Прощенный

Наблюдать за тем, как он пробует один за другим все Камни Чувств, довольно скучно. Его ладонь ложится на очередной, лазурный, и Безымянный застывает, оказываясь в чьем-то воспоминании. Ты понимаешь, что что-то не так, когда видишь кровавые слезы, текущие из-под его зажмуренных век. Его губы шевелятся, почти беззвучно, но ты читаешь по ним имя. Дейонарра. Тебя захлестывает любопытство. Что именно могло так тронуть Безымянного? Можно предположить, что она, влюбленная, запечатлела в камне что-то, связанное с объектом ее чувств. На миг тебя колет ревность к наивной девчонке, которую тебе запретили спасать. Которую тоже использовали. Но к ней то воплощение проявляло хотя бы притворную доброту, а тебе доставалась только боль. Ты привычно гонишь мысли о том, что происходило давно. Все это уже не имеет значения. Дейонарра по ту сторону Вечной Завесы, а вы все еще по эту. После посещения Сенсориума он запирается у себя и просит не беспокоить до утра. Ты дожидаешься, пока Анна уходит спать, а череп – слоняться по окрестностям, и стучишься к Безымянному. По-прежнему неясно, чего ждать, но ты слишком вымотан бездействием и тяжелыми мыслями, чтобы пытаться уснуть, и тебе нужны ответы. Когда он открывает, ты жалеешь, что пришел. Похоже, сегодня он решил уединиться в компании бутылки. Он пьян и угрюм, и такие моменты никогда не заканчивались для тебя хорошо. Его взгляд тяжелый - почти ощутимое прикосновение, - и куда более заинтересованный, чем он себе позволял на трезвую голову. Он пропускает тебя в комнату и закрывает за тобой дверь. Его шатает, и на миг он касается бедром твоего бедра. Вздрагивает, не сразу разрывает прикосновение – и желание в его взгляде смешано с горечью. Раньше он любил забывать о собственных страданиях, причиняя боль тебе, и ты почти с облегчением тянешься снять одежду. Его пальцы смыкаются на твоих запястьях, и ты вздрагиваешь от предвкушения. Больше никакого неведения, никакой снисходительности, никакой пощады. Ты тоже ждал. Он научил тебя тоже этого желать, и ты ненавидишь себя за то, что оказался таким хорошим учеником, но это привычная, фоновая ненависть. Он отводит твои руки, не давая раздеться, и забывает отпустить, держит в своих ладонях. Он вглядывается в твое лицо, и ты не понимаешь, что он хочет там найти. Все, что ты можешь предложить - усталое смирение, принятие своего падения. Тепло его рук, обхвативших твои, слишком заманчиво. Ты хочешь большего. Почему он упрямится? - Я недостаточно хорош для тебя? - О чем ты?.. - Я предлагаю тебе себя во второй раз, но ты отказываешься. Я хочу знать причину. - Причину? - повторяет он и отступает. Блекнущее чувство его прикосновения на запястьях - словно следы кандалов. - Я убил Дейонарру. Сломал тебя. Везде, где я побывал, за мной тянется след разрушенных жизней. Везде - свидетельства того, что люди страдали и умирали по моей вине. И я ничего, ничего не могу исправить! Ты не можешь справиться с собой: то, как он рычит от злости и горя, вытаскивает из глубины на поверхность очень мрачные воспоминания. Некоторые из них оставили вполне материальные следы на твоем теле. Ты сглатываешь, чувствуя сухость во рту, и наблюдаешь, как он несколько раз впечатывает кулак в стену, как пинает кровать, замирает, тяжело дыша, и оборачивается к тебе - грозный, полный гнева на свою злую судьбу. Ты не отшатываешься только потому, что не можешь шевельнуться, но если бы и мог - тебе давно уже некуда отступать. Можно лишь сожалеть, что нетерпение пригнало тебя сюда этой ночью. Он поднимает на тебя глаза, и ярость в них вдруг гаснет, оставляя после себя отчаяние. Он увидел твой постыдный страх. Дело не в сломанных костях и не в боли - это ты умеешь терпеть, - а в беспомощности, в