In Russia we say «У меня все хорошо»

Только отперев дверь родительской квартиры и скинув кеды, Федя понял, что в доме гости. С кухни привычно, как в детстве, неслись приглушенные голоса и смех, пахло сигаретами — отец так и не запретил курить в доме, когда приходят друзья. Правда — Федя принюхался и хмыкнул — теперь тянуло ещё и айкосом. Этот запах у Феди вечно вызывал такое чувство, будто кто-то потушил дохлую кошку в соусе из носков. Что ж, так пахнет ветер перемен. Они никогда не были близки с отцом, но Федя с детства любил посиделки отца с друзьями. В них всегда создавалось приятное ощущение ненавязчивого внимания к себе: можно было оставить отца обсуждать что-то увлечённо на чужой кухне с незнакомыми красиво одетыми людьми, будучи уверенным, что сейчас ему если не хорошо, то по крайней мере не плохо. Скрыться в соседней комнате с книгой, одним глазом подсмотреть за тем, как у других людей идёт жизнь. Возвращались из гостей обычно поздно, заполночь. Батя гнал по ночному городу, Федя дремал, привалившись щекой к стеклу. Просыпался или во дворе, или у отца на руках — отец порой старался его не будить и просто поднимал в дом самым простым способом. Если же гостей приглашали к себе, Федя засыпал, неплотно притворив дверь, и сердце наполнялось спокойствием от приглушенных звуков чужого смеха и размытого, будто бы стёртого запаха сигаретного дыма, просачивавшегося в комнату и замиравшего в полумраке дружелюбным призраком. С возрастом Федя всё реже присоединялся к отцу — то времени не хватало, то желания — а когда в семнадцать съехал от него, разругавшись вдрызг, то и вовсе перестал присоединяться к праздникам. Со временем их отношения наладились. В какой-то мере Федя выполнял поставленные отцом цели. Поступил в институт, правда, вместо международных отношений выбрал корпоративные финансы, но это звучало лучше, чем ГИТИС, насчёт которого они и разругались в тот раз. Закончил не с красным дипломом, но с заграничной стажировкой и блестяще пройденной первой ступенью CFA. Устроился на работу в сфере инвестиционного банкинга, дорос до младшего аналитика всего за полгода. Отец простил ему отсутствие девушки и планов на счастливую семейную жизнь, почти простил мерзкий характер и тот факт, что у него не получилось пристроить Федю к себе в корпорацию, о чём, кажется, он мечтал с тех пор, как Феде исполнилось десять. Федя его прощения не искал. Но ему было приятно знать, что с отцом всё в порядке. А ещё было ностальгически тепло возвращаться время от времени в их старую квартиру в Хамовниках, в которой он вырос. Отец так ничего и не сделал с его комнатой, даже оставил в безупречном порядке книги, которые Федя любил в юности. Это было почти трогательно: на месте отца Федя давно переделал бы комнату в кабинет, спортзал или частный бордель, чтобы испортить нерадивому сыну детские воспоминания. Впрочем, отец всегда отличался большим благородством души. Кроме того, Федя ведь был не единственным его ребёнком, и если на нём, как считал батя, природа отдохнула, то его «надёжа и опора», Петенька, пошёл по отцовским стопам и даже уже почти устроился в эту сраную корпорацию зла, где отец заведовал направлением международного маркетинга. Особо тёплых чувств к сводному брату Федя не питал. Возможно, потому, что когда он родился, а отец повторно женился, у Феди закончилось детство. Возможно, потому, что отец слишком часто повторял, как младший брат исправит ошибки старшего, ненавязчиво давая понять, что Федя — просто черновик сына, в то время как своей настоящей надеждой он считает Петю. Петя к своим девятнадцати годам успел переебать уже всех столичных блядей, побывать наркоманом, алкоголиком и политическим диссидентом, но почему-то именно Федю отец считал конченым. Не зря, конечно. Федя себе не льстил: он и был конченым, просто никогда не понимал, почему это плохо. И почему, собственно, он должен за это извиняться. Он вообще-то приехал сюда за книгами. У бывшей однокурсницы Вари несколько лет назад родился сын, и Федька, в этом году впервые побывав на празднике в честь его дня рождения, вдруг ощутил что-то схожее с отеческой нежностью. Если бы тогда в универе всё сложилось иначе, это был бы его ребёнок. Конечно, мысль о том, чтобы переспать с Варей, сама по себе вызывала брезгливое недоумение, но этого они наверняка смогли бы как-то избежать. Существует ведь искусственное оплодотворение, в конце концов. А у него был бы уже