In Russia we say «У меня все хорошо»

«Белорусскую» Федя полюбил ещё в школе, когда в первый раз оказался здесь в гостях у одноклассника. Ему понравились широкие площади и улицы, расстояние между домами, и всё тогда было залито солнцем — так непохоже на его родной район, в котором узкие улочки часто закрывали солнце от взглядов, погружая жильцов в депрессию безвременно вернувшегося Средневековья. Когда он устроился на работу, одним из аргументов за то, чтобы принять офер, стал офис в «Белой площади». Несколько минут с утра с сигаретой перед тем как войти в холл бизнес-центра и несколько минут после окончания рабочего дня — там же, с видом на Белорусский вокзал — всегда восстанавливали в нём внутренний баланс и ощущение свободы. На сей раз восстановиться не вышло. Федя ещё закуривая заметил чёрный крузак, стоявший на аварийке прямиком напротив входа. В голове мелькнули какие-то мутные воспоминания о похищениях людей и ещё что-то родом из девяностых, о разборках криминальных авторитетов. Хотя там были не крузеры, а что там было? Федя не помнил — в девяностые он был совсем мелким. Пока он смотрел на машину, недоумевая, в чём проблема заехать на парковку, в тачке опустилось заднее стекло, и Федя даже с расстояния сразу узнал Ивана. Похищать, видимо, никого не будут, хмыкнул он своим мыслям и подошёл ближе, не дожидаясь, пока его позовут. — Вечер в хату, — поприветствовал он. Внутри приятно потеплело — с того странного вечера у отца дома прошло уже два дня, и Федя мысленно смирился с тем, что напугал деда, который, скорее всего, просто прикололся, потому что Федька его не узнал. В какой-то мере Федя ему даже сочувствовал. Непросто быть богатым, известным и одиноким. То, что Иван одинок, Федя прогуглил в тот же вечер, решив не задавать отцу лишних вопросов, чтобы ненароком не огрести. Вдовец, постоянной пассии замечено не было. Хотя под одиночеством Федя, скорее, подразумевал то, что Ивана в отцовой компании точно знали все — а развлекаться, когда тебе усиленно дуют в жопу, практически невозможно. — Садись, — предложил — да нет, приказал — Иван, и Федя, помедлив несколько секунд — нет, ну охуеть теперь, он типа должен? — всё же кивнул и сел, обойдя машину с другой стороны. Объяснять что-либо Иван как будто бы не считал нужным, и машина просто плавно тронулась. Федя позавидовал — сам так не умел. Трогался он вечно так, будто машину разбивал Паркинсон. Наверное, пора уже была переходить на автомат вместо механики. Они поехали. Федя какое-то время просто смотрел в окно, потом с любопытством разглядывал колено Ивана, находившееся подозрительно близко к его собственному, но после всё же не выдержал и задал назревавший вопрос: — Куда мы едем? — В оперу, — незамедлительно ответил Иван, повернувшись к нему с полуулыбкой. — В Большом дают «Царскую невесту». — Потрясающе, — поделился с ним Федя и снова замолк. Это всё было как в анекдоте, он, блядь, сел в машину к совершенно незнакомому мужику, который решил отвезти его в оперу, и причины обоих решений абсолютно неизвестны. Оперу он уважал, просто сейчас жалел, что не задал другой очевидный вопрос на выбор: зачем ты вообще меня забрал, как ты меня нашёл, что тебе от меня надо. Конечно же, проливать свет на происходящее Иван не торопился. Они доехали в полной тишине, так же молча вышли из машины, проследовали к главному входу. Федя рассчитывал на партер. Иван выкупил Царскую ложу. Федя не сдержал ехидного комментария: — Прям царь. Иван обернулся, подняв бровь. — Скажешь, нет? Федя промолчал, потому что, конечно же, да, он просто всё ещё нихера не понимал, но, в конце концов, спрашивать теперь уже было глупо — надо было спросить с самого начала, а теперь он вроде как принял правила незнакомой игры. Правила, которых не знал. Играть вслепую Феде не нравилось, но он, дёрнув углом рта, решил смириться. Играть так ему, может, и не нравилось, зато ему очень нравился Иван, и ради этого можно было потерпеть. Не возят просто так не пойми кого в оперу, в этом он был уверен. В антракте, выпив почти залпом два бокала сухого шампанского — от сладкого всегда болела голова — он заметил, что Иван снова смотрит на него тем самым изучающим взглядом, как будто Федя был каким-то забавным зверьком, взятым им на содержание в лабораторных условиях. — Ты солгал мне, — наконец сказал Иван, когда они снова оказались вдвоём в ложе после первого