том, что ты не знаешь, что будет дальше, и не можешь дать отпор. - Вот тебе причина, - глухо говорит он. Не понимая, что он имеет в виду, ты ищешь подсказки в выражении его угрюмого лица. Он старается не встречаться с тобой взглядом. - Это я недостаточно хорош. - Ты и то воплощение сильно различаетесь. - Это все еще был я, и я помню, что делал, о чем думал... мне мерзко. Ты вверил мне себя, а я тебя растоптал. Трудно поверить, что после этого ты можешь меня хотеть. - Но я здесь, - уклончиво говоришь ты. - И я пытаюсь понять, зачем тебе это. Когда я рядом, ты все время ждешь удара. Ты ведешь себя так, словно тебе и говорить со мной противно - и это я могу понять. Но чего я понять не могу, так это твоих предложений переспать! - он снова начинает заводиться и повышать голос. Ты заставляешь себя дышать ровнее. Чем бы ни закончился этот разговор, ты переживал и худшее. - Так почему ты пришел, Дак'кон? Мотыльки летят на свет и погибают в огне. Ты не мотылек. Тебе известно, с чем ты имеешь дело, ты знаешь, насколько это опасно. Любая зависимость, не обузданная вовремя, сжигает своего носителя. - Я не желаю говорить об этом, - упрямо произносишь ты, и сам слышишь: это звучит приглашением заставить тебя ответить. Выбить из тебя признание. - Так мы никуда не продвинемся, - морщится он. Садится на кровать, берет с прикроватной тумбочки бутылку и стакан. - Выпьешь со мной? Ты медлишь, пытаясь просчитать, чем это может для тебя обернуться. - Выглядишь так, словно собрался на войну, - вздыхает он. - Может, так было в прошлом, но не теперь. Я не причиню тебе вреда, Дак'кон... хотя вряд ли ты мне поверишь. Поколебавшись, ты все же садишься рядом с ним и берешь наполненный стакан. Алкоголь не расслабляет - лишь ухудшает концентрацию и яснее проявляет дурные мысли. - Так что с тобой происходит? - мягко спрашивает он. - Расскажешь мне? Осторожно сформулированные вопросы звучат издевательством. Как будто если завуалировать приказ, тот перестанет быть приказом. Как будто он не напоил тебя специально, чтобы ты стал разговорчивей. - Тебе не о чем беспокоиться. Я достаточно силен, чтобы быть тебе полезным. - Я не об этом. Когда ты предлагаешь... Ты точно этого хочешь? - спрашивает он. Невозможность уйти от ответа отдается глухим раздражением. - Тебя не должно это волновать. Моя жизнь принадлежит тебе, и я знаю твои желания. - Ты не вещь, Дак'кон. Я не хочу ничего делать против твоей воли. Ты бы рассмеялся, если бы еще помнил, как это делается. Тебе тошно, потому что это втаптывало остатки твоей гордости в грязь лучше всего: когда он вынуждал тебя умолять. Когда вытягивал из глубины твоей мятущейся души признание, что ты правда нуждаешься в нем, в его прикосновениях, даже если они несут боль, что ты с готовностью ждешь насилия. Он снова этого желает? Он устало прижимает ладонь ко лбу. Ты говоришь: - Ты не делаешь ничего против моей воли. - Но хочешь ли ты меня? Или это часть долга? Ты жаждешь его касаний, ты трепещешь от мысли, что его руки сожмут твои бедра до синяков, когда он грубо вторгнется в твое тело. Но ты не знаешь себя, а тот, кто себя не знает, не может отвечать за свои желания. Принадлежит ли это желание тебе? Навязано ли оно? Чего ты на самом деле хочешь? Он дает тебе время терзаться сомнениями, снова вглядываясь в твое лицо, пока ты не отводишь взгляд в поражении: ты не знаешь, что тебе нужно. Ты хочешь, чтобы он овладел тобой на этой кровати. Ты хочешь, чтобы он никогда к тебе не притрагивался таким образом. Он выносит вердикт: - Раз ты не уверен, то я не стану. Несказанные слова умирают у тебя в глотке. Здесь и сейчас ты позволяешь себе поверить, что, может быть, он имел в виду именно то, что сказал. Грудь распирает от благодарности, которую