним, со страхом и явной дрожью в теле поднимая голову. Намджун смотрит на него высокомерно, сверкает своими зрачками дракона. И Чимин не знает: его сейчас сожгут, а потом съедят, или же съедят сразу вместе с костями? — Ну здравствуй, — звучит режущий все внутренности омеги басистый голос. Чимин не отвечает, продолжая смотреть на него со смесью страха и злобы. — Холодно для того, чтобы гулять в таком виде, не думаешь? — пожимает плечами Намджун, опираясь на свою декоративную трость. А Пак видит в этом какой-то жест издевательства, если честно. Кто-то, а именно такие, как Намджун, могут позволить себе в любую минуту своей жизни избавиться от чертовой трости, а кто-то, а именно такие, как Чимин, вынуждены всю жизнь с ней провести. «Несправедливо» — думается омеге. — У тебя язык отмерз? — усмехается мужчина, когда Пак продолжает молча стоять, погрузившись в собственные мысли. Учитель с трудом отмирает, переводит взгляд в сторону и наконец обходит широкого мужчину, медленно ступая по дорожке. Язык у него не отмерз, ему просто нечего сказать. Или же сказать хочется слишком многое. Он пока сам не определился, но желание просто вернуться к семье все еще горит очень ярко в нем. — Я расстроил тебя? — вновь слышится голос позади, сопровождаемый шагами Намджуна. И когда Чимин, все так же молча, поднимается по ступеням, порываясь открыть дверь, за него это делает мужчина, пропуская не обращающего на него внимания учителя обратно в здание. — Игнорировать меня вздумал? — резко хватает Чимина за локоть, когда они оба оказываются в помещении, припечатывая к стене, слыша громкое и вырвавшееся из груди оханье омеги, который аж открыл рот от того, как больно ударил его Намджун спиной о стену. — Что ты хочешь услышать? — почти рычит Пак, хмуря свои густые брови, без страха смотря прямо в глаза своего ночного кошмара. Они говорят друг с другом так, будто между ними не было этих пятнадцати лет, будто все случилось месяц назад. Будто они просто уходили в свои норы, чтобы приготовиться к разрушающей изнутри войне между ними. Правда, один был готов, а второй, живя в мире счастья и гармонии, совсем позабыл, что в прошлой жизни у него остался враг и не решенный с ним конфликт. — Например, как ты рад меня видеть, как скучал по мне, — смягчается Намджун, но только в своей интонации, руки все так же продолжают болезненно удерживать Чимина, а тело пытается прижаться к чужому торсу. — Это было бы ложью, — огрызается, выставляя свою трость вперед в попытке оставить между ними хотя бы малое расстояние. Но Намджун лишь усмехается, расплывается на мгновение в пугающей, безумной улыбке, а затем его лицо становится словно непробиваемый камень с горящими глазами. Он выпускает омегу, но лишь на секунду, подбрасывает собственную трость в воздухе, перехватывая ее посередине, и со всей дури, замахнувшись, бьет по трости Чимина, словно мяч в гольфе, выбивая ее из рук. Она летит несколько метров в сторону, со звенящим стуком падая на пол. Пак едва успевает открыть губы в удивлении и проследить за своей вещью. Трость трескается вдоль ствола, а наконечник и вовсе отлетает, катясь как шар еще дальше. — Что ты делаешь?! — вскрикивает Чимин, которого подобный поступок пугает еще сильнее, чем все, что происходило ранее. Любого человека, вне зависимости от обстоятельств, это бы испугало. Он пытается оттолкнуть от себя Намджуна, но получается лишь бессмысленно давить на чужую грудь, обтянутую рубашкой, совершенно не двигая его с места. — Начинаю менять твою жизнь, сука, — шипит Ким, хватая мужчину за скулы, сдавливая так сильно, что, если бы Чимин мог, он бы во весь голос закричал от боли. Но получается лишь болезненно простонать, ощущая неприятную кожу чужих перчаток на своем лице. — Какая же ты живучая змея, — плюется Намджун, почти соприкасаясь