такой большой, практически самостоятельный карапуз. Он поднял взгляд от поразительно похожего на него ребёнка, случайно пересекшись им с матерью именинника, и понял вдруг, что Варвара думает ровно о том же. Ему захотелось подарить что-нибудь пацану, и он вспомнил про серию книг в старом советском издании, которые так любил в детстве. Книги по-прежнему хранились у отца, в его старой комнате, и Федя, как всегда порывистый, скомкано извинился перед хозяйкой и вылетел в осенний тёмный вечер. Его вело желание немедленно забрать книги, вернуться, подарить их Варьке и, может, поговорить. В конце концов, она ведь так и не вышла замуж — может, стоит предложить? Жениться, усыновить парня, зажить как-то — нормально. Федя помедлил перед дверью в кухню, но всё же стукнулся — показалось невежливым просто забрать свои вещи и уйти, так и не дав знать, что заходил. Его взгляду предстало неожиданное и даже пугающее зрелище: за круглым столом сидело человек десять, но лица их были скрыты за белыми масками Гая Фокса, которые они придерживали у подбородка. Единственный человек, чьё лицо было открыто — отец — улыбнулся ему взглядом и пригласил за стол. В такой компании садиться Феде не особенно хотелось, но любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Собственно, как и всегда. Отец заделался масоном? Это какой-то розыгрыш? Он уснул в такси по пути сюда? — Господа, у нас появился последний участник, — объявил отец, и Федя понадеялся, что тут не устраивают ритуальные жертвоприношения, а он — не коронное блюдо, которого все так ждали. — Вместо Алёны Николаевны. Нет-нет, не опускайте маски, к чему нарушать анонимность, — он протянул Феде такую же. Наощупь пластиковая маска была прохладной. Федя скептически поднял бровь. Помимо маски отец также протянул ему пёструю бумажную карточку, и первого же взгляда на оборотную сторону оказалось достаточно, чтобы решительно отмести мысль о жертвоприношениях. По ходу, батя собрался тут с приятелями, чтобы поиграть в мафию. Федя медленно выдохнул и, посмеиваясь, приложил к лицу маску. Отец, явно довольный произведённым эффектом, приветственно похлопал его по плечу. — Город засыпает, — с улыбкой в голосе продолжил он. Больше всего Федю удивляло, как все умудряются хранить молчание — если б он не узнал по одежде папину помощницу, решил бы, что у него крыша едет. — Просыпается мафия. Стараясь не шуметь и не особенно двигаться, Федя опустил маску. Кроме него маски опустили ещё трое, и над столом повисла неловкая пауза, поскольку по правилам игры, хорошо знакомым Феде — да кто не играл в мафию? — и, судя по всему, остальным участникам — мафиози среди собравшихся должно было оказаться только трое. Федя с любопытством оглядывал своих товарищей по несчастью. Ни один из игроков ему не был знаком. Он давно не выказывал никакого интереса к отцовской работе, а тот трудился на благо государства слишком долго — большую часть его нынешнего круга общения составляли коллеги. Какая-то дамочка неопределённого возраста в украшениях, больше приличествующих банкету в «Четырёх сезонах», чем вечеру с друзьями. Парень немногим старше самого Феди — чей-то личный помощник, любовник или сын, других шансов оказаться у отца в гостях у него не было. Мужик отцовского возраста, бородатый и какой-то острый, мрачный. Он привлёк Федино внимание по одной причине — изучая его, Федя заметил, что его не менее пристально изучают в ответ. Деликатно, не нарушая личного пространства. Федя только усмехнулся, тоже посмотрел на него дольше, чем стоило, из-под ресниц и вернулся к молчаливому сговору. Для начала стоило устранить кого-то из мафии. Феде это требовалось по двум причинам. Тактическая: чтобы мирные жители расслабились, обрадовавшись, как легко избавились от врага первым же ударом. И стратегическая: вчетвером они рисковали довольно быстро выяснить, кто из них не настоящая мафия. А поскольку Федя получил от отца карточку мирного жителя, но совершенно не хотел занимать самую скучную роль в игре, в его интересах оставалось, чтобы это не выяснили ещё долго. Нет, от конкурентов надо было избавляться, и, помедлив, он определил в качестве своей жертвы парня-погодку, поскольку его хипстерская причёска и какое-то юркое, скользкое лицо Федю раздражали. Ему и в детстве на праздниках совершенно не нравились другие дети. Он предпочитал общество взрослых и собственную обособленную уникальность. Конкуренция, пусть и такая жалкая, Феде