испытывает крохотная несломленная часть твоего разума, и разочарования плоти, и ты не смеешь выразить ни того, ни другого. Ничего не было, ничего не случилось, но твои щеки горят от унижения. Ты хочешь встать и уйти, но выпитое сделало твое тело и мысли неповоротливыми. Это не укрывается от Безымянного, на которого, по-видимому, выпивка действует слабее. - Оставайся... ты можешь остаться здесь, - исправляется он после секундной заминки, и ты некоторое время ищешь скрытые смыслы в его словах: хотел ли он приказать и выдал себя? Или забыл, что может приказывать, и обратился к тебе так же, как и к кому угодно другому? Но размышления о форме сказанного отвлекают тебя от сути. - Почему ты хочешь, чтобы я остался? - Кто знает, какие опасности ждут пьяного гитцерая за этой дверью. Ты недоуменно моргаешь. Было ли это оскорблением? - Я пошутил, - он примирительно поднимает ладони. - Ничуть не сомневаюсь в твоем благоразумии и способности себя защитить. Мне просто... - он хмурится и не заканчивает фразу. Глупая, нелепая обида твердит: нужно уходить. Тебя снова отвергли. Но ты внимательно оглядываешь его, то, как он отворачивается, словно стыдясь чего-то, как бессильно опускаются его плечи. И чувствуешь, как он в этот самый миг решает, что не имел права просить. Он залпом допивает остатки самогона из стакана и не смотрит на тебя. Ты вспоминаешь, каким он был, когда ты пришел, и вдруг понимаешь, почему он не хочет, чтобы ты уходил. - Я останусь. Он кивает, и на какое-то время комнату заполняет тишина. Он долго смотрит в пол отсутствующим взглядом, позволяя тебе разглядывать себя, пока не собирается с мыслями. - Ты сопровождал другие мои инкарнации? - Некоторые. Не все из них желали моего общества. - Какими они были? - Разными. - Расскажешь? Ты рассказываешь: о полубезумной инкарнации, которая постоянно куталась в плащ, рыча на каждого, кто осмеливался задержать на ней взгляд, - она с негодованием отказалась от твоего общества. Вспоминаешь инкарнацию-вора, не слишком удачливого и в итоге исчезнувшего без следа на годы, после которых появилось совершенно сумасшедшее воплощение... - Они принуждали тебя к близости? Ты помнишь, как перестал сопротивляться. Как надеялся на удовольствие, раздеваясь перед ним, и получал его. Принуждение? - Я делил ложе только с одной твоей инкарнацией. Он поднимает бровь в ответ на эту уклончивую формулировку, но не настаивает на объяснении. Вы пьете и говорите, и твоя память немногое сохраняет из этой части разговора. Кажется, он снова обещает тебе свободу - ты помнишь глухое раздражение от этих слов. Ты просыпаешься, когда за окном уже брезжит сизый рассвет. Тебе тепло, почти жарко. Ты лежишь в постели, укутанный одеялом, а с соседней подушки доносится мерное расслабленное дыхание Безымянного. На пару секунд, пытаясь вспомнить, что было вчера, ты думаешь, что, возможно, он нарушил собственное слово. Однако ты полностью одет, только сапоги стоят у кровати. Ты поворачиваешь голову к Безымянному - тот лежит на спине, и даже во сне он хмурится и не выглядит безмятежным. Кончики пальцев покалывает от желания его коснуться. Глупо обманывать самого себя, этой инкарнации ты помогаешь по своей воле. Хочется верить, что это и есть его настоящая личность, не затронутая безумием от бесконечных смертей, возрождений и невзгод. Ты прикрываешь глаза и позволяешь себе эту слабость: вообразить прикосновение. Представляешь, как привлек бы его, сонного и теплого, к себе, как гладил бы по спине, пока вновь не уснет в твоих руках. Абсурдные, рабские мысли. Ты не можешь удержаться и не вспомнить, как осторожно он сегодня держал твои руки в своих. Как ты вернулся из мертвых в его объятия, и тревогу за тебя в его глазах. Ты