In Russia we say «У меня все хорошо»

Впрочем, долго терпеть Феде и не пришлось. Спустя примерно два месяца с того момента, как Иван отвёз его в оперу, Федя привычно приехал в понедельник к десяти вечера, и его не пропустил консьерж. Он сначала не понял, что происходит — спросил, точно ли всё в порядке. Консьерж знал его, он бывал здесь дважды в неделю, Федя всегда здоровался и проходил — глупо делать вид, что они увиделись впервые. Но в ответ на его закономерный вопрос тот только перегнулся через окошко и уточнил, глядя на него со смесью снисходительной жалости и неприязни, которую Федя регулярно встречал от представителей старшего поколения: — Молодой человек, вы что, здесь живёте? Федя растерялся. Разумеется, он здесь не жил, но как ещё ответить на этот вопрос, не знал. Кто он, в самом деле, был такой? Гость? Друг? Коллега? Ну, разве что коллега — и что, это повод пускать в квартиру? Уверенный в том, что произошла какая-то ошибка, Федя вышел на улицу, скомкано извинившись, раскрыл зонт — моросило — и набрал Ивана. «Абонент вне зоны действия сети». Самое идиотское, что первая мысль, которая пришла в голову Феде — это не что его вышвырнули за шкирку, как надоевшего щенка, под дождь, а что с Ваней что-то случилось. Он закурил, перезвонил в офис. Офис-менеджер Маша, с которой у Феди сложились странные отношения, какие, вероятно, складываются между собой у проституток в борделе (Федя подозревал, что вторник и пятница были «её» днями в расписании Ивана), растерянно ответила, что тот уехал из офиса ещё два часа назад и просил его не беспокоить. Она была уверена, что Иван поехал на встречу с Федей. Федя определённо знал, что это не так. Может быть, авария? Нехорошо похолодело в желудке, Федю затошнило, он протер лицо ладонью. Нет, не может быть. Наверняка бы уже опознали, сообщили… Кому, тебе? На каких основаниях? Федя в бессильной ярости пнул носком ботинка урну. Конечно, Феде бы не сообщили — значит, сообщили бы детям. Из всех Ваниных детей, коих имелось в изобилии (некоторые люди просто не знают, когда остановиться), Федя был знаком только с Иваном-младшим, да и знакомство протекало при не самых благоприятных обстоятельствах. Федя свёл их с Петей, а точнее, с центром для анонимных наркоманов, из которого Петя вышел не так давно — по просьбе Вани, конечно, тот беспокоился, что сын скоро подохнет. Насколько Федя знал, Иван-младший сейчас находился в клинике, но, наверное, туда бы позвонили, если бы что-то случилось с его отцом? Он набрал номер. Ему никто не ответил. Чёрт, точно, у них же забирают телефоны на первые три месяца. Других контактов у Феди не было, и он, докурив, вернулся обратно в подъезд, решив по крайней мере добиться от консьержа информации. — Иван Васильевич — мой начальник, — наконец сказал он, внутренне зло рассмеявшись, что хоть тут лгать не пришлось. — Мы должны были сегодня здесь встретиться. Он уехал из офиса два часа назад, его телефон не отвечает, и мы не можем связаться с родственниками. Я обеспокоен. Дедок пожевал губами, видимо, оценивая, что с ним сделают за раскрытие персональной информации, но в конце концов смилостивился — наверное, сказалось Федино упоминание профессиональных заслуг, до того момента он явно (и не без оснований) считал его мальчиком по вызову: — Не переживай, сынок. В порядке всё с Иваном Васильевичем. Просто он не один и просил его не беспокоить. — Так это же… — «я», хотелось сказать Феде, так до последнего и не осознавшему, что дверь заперта не просто так. Но тут до него дошло. Нет, это не ты. Больше, видимо — не ты. — Это всё меняет, — он с усилием выдавил из себя улыбку. Вот чему ты улыбаешься, в конце концов, тебе есть чему радоваться? Федь, он ведь тебя даже не предупредил, что всё закончилось. Зачем перед незнакомым человеком притворяться, что ты просто коллега, какая разница, что он подумает, если — блядь. Притворяться тут нечего — вы теперь и правда просто коллеги. Федя, сглотнув, попрощался