In Russia we say «У меня все хорошо»

В среду Федя на работу не вышел. Ему было плевать, что сейчас он рушит последнее, что у него осталось в жизни стабильного и понятного — карьеру. Понятное было дело, что с таким заявлением его наверняка уволят по статье, а Ваня не станет оказывать посильную и непосильную поддержку. С какой бы стати. Честно говоря, он бы предпочёл, чтобы Ваня вообще забыл о его существовании — меньше всего ему хотелось сейчас выслушивать ещё и упрёки в непрофессионализме. Он, похоже, всё-таки был классным профессионалом, просто в первую очередь всё-таки оставался человеком, и вовсе не каменным. В первый вечер Федя сперва долго отогревался в ванне, глядя на собственные руки, с которых ещё не успели сойти следы того раза, что у них с Ваней был в четверг. Следы вообще не успевали сходить, Ваня регулярно оставлял новые, и поэтому сейчас Федя разглядывал свои с горьковатой нежностью — они наверняка были последними. Было настолько болезненно-страшно потерять это сейчас, что Федя просто отогревался в горячей воде и старался не думать ни о чём. А после, когда вышел, распаренный и почти спокойный, залпом выпил ещё несколько глотков водки, убрал её в морозилку и упал спать. Сон взял его моментально, видимо, от усталости, потому что внутри уже не осталось сил на то, чтобы страдать — слишком много всего вспыхнуло и прогорело за последние сутки. Проснувшись же в среду около полудня он долго валялся в постели, разглядывая потолок. Надо было как-то подумать о том, что его теперь ждёт — плохое увольнение, едва ли будут рады видеть на старой работе, а после? Конкретно сейчас тошно было даже думать о том, как он станет искать работу. Как будто последние два месяца Федя жил в какой-то сказке, где с такими как он случаются чудеса, но теперь сказка закончилась, карета превратилась в тыкву, и приходилось признать, что сам он ни капли не изменился. Он не стал «сильным мира сего», он всего лишь спал с одним таким — даже не встречался, просто трахался, и пока трахался, всё у него было в перспективе. И карьера, и имя, и связи. Власть. Признание. Но карьера любой эскортницы конечна — его, к сожалению, оказалась совсем недолгой. Ладно, к чёрту — как бы Федя ни старался убедить себя, что так расстраивается из-за обломавшейся карьеры, у него не получалось. В конце концов, Ваня ведь его не увольнял. Теоретически, он мог остаться работать там же, получать огромные деньги и стремиться к вершинам. Если бы Федя правда был таким, каким его образ всегда рисовал отец — готовым идти по головам к своей цели — он ни за что бы ни уволился, особенно после того, как получил такой хороший рычаг давления как «ты меня бросил, скотина». Но таким убитым Федя себя чувствовал и такие нерациональные решения принимал исключительно из-за того, что оказался Ване больше не нужен. Конечно, не стоило в него влюбляться. Собственно, что такой мужик мог найти в тебе, Басманов? Красивое лицо? Так что, ты один с таким красивым лицом во всём мире? Федя слабо улыбнулся, вспоминая, как Ваня сидел рядом с ним на постели, аккуратно обводил подушечками пальцев его лицо и обронил вдруг, словно случайно: «Краше тебя нет». Ну, видимо, нашлись. Пока Федя предавался самоуничижению, в дверь позвонили. Меньше всего он хотел сейчас видеть других людей. Соседей, друзей, отца, брата, который со своим этим новым психотерапевтом и великолепными достижениями в поиске душевного равновесия приобрёл дурную привычку навещать его как минимум раз в неделю. Феде хотелось остаться одному. Кроме того, он должен быть на работе — поэтому никто не знает, что он здесь. Наверняка звонят с какой-нибудь рекламой. Федя накрылся одеялом с головой. В детстве ему нравилось строить форты из одеял. В них обычно было тепло и уютно. Очень жаль, что во взрослом возрасте в таком нельзя спрятаться. В дверь настойчиво позвонили ещё раз, и Федя раздражённо сбросил с себя одеяло, скатился с кровати и, завязывая на поясе халат, всё-таки открыл дверь, не удосужившись даже посмотреть в глазок — если его пришли грабить, то сейчас ему ничего не было жалко для дорогих гостей. Но на лестнице стоял Иван. Федя сперва оторопел. Выглядел Грозный не очень: с него на лестничный пол стекала вода, как будто он только что мылся в душе в одежде. А ещё от него ощутимо несло алкоголем, и это было что-то новенькое — тот принципиально не пил раньше семи вечера. — Ты что, пьяный? — спросил он. Ваня растерянно поднял на него взгляд, будто не сразу узнав, и пожал плечами: — Да. — Ты в курсе, что пьяный за рулём опасен не только для себя, но и для окружающих? — Раз — я не садился за руль. Я пешком пришёл. Два — я и без этого опасен для окружающих. Федя изумлённо изучал его взглядом. Похоже, тот правда пришёл сюда