лелеешь эти воспоминания так же сильно, как и ненавидишь. Каждая крупица проявленной им доброты заставляет желать его сильнее. Желать всего, что он может тебе дать, и отдать все немногое, что есть у тебя. Каждая крупица доброты подпитывает больную привязанность. Он так близко - твой кошмар, самый желанный человек во всей Мультивселенной. Достаточно протянуть руку. Ты неслышно покидаешь комнату. *** Впервые это случилось, когда ты уже начал примиряться со своим новым положением. Если отсечь эмоции, если не давать себе думать о том, что причиняет боль, и занять себя делом, становится возможным прожить еще один день. Ты делаешь то, что тебе велят, и стараешься не вспоминать о прошлом и о том, кем ты был до того, как пошатнулась твоя вера, и до того, как бессмертный человек с холодными глазами обманом вынудил отдать себя ему. Он ни во что тебя не ставит. Рука, держащая оружие, и само оружие для него - всего лишь вещи, которые можно использовать. Он не щадит тебя, посылая в опасные места или беря с собой в качестве телохранителя. Ты давно не получал столько ран. Но это не худшее. В редкие свободные часы ты бьешься о тексты писания, начертанного на пластинах Круга, словно заблудившийся в лесу, который пытается выйти к свету, но никак не найдет дороги, обреченный плутать во тьме. Спасение оказалось ложной надеждой для умирающего. Те же тексты, смысл которых расплывается, и ты по-прежнему не знаешь, скрывают ли они в себе подтверждение твоей догадки. Уже вечер. По сумеречным улицам Сигила ты возвращаешься, выполнив задание, в твоей сумке лежат свитки с заклинаниями, которые он велел достать. Ты измотан, но это лишь значит надежду на ночь без сновидений. Ты обнаруживаешь его - своего хозяина, пусть одно это слово приводит тебя в исступление, - погруженным в свои мысли. Ты сухо отчитываешься, но он почти не слушает, без особого интереса просматривая свитки. Когда ты заканчиваешь, он вдруг переводит взгляд на тебя, и чувствовать его на себе неприятно. Он поводит затекшими плечами и говорит: - Разомни мне плечи. - Я сражаюсь за тебя и следую за тобой, но я не твой слуга, - цедишь ты с яростью, которая изумляет тебя самого: ты так давно ничего не чувствовал, кроме безнадежности. - Ты тот, кем я скажу тебе быть. Ты принадлежишь мне, - напоминает он. - Ну же, Дак'кон, я жду. Он прав, и это опустошает тебя. Ты подходишь к нему и касаешься напряженных мышц, чувствуя шрамы на литых валунах плеч. - Сильнее. Ты послушно надавливаешь, заставляя твердую плоть поддаться, грубо проминаешь ладонями, не желая делать это дольше необходимого. Он довольно вздыхает, расслабляясь под твоими руками, которые ты так хотел бы сомкнуть вокруг этой крепкой шеи. - Достаточно. Ты тут же останавливаешься и отходишь от его кресла. - Разве я позволял тебе уходить? Ты стискиваешь челюсти. - Встань передо мной. Ты повинуешься. Он разглядывает тебя и усмехается. - Ближе. Еще ближе. На колени. У тебя не так много предположений, зачем ему это, и все они неутешительны. Когда он снимает набедренную повязку и кладет руку тебе на затылок, ты невольно сбрасываешь ее. За это ты получаешь звонкую пощечину. Ты бессмысленно сопротивляешься, но он все равно склоняет твою голову к своей полувставшей плоти. - Ты принадлежишь мне, - повторяет он, глядя тебе в глаза. Давит пальцами тебе на щеки, заставляя открыть рот. - Спрячь зубы, если не хочешь их лишиться. И ты позволяешь ему сделать то, что он хочет. Ты закрываешь глаза, но так еще хуже, острее чувствуется мускусный животный запах, солоноватый вкус, от которого желудок подкатывает к горлу. Ты отрешенно повинуешься направляющей тебя жестокой руке, словно со стороны глядя на разворачивающуюся сцену: болезненно худой гит стоит на