и вышел обратно на улицу. Дождь усилился, капли теперь стекали по лицу, и Федя успел промокнуть, пока садился в машину. Вода барабанила по стеклу, Федя тупо смотрел перед собой и не мог понять, как же так. Ведь ничего не предвещало. У них всё было… пожалуй, хорошо. Что же так изменилось? Пожалуй, они стали больше разговаривать. В эти дни встречи и даже вне их, просто разговаривать — Иван мимоходом рассказывал о том, что планирует дальше делать в бизнесе, и создавалось такое впечатление, что его правда интересует Федино мнение, хотя что Федя мог посоветовать в нефтедобывающей промышленности? Он понимал что-то только в инвестициях, и здесь за его советы ему платили зарплату. Он перешёл к Ивану практически без крови — когда на работе узнали, куда его схантили, ему только пожелали удачи. Все знали, какие зарплаты платят у Грозного — и каким дерьмом в обмен на это приходится обмазываться с ног до головы. Удивительным стало то, что никто не догадался об истинной причине, по которой Федя меняет место работы. Похоже, все считали, что он действительно это заслужил, и это поразило Федю — он привык считать себя середнячком, а его, похоже, считали чуть ли не будущим русским Ротшильдом. Это было странно. Он позвонил отцу, чтобы рассказать об этом. Отец, разумеется, сообщил в ответ, что если бы Федя пошёл в МГИМО, сейчас бы уже жил в Штатах. Как будто Федя когда-нибудь мечтал жить в Штатах, Господи прости. Иван больше не таскал его по театрам, хотя в какой-то момент посреди совещания решил съездить в Третьяковку и захватить его с собой. Федя предпочитал Эрмитаж, а если уж в Москве, то Пушкинский, но поехал безропотно — всем музеям он в любом случае предпочитал Ваню. Их совместные вечера проходили почти стандартно: Федя приезжал, Иван либо заказывал еду, либо готовил ужин (к Фединому изумлению, оказалось, что тот любит и умеет готовить. Сам Федя умел только заваривать доширак), они трахались как безумные, иногда смотрели кино, иногда просто о чём-то говорили, потом засыпали. Иван стал засыпать с ним рядом, и Федя берёг это как драгоценное сокровище — прижимался к нему со спины, бережно обнимая и боясь, что если Иван проснётся, то сбросит его руки. Феде всегда больше нравилось, когда обнимают его, но он понимал, что этого не дождётся, поэтому — хотя бы так. Как-то раз Ваня попросил его почитать что-нибудь, и Федя полночи читал ему сперва Бродского по памяти, потом с телефона — Стивена Кинга, а потом, окончательно обессилев — Карнеги. На Карнеги Ваня, по счастью, отключился. Федя не мог вспомнить ни одной причины, по которой он вдруг стал Ване неприятен. Единственное, что проступило ярким контрастом на фоне их повседневных будней — это то, что случилось на прошлой неделе, когда Ваня вдруг позвонил ему в субботу утром. Суббота была не Фединым днём, в пятницу они засиделись с коллегами до ночи, пытаясь свести цифры, и Федя сонно пробормотал в трубку, что убьёт любого, кто попробует сейчас делать ему мозги. — И меня? — насмешливо уточнил Ваня, и Федя мгновенно проснулся. Ваня позвонил, потому что решил позвать его с собой в тир. Федя не очень понял, кого они там собираются расстрелять, но согласился, пожалуй, даже излишне поспешно. Наскоро собрался, еле успел почистить зубы и глотнуть кофе, донёсся до места встречи, нарушая все правила и, вероятно, влипнув на пару штрафов. Ваня ждал его, одетый непривычно не по-деловому — в куртку защитного цвета, тёмно-синие джинсы и кроссовки. Федя вытаращился на него как баран на новые ворота. Ваня рассмеялся, правильно истолковав его удивление, и, приобняв за плечи, отвёл в тир. Стрелял Федя неплохо, в школе даже какое-то время занимался стрельбой. Но Ваню превзойти, конечно, не мог — стрелял Ваня даже лучше, чем трахался. Федя попросил на память один лист бумаги, который крепили к мишени. Десять выстрелов подряд, один в другой, чётко в яблочко. Ваня предложил, если ему это так дорого, приехать к нему домой и пострелять куда-нибудь