была не по сердцу. Они переглянулись с незнакомым мужиком. Тот поднял брови, будто спрашивая, чья фигура кажется Феде наименее симпатичной. Как-то сразу стало понятно, кто будет принимать финальное решение, и Федя аккуратно указал пальцем на соседку парня-конкурента. Тот невольно сдвинулся, пытаясь разглядеть направление его пальца, и Федя усмехнулся краем рта. Кто-нибудь наверняка услышит. Мужик сверлил его взглядом, и Федя предположил, что тот догадался. Что ж, если так, аве ему — чужой ум Федя уважал. Когда выбор был сделан, а маски вернулись на свои места, когда свой выбор сделали врач, шериф и маньяк, отец объявил окончание ночи, гибель их несчастной жертвы и начало поисков. Федя рассчитал всё правильно — сразу несколько участников выступили против его незадачливого шумного «коллеги». Он смотрел, как поднимаются руки в голосовании, убедился в перевесе голосов и лишь тогда поднял руку сам. Невольно подумал о том, насколько застольные игры похожи на бизнес. И о том, как часто такие решения принимаются по случайным причинам, сфабрикованным другими людьми, каждый из которых преследует свою цель. Отец научил Федю, что в любой игре цель только одна — выжить. Победа вторична. Ну, Федя выживал. На следующем туре пришлось быть более осмотрительным, потому что теперь, когда вскрыли карту ловко подставленного Федей юноши, и тот оказался настоящей мафией, оставшимся мафиози стало очевидно: в стане мафии шпион, которого здесь быть не должно. Взгляды, которыми обменивались присутствующие, наполнились реальными эмоциями — Федя жалел, что никто не может сказать ни слова, и в то же время любовался, как ярко играют на лицах чувства, вызванные игрой. Лицо женщины в украшениях стало хищным, резким. Мужик, теперь уже совершенно очевидно покрывающий Федино вероломство, кажется, улыбался. Из-за бороды было плохо видно, но Федя едва заметно улыбался в ответ, поэтому знал. Игра стала интереснее. Мужик снова предложил Феде выбирать. Тот выбрал самого активного игрока, уверявшего, что знает убийцу. Могло повезти, и они попали бы в шерифа. С утра выяснилось, что они попали в доктора, а Федю изнасиловал маньяк. Федя подавился смехом, потому что игра начинала здорово напоминать реальную жизнь. Тем не менее, он скромно молчал, как лишённый права голоса на сутки, пока остальные решали его судьбу. С маньяком совпало удачно — Федю как пострадавшего машинально исключали теперь из списка подозреваемых, и стадо истребляло само себя. На следующем ходу суровый мужик не предоставил Феде права выбора, вместо этого выбрав сам. Утро принесло ответ: мафия убила маньяка. — Видимо, кому-то приглянулся наш участник, присоединившийся к нам последним, и мафия решила отомстить, — пошутил ведущий-отец, и Федя только усмехнулся, покачав головой. Вскоре шериф устранил даму из их тройки, и Федя, снова встретившись взглядом с мужиком в игровой ночи, почувствовал, как под кожей побежала газировкой в кровь интрига. Ему стало интересно. Мужик только поднял бровь, будто уточняя, какого лешего Федя вытворяет. Тот заломил брови в ответ: будто ты не знаешь, какой скучной может быть эта игра, если играешь за хороших. Его новый знакомый-незнакомый едва заметно кивнул и жестом показал, что Феде надо поднять обратно маску. Федя вздохнул и закрыл лицо, поняв, что в противном случае сейчас вовсе лишится привилегии хоть как-то участвовать в процессе. Через пару минут отец объявил, что этой ночью его убили. Федя был раздосадован, но через расстройство прорывался смех. Партия закончилась быстро. В несколько оставшихся ходов мужик разоблачил шерифа и уничтожил последнюю надежду остальных игроков на победу. Перед каждым убийством он теперь вскидывал на Федю взгляд, словно спрашивая, и Федя пожимал плечами, кивал, указывал глазами, одобряя выбор жертвы. Федя, закурив, следил за ним сквозь дым сигареты, но на последнем, финальном ходу даже перехватил у отца бокал с коньяком. Этот прицельный расстрел игроков у мужика вышел красиво. Красивая игра. Мужик проследил за перемещением бокала, как-то вмиг помрачнев, и Федя поднял брови: да ладно, он что, из общества анонимных алкоголиков. — Никогда не любил мафию, — признался он, когда игра завершилась, и несколько гостей покинули кухню, чтобы выйти освежиться, а отец пошёл провожать уходящих. — Да детская забава, — согласился мужик. Он негласно, безо всяких обсуждений остался здесь, на кухне, и закурил тоже, вытащив из кармана