коленях, голова склонена между ног другого мужчины. И звуки... задыхающиеся, надрывные звуки, когда он пытается заставить тебя взять глубже. Ты пытаешься обхватить его рукой, хоть как-то управлять происходящим, но он бьет тебя и наступает тебе на ладонь - не сильно, ему нужны твои руки, нужно, чтобы ты мог сражаться, - но еще немного своеволия - и это его не остановит. С довольным вздохом он в последний раз прижимает твою голову к своему паху. Когда он отпускает тебя, ты кашляешь и отплевываешься, уже зная, что не сможешь избавиться от этого вкуса во рту, что запомнишь его навечно. Твое лицо мокрое от слез, но это обычная физиологическая реакция. Горло саднит, словно по нему прошлись наждачкой изнутри. Ты болезненно сглатываешь, поднимая взгляд на своего мучителя и тут же отводя, не желая видеть умиротворенное лицо и то, как расслабленно он развалился в кресле. Когда наконец ты заставляешь себя пошевелиться, хозяин открывает глаза и сухо бросает тебе: - Прочь. Тебя не нужно упрашивать. Ты покидаешь это место так быстро, как только можешь, яростно вытирая влагу со щек и губ. Образы произошедшего не оставляют тебя, проигрываются внутри головы в подробностях, которые шок милосердно скрыл от тебя, когда ты проживал самое унизительное, что с тобой случалось. Теперь ты помнишь, как звучит его дыхание за миг до разрядки, и помнишь кривой шрам, проходящий по внутренней стороне его бедра, опасно близко к паху... В эту ночь ты напиваешься до беспамятства. И все время, пока еще можешь соображать, не можешь понять одного. Зачем ему это?.. *** Ты не думаешь о случившемся. Это на удивление легко, словно разум обрубает связь между тобой сейчас и тобой в момент насилия. Как будто это случилось с кем-то другим. Неважно. Это неважно. У тебя есть вещи, куда более достойные того, чтобы о них думать. Но и они не приносят успокоения. Ты часами сидишь над Неразорванным Кругом, затверживая в памяти знакомые слова, пытаясь вычленить из них упущенные крупицы смысла, но не можешь продвинуться дальше, и раскол в тебе углубляется. Ты умер на руинах Шра'кт'лора. Все, что есть теперь - посмертная агония. Ты устал от страданий. Вера, в которой ты находил опору, теперь выбивает землю из-под ног. Ты навечно в руках человека, который к тебе жесток. Когда воля подточена, клинок караха непрочен. Измученный разум ослабляет тело. Умирая от раны в бою, ты думаешь, что это хорошая смерть - куда лучше, чем жизнь, которую ты оставляешь. Но он не позволяет тебе уйти так просто. - Я спасал тебя не для того, чтобы ты проебал свою жизнь. У меня на тебя планы, и ты будешь жить, пока я не разрешу тебе сдохнуть, - бросает он, пока ты корчишься от боли, хватаясь за только начавшую заживать рану. - Ты и впрямь позволил себе так ослабнуть или сознательно не стал парировать удар? Вздернув на ноги, он тащит тебя за собой и шипит: - Я не оставлю это безнаказанным. Когда он швыряет тебя на постель и сдирает с тебя броню, становится ясно, к чему все идет. Ты уже не помнишь об обязательстве, о смирении, о том, кто ты есть. Ты потерян, и слепой ужас приносит хаос в твой рассудок. Ты отбиваешься яростно, как дикий зверь, но он преодолевает сопротивление, и его рука стискивает твое горло, не давая дышать. - Лежи смирно, - его холодный голос звенит от гнева. Ты задыхаешься, но он лишь давит сильнее - может, решил сам тебя убить? Ладонь с твоей шеи исчезает, позволяя сделать вдох и закашляться от боли. Пока ты пытаешься отдышаться, он стаскивает с тебя штаны и раздевается сам. С силой разводит твои ноги, и сквозь рассеивающуюся муть в голове ты чувствуешь влажное прикосновение там, где никто не должен тебя касаться. - Нет, - шепчешь ты. Отставив флакончик с маслом, он подтягивает тебя ближе за