звонка. Федя поднял брови. Когда бы он успел? — Ты не собирался жениться. Я запросил и изучил информацию. Ты гей, у тебя нет постоянной девушки для прикрытия, и ты совершенно точно не покупал билеты в Европу или Штаты, чтобы жениться там. Федя кашлянул, невольно краснея: такое внимание к себе одновременно завораживало и пугало, потому что откуда Иван запросил эту чёртову информацию, он знать не хотел — только не хватало ещё выяснить, что все находятся под колпаком у Большого Брата. Он промолчал, ожидая продолжения, потому что за таким озвучиванием фактов обычно следуют выводы — и не ошибся. — После второго действия мы едем ко мне. — Прямо в ад? — не выдержал Федя, потому что его цепануло, и то, что Иван вообще не спрашивал его мнения, цепляло тоже, ему просто хотелось свалить отсюда уже прямо сейчас. Иван тонко и остро улыбнулся, в уголках глаз заиграли морщинки. — Конечно, в ад, Феденька. — Зачем ждать второго действия? — Федя, осмелев, придвинулся к нему ближе, положил ладонь на бедро, поглаживая. Его раздирало на части облегчение, любопытство и то же жгучее желание почувствовать себя, наконец, правильно, от которого внутри всё поджималось. Он успел только скользнуть прикосновением по его бедру ближе к паху, накрыть его член ладонью, как Иван крепко и больно перехватил его за запястье. Федя смотрел ему в лицо: на нём было столько эмоций, что его начало плавить. — Затем, что мы приехали послушать оперу, а не трахнуть тебя в ложе на глазах нескольких сотен человек, — хрипло ответил он, и Федя, недовольный отказом, зло поднял бровь: — Тысяч. В Большом больше полутора тысяч мест. — А у тебя — огромная потребность во внимании, — ответил ему Иван, помолчав и осторожно разжимая пальцы. — На сотни не размениваешься. В детстве не долюбили? — Ой, не долюбили, — печально согласился Федя, невольно расползаясь в улыбке. — Долюбишь? — Не здесь, — повторно отказался Иван, и Федя раздосадованно откинулся на спинку кресла. Чёрт с тобой. Значит, будем слушать оперу. На самом деле, та эстетствующая Федина часть, которая любила музыку, осталась благодарна Ивану за это решение. Опера была прекрасна, Давронов — до слёз хорош в роли Лыкова. Настолько хорош, что Федя, ведомый совершенно нерационально вспыхнувшей ревностью, шёпотом спросил у Ивана во время паузы: — Ты его трахал? Иван прожёг его и в темноте отлично различимым взглядом, прежде чем неохотно вполголоса ответить: — Думал. Он предпочитает женщин. — Да не, он точно пидор, — уверенно ответил Федя, и Иван, кажется, психанул в ответ на это очевидное подтверждение того, что местный тенор просто предпочёл не Ивана, потому что молча сжал пальцы на его плече так, что у Феди почти хрустнула ключица. Тот понятливо заткнулся, охнув. Зачем так-то. Давронов состоял в длительных отношениях с одним из кремлёвских, но Федя совершенно не собирался гладить Иваново эго, объясняя это. Пусть думает, что пришёлся певичке не по нраву. Пугающе быстро у Феди сформировалась в голове мысль, что он совершенно ни с кем не собирается Ивана делить. Когда они вышли на улицу, уже совсем стемнело. Федя глубоко вдохнул сырой осенний воздух, огляделся. Москва будто надевала свои лучшие наряды для него сегодня, настраивая на романтический лад. — Влюбляюсь исключительно осенью, — признался он, закуривая. Иван достал из кармана портсигар — Федя наконец разглядел марку сигарет. Treasurer. Нехило. Насколько он понимал, эти сигареты Ивану приходится заказывать аж из Амстердама — что-то он не видал такого в России даже в элитных табачках. Вот же позер. — Не рекомендую, — ответил ему Иван, но Федя уже не стал на это отвечать — рекомендации Ивана, пусть, возможно, и разумные, его не интересовали. Они ехали до нужного адреса в такой же полной тишине, как и до оперы, и Федя невольно задался вопросом, всегда ли Иван путешествует в таком полном молчании. Когда он ездит один, он включает музыку? Или новости? Звонит маме? У него вообще жива мама? Бывало ли, чтобы он с кем-то болтал, поддавшись моменту, просто так, ни о чём — о планах на вечер, о последнем посмотренном фильме. Он любит кино? О хозяине многое может рассказать квартира, но, вытряхнувшись из тачки и поднявшись на лифте на шестнадцатый этаж, Федя огорчённо понял, что его привезли в типичную хату для ебли, а живёт Иван на самом деле где-то в другом месте. Да, квартира была просторной, но в ней практически не