пешком под проливным дождём, и это впечатляло — идти от офиса было километров девять. Страшно было даже подумать, сколько изначально Ваня выпил, что умудрился не протрезветь по пути от холода. — Пустишь? — наконец подал голос Ваня, не дождавшись ответа. Федя ядовито уточнил: — А сегодня понедельник или четверг? Ваня сощурился непонимающе, вытер воду со лба и бровей. — Сегодня среда, Федя. Потом, кажется, сообразил, к чему это было, и покачал головой, невесело улыбнувшись. — Мне всё равно. Пусти. Ты выслушай меня, если что, я потом уйду. Федя посторонился, пропуская его в квартиру, уступив скорее не настойчивости, а этой покорной растерянности, настолько несвойственной Ивану, что от неё даже мороз по коже пробирал. Пока тот разувался, хлюпая водой в туфлях, Федя принёс ему полотенце и старую растянутую футболку, потому что несмотря на смешанные чувства, которые Ваня у него сейчас вызывал, он совершенно точно не хотел, чтобы у того началась пневмония. Ваня долго вытирался, переодевался. Потом, устроившись в Федином кресле, пил горячий чай, которым его сердобольный Федя тоже, так и быть, пожаловал из своих запасов (тем более, что покупал его Петя в своём каком-то эко-магазине; чай назывался «Царский», Феде показалось, что это хороший ироничный момент, чтобы его открыть). — Я никому об этом не говорил ещё. Так что потом мне придётся тебя убить, — предупредил Иван. Федя поперхнулся чаем. С Иваном никогда не было понятно, шутка это такая или он серьёзно. — Пару лет назад, перед выходом на IPO, мне попался недобросовестный партнёр. Короче говоря, меня кинули на серьёзные бабки. Кредиторам это не понравилось, ребята они простые, родом из девяностых — меня не стали слушать даже, что я скоро отдам долг. Продержали трое суток в подвале фактически привязанным к стулу за яйца. Сейчас вообще не шучу, Федь. Если бы мой старый товарищ не забеспокоился, куда я пропал, и не привёз им деньги, яйца бы мне отгрызли собаки. Собак мне пару раз за те три дня тоже показали — они бы справились меньше чем за минуту, Федя. Федя просто приклеился к стулу. Он в девяностые был ребёнком. Денег, конечно, не хватало, и новости зачастую пугали хуже фильмов ужасов — но он даже не представлял себе, что Ваня там пережил за те три дня. Это звучало так жутко в современной действительности, что даже сейчас Феде стало страшно за того, молодого и неопытного Ваню — тогда. И отдельно страшно — за Ваню, который переживал это совсем недавно. Три дня в ожидании такой смерти — жуть, которая остаётся в памяти на всю жизнь. — Зачем ты сейчас мне это рассказываешь? — наконец спросил он, отмерев, и Ваня недовольно поморщился. — Рот закрой. Рассказываю, потому что ты должен это знать. Я не настолько мудак, как ты думаешь, Федя. Понедельник и четверг были твоими днями не потому, что в остальные дни я трахал ещё троих. Я просто до тебя уже почти два года не мог вообще ни с кем. Реально ни с кем, я думал, я стал импотентом. Федя подался вперёд, сложив руки на коленях, потому что он ещё не до конца осознал сказанное, но, кажется, сердце вперёд мозга успело понять, что происходит — всё, кажется, было хорошо, всё теперь будет хорошо — и он улыбнулся бессильно, отчаянно пытаясь подавить в себе неуместный смех облегчения. Ваня наверняка подумал бы, он смеётся, что у него не вставал. Идиот. — Я знатно охренел, когда у меня на тебя встал, пока мы сидели на кухне у твоего отца. Я как-то не был к этому готов. Повторюсь, последний раз я тебя видел, когда тебе было четыре. — У нас поэтому так долго ничего не было? — нахмурился Федя, припоминая, как всё начиналось. Ваня медленно кивнул, растирая ладонями лицо. — Я пиздец хотел тебя ещё у твоего бати на кухне выебать. И в театре потом — ты серьёзно думаешь, мы бы оперу там слушали, если бы я не испугался? Ты не представляешь, как мне было страшно. Что сейчас дойдёт до постели — а я ничего не могу. Вообще ничего. Ты на меня такими глазами смотрел — и что я должен был тебе сказать, если вдруг у меня не встанет? Ты бы решил, что я старик. — Ты как-то плохо меня изучил. Я бы решил, что со мной что-то не так, — невесело усмехнулся Федя, подтягивая под себя ногу. — Кроме того, купить виагру — вопрос десяти минут. Вот если бы у тебя не встал и с виагрой, я бы повесился. — Виагра бы с этим просто не помогла. В любом случае, такой проблемы не возникло, — перебил его Ваня, явно не желая слушать его размышления насчёт лекарственных препаратов. — Федь, я одновременно так боялся, что это случайная магия момента, которая вдруг закончится, и что в любую секунду всё исчезнет, и я снова ничего не смогу. А потом — что дело просто в тебе, и когда ты свалишь — а ты точно свалишь, потому что я больной на голову, и это просто не может