бедра и вжимается твердым членом между ягодиц, скользит головкой по расселине, давая себя почувствовать. Перехватывает за щиколотку ногу, которой ты уперся ему в плечо, отводит в сторону. Хватка у него стальная. - Можешь попробовать умолять, - подсказывает он без улыбки. Ты молчишь, сглатывая ноющим горлом. - Ты не расслышал? Я хочу, чтобы ты просил меня остановиться. Ты послушно хрипишь: - Прекрати... - Не слишком похоже на мольбу, но у нас будет время над этим поработать, - хмыкает он и толкается вперед. - Нет! Чувство такое, словно его член разрывает тебя напополам. Ты не можешь вдохнуть, хоть он больше тебя и не душит. Мышцы судорожно сжимаются, пытаясь не допустить вторжения. Ты воин, ты привык получать раны и терпеть боль. Но эта боль другая, это не просто повреждение плоти. Это проявление власти, он хочет овладеть тобой унизительным способом, чтобы наказать - потому что ты, не подумав, дал ему право себя наказывать. С этой болью тебя справляться не учили. Ты не сразу узнаешь в сорванном сиплом вое звук, который издают твои собственные голосовые связки. Он добавляет еще масла и вталкивается в тебя. Член входит плотно, распирая изнутри. От боли темнеет в глазах, и ты выгибаешься, инстинктивно пытаясь отстраниться, но он дергает тебя на себя за бедра, насаживая сильнее. Он вдавливается в тебя до основания и, довольно вздохнув, начинает двигаться. И как бы ты ни извивался, стараясь выползти из-под него, ты добиваешься лишь того, что он входит глубже, резче, усмехаясь в ответ на твои жалкие попытки. - Не смей, - низко, холодно бросает он, когда ты в очередной раз пытаешься спихнуть его с себя. Приказ прозвучал. Все, что ты можешь, - отстраниться от страданий оболочки, словно это происходит не с тобой. Когда Зертимон страдал в Колонне Безмолвия в течение полного цикла, ему приходилось хуже. Ты - лишь пыль на его подошвах. А тело - это всего лишь плоть. Пусть мучитель берет, что захочет, и думает, что это тебя сломит. Ты отворачиваешься, чтобы не видеть его лица, и не двигаешься - обмякшее, сдавшееся тело, глухое к боли и удовольствию. - О, да ты, кажется, не со мной, - он задумчиво гладит твою щеку. - Ничего. Я что-нибудь придумаю. Чем больше ты сопротивляешься, тем больше азарт. Не боль и не унижение заставляют тебя вздрогнуть - нет, это его сладострастный тон. Он делает это не только чтобы наказать тебя - ему это нравится. От внезапной пощечины горит щека и гудит в голове. Он раздраженно перехватывает взметнувшиеся в протесте руки, прижимая их к кровати у тебя над головой, и снова сжимает твое горло. От недостатка воздуха перед глазами плывут радужные круги, и каждое его движение внутри ощущается невозможно остро. Ты хрипишь и бьешься под ним, сражаясь за право вдохнуть. Но он не останавливается, и ты понимаешь, что ему нет нужды этого делать, ведь он может убивать тебя и возвращать к жизни столько, сколько захочет. С этой мыслью ты теряешь сознание. *** Он доволен тобой. В награду за это он нежен в постели: ни заломленных за спину рук, ни удушений. Но после стольких ночей, которые он превратил в пытки, то, как он нетороплив и аккуратен с твоим телом сегодня, ощущается еще большей мукой. Ты привык ждать боли от его прикосновений, и ты ждешь ее сейчас, тело сковано напряжением. - Тебе нравится? Скажи это, - требует он, продолжая неторопливо двигаться в тебе. Боли нет, и каждый толчок отзывается ненормальным, жарким удовольствием. - Нет. - Ты лжешь, - он со смешком запускает руку между вашими телами, чтобы огладить неоспоримое доказательство своей правоты. Ты задыхаешься и подаешься навстречу, не успевая остановить себя, а он не дает тебе сосредоточиться, двигаясь резче, быстрее, и вышедшему из-под контроля телу неважно, насколько