пиджака портсигар. Марку Федя не признал, но запахло крепким хорошим табаком. Как-то так вышло, что они остались почти одни, но Федю это полностью устраивало — в настоящий момент его не интересовал больше никто. — Я уж испугался, что это ты тут куришь айкос, — фыркнул Федя. Тот с невозмутимым лицом выудил из второго кармана айкос и пачку стиков. У Феди вытянулось лицо. — Надо идти в ногу со временем, иначе не остаться молодым душой, — объяснил мужик. Федя пожал плечами, катая коньяк на языке, и признался, вдохновившись его парами: — Не знаю, мне нравятся постарше. Мужик продолжал смотреть на него с таким лицом, как будто не понимал, окончательно ли Федя охуел, или он просто пришёл сюда под чем-то. Федю эти эмоции удивляли: он бы сильно удивился, узнав, что к этому мужику ни разу не подкатывали за всю его жизнь. — Алексей? — вдруг спросил мужик сухо, будто что-то сообразив. Федя сперва не понял ни вопроса, ни перемены в тоне, но на всякий случай покачал головой: — Фёдор. — Иван. — Если мы играем в имена, то ты не очень попал в букву, — предупредил его Федя, и Иван усмехнулся. — Я спросил, это Алексей — постарше? Федя подвис, глядя на него растерянно. Определённо, его отец был постарше. Какое отношение всё это имело к их текущему разговору, а в особенности — к Фединому беззастенчивому флирту, он пока не очень понимал. Правда, потом понял правильно, истолковав взгляды на батькин стакан в руке, из которого он теперь хлебал, и пояснил: — А. Нет. Фёдор Алексеевич. И, кстати, фу. — Без обид, — Иван, отсмеявшись, поднял обе ладони в воздух, словно призывая его пойти на мировую. — Но последний раз я тебя видел, когда тебе было года четыре. Что я ещё должен был подумать. — Тогда меня в основном интересовало, можно ли есть мыло, — припомнил Федя, слабо улыбаясь и пожимая плечами. — Я тебя вообще не помню, извини. Они помолчали. Тишина повисла уютная, тёплая, несмотря на совершенно очевидно циркулировавшее между ними в воздухе электричество и нелепость повторного знакомства. Федя оценил. Такие паузы редко возникают между людьми, которые знакомы всего полчаса. Они вообще редко возникают, являясь показателем душевной близости, хотя в эту чушь Федя и перестал верить ещё на первом курсе. — Как ты здесь оказался? — наконец спросил Иван, когда они докурили. Федя попытался вспомнить — за время игры он полностью забыл, что его сюда привело. Его довольно редко так прикладывало к людям, он растерялся, не понимал, что говорить и что делать, его просто несло волной к берегу, и он надеялся, что не разобьётся о скалы. — Точно. Я хотел жениться, — наконец сообразил он, и Иван, некстати пригубив из своего бокала, подавился и закашлялся так, что Федьке пришлось подхватиться из-за стола и похлопать его по спине. — Такие как ты не должны размножаться, — наконец прохрипел Иван, утирая невольно проступившие слёзы. В этом вопле души, кажется, было всё, что он сейчас чувствовал к Феде и его выдающимся талантам. Федя уже ничего толком не соображал, поэтому наклонился к нему, глубоко вдохнул — от Ивана пахло табаком, коньяком и каким-то пряным одеколоном — и прижался губами к его виску, объясняя: — Ну что ты. Я такой один. Спустя несколько минут Федя оторопело смотрел, как за Иваном, которому внезапно куда-то понадобилось, захлопнулась входная дверь. Отец, глядя на неё так же потерянно, уточнил, что Федя умудрился ему такого сказать, что тот слился за пять минут. Как-то не так всё это должно было закончиться. Федя видел у этого замечательный финал где-нибудь у Ивана дома. Или в машине. Да в конце концов, он даже был согласен на кухонный стол. — Кто это такой хоть? — спросил он у отца, не найдя для него никакого объяснения. Отец сперва рассмеялся, а потом, насторожившись, встряхнул его за плечи. — Совсем идиот? Это Грозный. — Чёрт, — Федя выдохнул сквозь зубы, жмурясь болезненно, как от зубной боли. Чёрт, чёрт, вот же жопа, вот же он облажался — надо было сразу догадаться, на мужика тут все смотрели так, как будто с ним не то что спорить, а дышать рядом нельзя. Ну, Федя и сам на него так смотрел, но он-то не поэтому, он просто — потому что от Ивана по всей комнате растекалось тягучее, сладко-правильное чувство власти, от которой не хотелось никуда уходить, только подчиниться и утонуть как в нефтяной шахте, захлёбываясь чёрным масляным хлебом, на котором держится планета. — Бать, прости, если тебя завтра уволят. Не со зла. Но отца не уволили.