прямо там, это вроде как будет быстро. Федя назвал его скорострелом. Всю эту встречу он ждал, что вот-вот Ваня объявит настоящую причину, почему они увиделись. Что-то, что послужило причиной для Вани в субботу приехать сюда, чтобы увидеться с ним. Федя ждал, что тир окажется предлогом — но после тира Ваня предложил пообедать, и в какой-то момент Федя вдруг поймал его взгляд. Странный это был взгляд, совсем другой, таким Ваня ещё на него никогда не смотрел. В нём сквозило одновременно удивление, недоверие и такая глухая, тяжелая тоска, что Федя похолодел. Он хотел спросить: что, в чём дело — но Ваня, увидев, что его обнаружили, мгновенно отвёл взгляд в сторону, подозвал официантку, а после, конечно, уже не смотрел так больше, и спрашивать стало не о чем. После обеда Ваня церемонно попрощался с ним, пожелал хороших выходных и откланялся. Федя остался сидеть, не понимая, что только что случилось. Но в понедельник всё прошло как обычно, в четверг тоже, и Федя посчитал, что это случайное отклонение от нормы, на которое не надо обращать слишком пристального внимания. Ну вот. Не обратил. Федя во внезапной вспышке ярости зарядил кулаком по рулю, завёл машину и выехал с парковки. Он не собирался оставлять это просто так. Если Иван думал, что можно расстаться вот так легко, как будто между ними ничего не было, просто закрыв перед Федей дверь, то не на того нарвался. На следующее утро он объявился в кабинете Грозного, «двери которого всегда открыты для любого сотрудника» (нет), как только Машка отзвонилась, что «сам» приехал. Федя тщательно запер дверь и окинул Ивана внимательным пристальным взглядом. В нём подняла голову задавленная, задушенная ещё на старте ревность. Он не давал ей воли, понимая всю бессмысленность ревновать человека, который с самого начала ничего ему не обещал. Но, будучи человеком крайне ревнивым, держался только за своё «особое положение», за эти их понедельник и четверг, будь они неладны, в которые Ваня был безраздельно его, отключал телефон, никого к себе не допускал и просто — был. Теперь же никакой уникальности не было, Ване хватило совести не просто отменить его день — нет, он притащил к себе какую-то тёлку или мужика, блядь какую-то просто привёл. В их день. Даже не предупредив Федю ни о чём, да просто так — потому что, видимо, Федя не мил больше оказался. Разжигаемый с трудом сдерживаемой яростью, Федя подошёл ближе, упёрся ладонями в его стол и спросил, стараясь контролировать злость в голосе: — Может, объяснишься? Ваня поднял на него голову. Его красивое породистое лицо практически ничего не выражало — там не было ни раскаяния, ни сожаления, ни даже неприязни. Ничего. Глухая стена. Как будто Федя не видел раз за разом, как эти глаза меняют тончайшие оттенки эмоций, переплавляясь из пожара в ледяной холод. Как будто так было всегда. — А я должен тебе какие-то объяснения? — наконец медленно спросил Ваня, и Федя ударил ладонями по столу. — Да, блин, ты задолжал парочку, — выдохнул он, даже растерявшись от такой наглости. — Позволь спросить, и какие же? — Ваня откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и, кажется, теперь откровенно развлекался, наблюдая за тем, как Федю забирает. — Нахрена ты привёл кого-то в наш день к себе? Почему ты не мог хотя бы предупредить, чтобы я не ехал? Зачем — так, Ваня? Я что, тебе сделал что-то плохое? Что пошло не так? Я даже твоему сыну в клинику звонил, я, блядь, думал, что ты разбился там в автокатастрофе где-нибудь! Ваня помолчал, будто подбирая слова, и Федя мысленно выдохнул, понадеявшись, что всё как-то объяснится, что всё на самом деле в порядке. Консьерж недопонял, он сам себе что-то надумал — короче, ерунда, ситуация не стоит выеденного яйца. — Я привёл к себе «кого-то», потому что это моя квартира, и потому что я так захотел. Не помню, чтобы ты был там прописан. Не предупредил, потому что это было спонтанное решение. Зайди после в бухгалтерию, тебе выпишут премию за