своими губами с чужими открывшимися. — Стоял там, улыбался, весь из себя такой счастливый, — продолжает альфа, а Пак совершенно не понимает, что несет этот неадекватный человек. — А как меня увидел, так сразу сбежать удумал? Не выйдет, — рычит в самые губы жмурящегося Чимина. — С этого дня, мразь поганая, ты забудешь, как улыбаться и светить своими до тошноты белыми зубами, — омега все пытается отвернуть лицо и не смотреть в эти горящие безумием глаза, а руки его продолжают давить на стальную грудь в жалких сопротивлениях. — С этого дня, Чимин, — мужчина аж вздрагивает, когда слышит свое имя из уст этого человека. Об этом он уже тоже позабыл: каково это — когда Намджун обращается к нему по имени, — начинается твой личный ад, из которого ты уже никогда не сбежишь. В этот раз я тебе клянусь, — Ким небрежно отталкивает от себя Чимина, что тот снова ударяется о стену позади, медленно скатываясь на пол. Намджун поправляет полы своего пиджака, смиряет презрительным взглядом омегу и наконец оставляет его в покое, исчезая во тьме коридора. Но Пак еще долго продолжает слышать каблуки его туфель, они въедаются в голову, взрывают барабанные перепонки. А затем стук сменяется его собственным громким плачем. Он упирается ладонями в пол, его плечи трясутся в рыданиях, а слезы, капающие с кончика его носа, разбиваются о дорогую плитку академии, которую он больше не может называть вторым домом и самым комфортным местом. Это место резко окрасилось в черные тона. — Чимин… — слышит знакомый мягкий голос, заходясь в еще более отчаянном плаче. — Чимин! — к нему очень быстро кто-то подбегает, но, когда руки пытаются поднять его с пола, он понимает, кто это — его любимый мальчик и единственное в этом мире спасение. — Чимин, посмотри на меня! — умоляет Чонгук, одной рукой прижимая к себе ослабшее тело мужчины, а второй пытаясь удержать тяжелую голову. — Кто тебя обидел? Кто? Скажи мне, — топит этим потоком беспокойства, заставляя Чимина так громко и болезненно для сердца юноши всхлипывать. — Умоляю, душа моя, скажи мне, что с тобой? — Чонгук, по правде, не знает, что ему делать, потому так отчаянно и нежно начинает целовать чужой подбородок, продолжая попытки удержать голову омеги ровно. — Отвези меня домой, — сквозь слезы, дрожащим и еле слышным голосом просит Чимин, наконец самостоятельно складывая руки на плечи альфы, повисая на них, чувствуя, как Чонгук старается удержать его и не дать упасть. Чимин не знает, когда оказывается дома, не знает, когда оказывается полностью обнаженным перед Чонгуком, который все не оставляет попытки надеть на омегу пижаму. Не знает, когда оказывается сидящим на своей теплой постели в спокойной, тихой квартирке, постепенно успокаивающей его. Он лишь слышит мелодичный голос своего мальчика, который напевает какие-то песни и шепчет слова любви, напоминая о красоте мужчины. Слышит разрывающийся от звонков телефон, на которые нет сил отвечать, потому за него это делает Чонгук. Судя по тому, что Чимин может разобрать, альфа разговаривает либо с Тэхеном, либо с Сокджином, убеждая их, что с братом все в порядке, что они дома, обещает позаботиться. Чимин просто ждет, пока любимый смоет ватными дисками с него макияж, поможет умыться, и продолжает проливать горькие слезы, на которые Чонгуку так больно смотреть. За вечер и ночь омега не скажет и слова, перестанет плакать только ближе к рассвету, когда все ночные кошмары окажутся позади. Всю ночь его будет обнимать Чонгук, ни на секунду не выпустит, будет заботливо гладить лицо, волосы, хрупкое тело, а Чимин все будет смотреть на лежащую в углу разломанную трость, которую мальчик предусмотрительно забрал с собой, и думать, что в принципе его душа и сердце от этой уже бесполезной палки ничем не отличаются. Он такой же разбитый и бесполезный теперь.