было личных вещей. В ванной, куда Федя заглянул первым делом, чтобы умыться, не стояла даже бутылка с гелем для душа — только дозированные баночки и одноразовые зубные щётки, как в гостинице. Не то чтобы он рассчитывал успеть занять какое-то место в жизни Ивана, но такая подчёркнутая обезличенность невольно задевала. Федя почувствовал тревожные звоночки — слишком эмоционально реагируешь, притормози, тебе за это никто спасибо не скажет — но отмахнулся, решив не прислушиваться к паранойе. Медлить Федя ни с чем не любил — пока медлить будешь, глядишь, дед вообще откинется. Он ещё раз бросил на себя взгляд в зеркало, оценивая. Да нет, нормально всё будет. С таким лицом неудачный вечер ему не грозил. Иван поймал его в коридоре — за подбородок схватил, оглядел, поворачивая его лицо то одной, то другой стороной, и вдруг спросил: — Ты на чём-то сидишь? — Что? — потерялся Федя, который ждал поцелуя, а не проверки на наркотики. Иван только сжал пальцы крепче. — Ты ломанулся в ванную, как только вошли. На чём ты? — Блядь, Ваня, — Федя от растерянности даже перешёл на фамильярно-домашнее «Ваня». — Ты мне нравишься, я нервничаю, хотел умыться. Ни на чём я не сижу. Я этот, ну как, ну — выбери жизнь, короче, я не употребляю. Ваня посверлил его взглядом ещё несколько секунд, а затем отпустил — его лицо приняло растерянное выражение, как будто он не ожидал такого простого ответа на вопрос, и Федя осторожно погладил его костяшками пальцев по щеке. — Ну что ты, глупый, ну, — улыбнулся он осторожно. От этого потерянного взгляда сердце защемило, Федя невольно потянулся, целуя его в уголок рта. Это нахуй портило всю атмосферу, Ваня ведь привёз его сюда трахаться, а не нежности разводить, но Феде было всё равно — у него пальцы как будто прикипали к его коже сами. — Извини, — наконец глухо сказал Иван, и Федя охуел, потому что до того момента не предполагал, что тот вообще умеет извиняться. — Извини, просто. Сын. Больная тема. — Брат, — кивнул Федя понимающе, и Иван нахмурился, словно что-то пытаясь просчитать: — Это тот, который сейчас устраивается к нам? — Это другой, — попытался выкрутиться Федя, но явно сделал ситуацию ещё хуже, потому что если Иван выяснил, что у него сейчас нет девушки, он точно выяснил, что у него нет никакого другого брата. Запоздало сообразив, что этой информацией подставляет не только Петю, но и отца, Федя, тяжело вздохнув, пояснил: — Ладно, это тот. Он сейчас чист. Уже полтора года. Он правда старается. Просто был такой эпизод. И если выяснится, что я тебе это слил, то мне будет как-то не очень. — А сейчас тебе очень? — хмыкнул Иван, ненавязчиво намекая, что слить-то его Феде всё равно ничего не помешало. Федя покусал губу. — У тебя выпить ничего нет? Я бы выпил. — Коньяк только, — Иван подошёл к бару, и их взглядам предстала одинокая бутылка. Федя колебался буквально полминуты. Он понимал, что если они сейчас надерутся, между ними сегодня ничего не будет. А он, блядь, хотел, чтобы между ними наконец — было. Он хотел — чтобы ноги не сдвигались наутро. Но, кажется, говорить с ним сейчас он хотел больше. Поэтому протянул руку, вытягивая бутылку из шкафа, и кивнул в сторону балкона. — Идём. Посидим. Они разговаривали до четырёх утра, а после так и уснули на этом большом траходроме, совершенно не предназначенном для сна. Федя обнимал его со спины, вжимаясь губами между лопаток — Иван даже не снял рубашку, от него снова пахло сигаретным дымом, алкоголем и всё тем же парфюмом, который Федя не опознал. Нишевый, наверное. Такие мужики пользуются только нишевым парфюмом и покупают сигареты по полторы тысячи за пачку. Федя, обнимая, баюкал не его, а свою надежду на то, что такой мужик может стать его — потому что отлично знал, что только что попал во френдзону, из которой нет никакого выхода, только к прощанию. Нельзя разговаривать о сыне, комплексах и нарастающей с возрастом паранойе с мужиком, который тебя собирался трахать. Он так тебя никогда не трахнет. Разговоры — после секса, не до, ну когда же ты запомнишь, Фёдор. Но если до этого вечера ему хотелось просто переспать с ним, потому что Ваня цеплял, то теперь ему хотелось с ним быть. Жить. Пропитаться его запахом. Узнать, какую яичницу тот предпочитает на завтрак. Собаку завести косматую, чтобы на медведя была похожа. По утрам слышать мрачное «Выруби свой будильник, Фёдор». Фёдор ужасно неудачно влюбился.