разум ненавидит человека, который делает это с ним. Ты близок к тому, чтобы кончить, но он вдруг останавливается и жестко вжимает тебя в кровать за бедро, не давая шевелиться. Вкрадчиво говорит: - Мы можем продолжить. Ты этого хочешь? Сознание плывет от неудовлетворенного желания. Ты открываешь рот, но не можешь сказать ни слова - и не знаешь, что именно собираешься сказать. Прежде чем с твоих губ сорвется хоть звук, он добавляет: - Подумай хорошенько. Либо мы продолжаем так же, как до этого, либо я начинаю злиться - зависит от тебя. Ну так что, Дак'кон? - он неторопливо погружается в тебя до упора, глядя в глаза: - Тебе нравится то, что я делаю? Ты думаешь: нет смысла вызывать его гнев, это ничего не изменит. Проще дать ему то, чего он хочет, пусть думает, что у него получилось. Ты говоришь: - Да. И пока он, довольно улыбаясь, втрахивает тебя в постель - грубо, хорошо до одури, - пока ты стонешь, чувствуя близость разрядки, на задворках разума бьется мысль: он действительно получил, что хотел. *** Он продавливает любое сопротивление силой либо хитростью. У тебя было время подумать. Он хочет сломить тебя не просто так - иначе не тратил бы на это силы. Он ломает тебя, чтобы переплавить твой разум в покорное сознание раба, чтобы твоя воля стала волей слуги, преданного господину. Чтобы твой клинок больше не знал твоих сомнений, чтобы все, кроме услужения, потеряло смысл, и все, что тебя заботило - как получить хозяйскую милость. Он отсекает тебя от тебя по кускам. Твое тело принадлежит ему, твоя жизнь и смерть принадлежат ему, твой путь - там, где он скажет. У тебя нет выхода, кроме как повиноваться, и с каждым разом это становится легче. Не нужно сомневаться, не нужно бередить душу воспоминаниями о временах, когда ты был свободен, и расколом в твоей душе - требуется лишь выполнять приказы. Если господин останется доволен, он наградит тебя, если нет, ты встретишься с его гневом. *** Ты лежишь на спине, восстанавливая сбитое дыхание, а он не торопится отсылать тебя, как всегда делает после того, как наигрался с тобой. Он целует твою шею, с которой еще не сошли следы его пальцев - ты был недостаточно послушен несколько дней назад, - задумчиво трогает шрамы на твоей груди, старые и новые, и говорит: - Мне нравится твое тело. Сильное, ловкое... - пальцы с нажимом проходятся по твоим ребрам, прослеживая длинный рубец - этот был оставлен мечом гитиянки во время битвы за Шра'кт'лор, и ты готов зашипеть от боли, которую причиняет это воспоминание. - Обладать кем-то сильным намного интереснее, чем подчинять слабых. Он говорит искренне, и в его голосе - восторг от владения предметом. Он не способен видеть людей в других, сломан и неполноценен. Тебе жаль его, хотя ты знаешь: он не страдает от этого. Страдают другие. *** Дни сливаются в недели - беспросветные, без надежды, без смысла. Ты затвердил слова всех текстов из Неразорванного Круга наизусть, но в них нет того, что помогло бы тебе обрести себя снова. То, во что превратилась твоя жизнь, лишь наталкивает на все более мрачные мысли; то, что ты узнаешь о покорности и себе, подпитывает сомнения в том, что Зертимону удалось выстоять. Так просто покориться чужой воле, не знающей колебаний. Поверить, что все зло, которое тебе причиняют, есть итог твоей собственной глупости, дерзости, гордыни, возмездие за прошлые ошибки. Когда нет сил справляться с окружающим кошмаром, так легко начать думать, что ты это заслужил. Так просто потерять себя навеки. Терпи. И в терпении становись сильнее. Ты повторяешь себе эти слова так часто, что их значение затирается, словно истрепываются страницы зачитанной книги. Время беспощадно, и оно не на твоей стороне. Терпи... Ты боишься однажды забыть, зачем.