беспокойство и потраченный бензин, сам определи сумму. Ты не сделал мне ничего плохого. И, наконец, прошу учесть: тот факт, что ты один раз помог моему сыну получить надлежащее лечение, не даёт тебе права трезвонить ему на ночь глядя. Больше никогда так не делай. Федя замер, глядя на него ошарашенно и не находя слов для ответа. Голос сдавило в горле, не выпуская наружу, он сжимал пальцами край стола до боли, до побелевших костяшек, и не знал, что вообще можно сказать Ване в ответ. Ему вдруг стало так больно, как будто кто-то пробил ему дыру насквозь в животе — но даже не от тех слов, что Иван говорил сейчас, жестоких и несправедливых. Нет, больно было от всех слов, которые он говорил, когда всё было хорошо и Федя, видимо, не нарушал его представлений о том, как он должен себя вести. От ласковых, тёплых слов, от неожиданно нежных прикосновений, когда Ваня перебирал его волосы или мягко прослеживал пальцами оставленные следы. В конце концов, от того взгляда, которым тот посмотрел на него тогда, после тира. — Сука, — хрипло выдохнул Федя, отстраняясь от стола. Нетвёрдой походкой вышел из кабинета, не слушая брошенное вслед «Федька, успокойся», захлопнул за собой дверь и ушёл в уборную. Ему нужно было как-то убраться отсюда прямо сейчас, не вызвав лишних вопросов — сию секунду, и как же он жалел, что у них в туалете не было окна, через которое он смог бы выбраться и, как в Матрице, пройти по карнизу здания. Даже это — а Федя боялся высоты — сейчас казалось лучшим выходом, чем снова столкнуться с Ваней. В висках продолжало биться тупое «да как же так». Так не бывает, люди так себя не ведут — это же ненормально, какой-то опереточный злодей, а вовсе не живой человек. Ваня же — ну, назвать его добрым язык не повернётся, но он же не полный мудак, Федя же его успел узнать за эти два месяца хоть как-то, зачем? Да если бы он спокойно и нормально объяснил: Фёдор, ты мне надоел, давай завязывать — Феде, наверное, было бы не менее больно, но он бы понял, это было бы честно. А так — нет, это гадко, и Федя подставил голову под кран, чтобы как-то охладить пылающие щёки. Нет, всё, хватит. Он вернулся к себе в кабинет, одновременно боясь и надеясь встретить там Ивана — если бы тот решил его сейчас остановить, Федя бы, наверное, не смог уйти. Но Ивана там и в помине, разумеется, не было, и Федя, окинув кабинет взглядом и не найдя здесь ничего, что ему могло потребоваться забрать, написал заявление об увольнении, передал через секретаря и как можно скорее покинул офис. Он не очень хорошо помнил, как добрался до дома. Шёл проливной дождь, дворники еле успевали смахивать потоки воды с лобового стекла, пришлось включить печку, чтобы оно не запотело, но Федя, обычно тянущийся к теплу, сейчас задыхался от жары. Он ехал домой сквозь ливень с открытым окном, ветер шумел в ушах, а Федя смеялся, как психопат, потому что если бы не смеялся — он бы кричал в голос на одной ноте. Ему даже совершенно некого было обвинить в своём состоянии, потому что Иван не просто ничего не обещал — нет, он несколько раз специально подчёркивал, что он такой человек. Он никогда ему не врал. Феде просто хотелось обманываться, верить, что между ними происходит что-то настоящее, и что однажды оно станет нормальным. Когда оно станет нормальным? В понедельник или в четверг? Уже дома Федя открыл бутылку водки, сделал несколько глотков из горла и взвыл — потому что ненавидел водку, потому что обожгло горло и потому что на самом деле именно взвыть ему хотелось ещё с той отповеди у Вани в кабинете. Он вынул из кармана телефон, на всякий случай всё с той же дурацкой надеждой проверяя. Ни одного пропущенного вызова, никаких сообщений. Ваня сказал ровно то и ровно столько, что и сколько хотел сказать. Добавить ему нечего. На мгновение ему стало жаль, что он тогда не дослушал, что там было за этим «Федька, успокойся» — вдруг что-то было? Вдруг оно должно было что-то изменить? Ничего там не было, Федя. Иди спать.