нравиться хоть кому-то — я опять превращусь в калеку. — И ты решил проверить, — побледнев, заключил Федя. Это объясняло как минимум то, почему позавчера Ваня был не один. Это вообще очень многое объясняло, но Федя не понимал, почему должен сидеть здесь и выслушивать, как Ваня с кем-то переспал, чтобы доказать себе, что он может. И, главное, после чего? После того, как только с ним, с Федей, не с кем-то там ещё, вообще — смог? Федя тяжело прерывисто выдохнул, заставляя себя дослушать до конца. — Да. Решил, — кивнул Ваня, и Федя закусил щёку изнутри, чтобы просто не встать со стула и не выйти из комнаты. Ваня, кажется, заметил его движение и пригвоздил его к стулу взглядом. — Сидеть. Если помнишь, я уже пытался. Когда ты меня ждал в ресторане. Решил, что с тобой случайно совпало, внутренний запрет снят. Мы действительно случайно столкнулись со знакомой, она только прилетела из Тая, демпинговала там пару лет и понятия не имела о моих проблемах. Я попытался. Я не смог. Мой хрен остался глух к моим молитвам. У нас ничего с ней не вышло. Я понял, что дело в тебе. Поэтому я решил попытаться ещё раз только тогда, когда у нас с тобой уже всё — или получится, или нет. — Ну и как на этот раз? — ухмыльнулся Федя мрачно, мысленно составляя фразу покрасивее, чтобы послать его нахуй. Иван криво улыбнулся в ответ, разведя руками. — Всё отлично. Я здоров как племенной жеребец. По ходу, ты меня вылечил. — Я очень рад за тебя, — глухо ответил Федя, у которого от этого ответа внутри что-то оборвалось. Потому что в глубине души ему, пожалуй, хотелось, чтобы Ваня мог — только с ним. Потому что тогда он прекратил бы так отчаянно, страшно бояться, что тот уйдёт. Потому что это делало Федю уникальным. И вновь — нет. Не разговор, а американские горки. Он уставился в свою чашку, пытаясь на её дне найти ответ на вопрос, что ему теперь делать. Дела обстояли лучше, чем он думал изначально. Ваня не изменял ему всё это время. У них вроде как даже, получается, были какие-то отношения. И от этого только больнее ранило то, что случилось позавчера. Ваня вдруг поднялся с кресла и подошёл ближе. Поймал его пальцами за подбородок, настойчиво заглянул в глаза, заставляя поднять голову. — Федя, ты не понял. То, что позавчера я понял, что могу, не значит, что я стал что-то делать. Я могу. Не хочу просто. Федя продолжал следить за его лицом, дожидаясь каких-то слов, которые должны бы всё решить, и Ваня наконец сделал что-то немыслимое, то, чего Федя вообще от него не ожидал — опустился перед ним на колени и обнял, прижимаясь мокрой головой к его животу. — Я не хочу ни с кем. Ты совсем меня с ума свёл, ты бес, я не знаю, что делать, когда тебе надоест это всё, слышишь, я просто не знаю. Прости, не увольняйся, я твоё заявление принёс, но оно немного промокло. Забери. Федя неловко похлопал его по спине — он не ожидал такого сейчас, Ване явно было нехорошо, он впервые его видел в таком состоянии, он даже не знал, как его успокоить, и просто медленно гладил по голове, пока Ваня так сидел. Наконец тот поднялся на ноги, чувствуя себя очевидно неловко, и Федя поймал его за руку, поднимаясь тоже. — Зачем заявление-то принёс? Я тебе нахрен не нужен как аналитик твоих инвестиций. — Ты в своём уме? — Ваня посмотрел на него, сведя брови, и вдруг, будто осенённый каким-то откровением, пояснил: — Федь, я на работу тебя нанял не потому что я с тобой переспать хотел. Я действительно внимательно изучил. Ты был одним из лучших на курсе — это измеряется не дипломом. У тебя прекрасные рекомендации. Я вообще не понимаю, почему ты решил, что я предложил тебе место по личным причинам. Ничего личного, просто бизнес. Ну и хотел тебя рядом видеть почаще. Федя медленно выдохнул. Попранное было чувство собственного достоинства постаралось расправить крылья. — Я никуда не уйду. При одном условии. — Каком? — Ваня смотрел на него неожиданно мягко, совсем как обычный человек, улыбаясь устало, и тоже не отпускал его руки. Федя улыбнулся неуверенно. — Отвези меня домой. Не в эту квартиру, — он сразу поднял руку, когда Ваня собирался что-то сказать о том, что он уже бывал у него дома. — К себе домой. — Ну, — Ваня отвёл взгляд со смешливой улыбкой, потом пожал плечами. — Во-первых, туда ехать часа три сейчас. Это в Александрове. Во-вторых, я пьяный в жопу. И без машины. Так что только если ты за рулём. — Хорошо, — Федя кивнул и сразу пошёл в спальню за одеждой, потому что по опыту знал, что лучше ковать железо, пока оно горячо. Ване было бы неплохо предупредить, что это обычный деревянный дом с печкой, в котором нет центрального отопления и спасибо, что туалет не во дворе, но это Федя узнал уже существенно позже — уехать из Александрова обратно в тот же вечер он уже не смог.