Прощенный

- Я вспомнил больше, - без предисловий говорит он, отведя тебя в сторону от остальных. - Мне жаль, что я был таким ублюдком, но я клянусь: этого не повторится. Ты молчишь. Ты бы скорее отсек себе руку, чем позволил хоть доле обуревающих тебя чувств отразиться на лице. Тщетные клятвы, лживые либо наивные, лишь раздражают тебя. Вот только Безымянный уже понял, что меч выдает твои чувства куда сильнее, чем тело. - Мне жаль, - повторяет он. - Теперь я понимаю, что это было там, в гостинице... но ты не обязан этого делать. Не нужно предлагать себя, я знаю, что я тебе отвратителен. - Ты мне не отвратителен. - Это щедро с твоей стороны, - серьезно говорит он. - Но я все равно не хочу, чтобы ты переступал через себя ради моих желаний. Ты молчишь, не зная, как выразить словами ту болезненную тягу, которую испытываешь к нему, и ты не уверен, стоит ли ему вообще об этом знать. Если он решил побыть благородным, зачем его искушать? Так и не дождавшись ответа, он вздыхает: - Можешь дать мне Неразорванный Круг? Ты не можешь отказать, да и не хочешь. Пусть отвлечется, пусть не вскрывает старые раны. Круг кажется хрупким в его больших ладонях, когда он аккуратно сопоставляет пластины, чтобы перечитать уже открытые тексты. Тебе нравится наблюдать за ним, когда он сосредоточен на чем-то. Ты стараешься этого не выдавать, но все равно поглядываешь на его хмурое задумчивое лицо. У него нет причин разбираться в истории Народа, кроме как пытаться понять через нее тебя. Тебе неведомо, зачем ему это, его интерес может таить в себе угрозу, но он тебе странно приятен. Он разъясняет тебе смысл Шестого круга, и это ошеломительно просто. Как ты мог не додуматься? Облегчение от решенной задачи, мучавшей тебя годами, смешивается с разочарованием: не похоже, что это знание приблизило тебя к тому, чтобы сгладить раскол. Но все же это дает тебе надежду. Он видит, что ты не постиг эту часть писания, но вместо насмешки или равнодушия ты слышишь в его голосе сочувствие, не переходящее черту, за которой оно стало бы ядовитой жалостью. Он никогда не хотел тебя унизить. И когда клялся, что найдет способ тебя освободить, то не желал связать вас сильнее, хоть и сделал это. Когда он предлагал помощь, он был искренен. Ты смотришь на него так, словно впервые видишь, подмечая все отличия от своего поработителя. Его глаза, живые и теплые. Улыбка, которую он пытается скрыть. - Что?.. - поднимает брови Безымянный. Его лицо теряет привычное угрюмое выражение, и в этот миг он кажется тебе почти красивым. Ты целуешь его сам, толкая к стене и отчаянно вжимаясь губами в губы. В сознании вспыхивает мысль, что тебе нельзя, нельзя этого делать, что ты предаешь свой разум, поддаваясь желанию плоти, что он расценит это как приглашение надругаться над тобой снова, что он сейчас оттолкнет и посмеется, что он будет в ярости, ведь ты идешь против его слов, он говорил, что не будет тобой пользоваться... Поначалу его губы под твоими неподвижны. Он не отталкивает тебя, позволяет целовать, но с каждой секундой все яснее, что тебе не следовало этого делать. Это чувство отрезвляет, и ты уже готов сдаться, когда его ладони ложатся тебе на пояс, крепче прижимая к сильному телу. Он отвечает на поцелуй осторожно, неторопливо обводит языком твою нижнюю губу, лаской гася твой отчаянный порыв. Потом отстраняется на миг, вопросительно заглядывая в глаза, но ты слишком хочешь, ты слишком устал от ожидания, от этой молчаливой жажды. Ты не позволяешь ему ничего сказать, и на этот раз он откликается охотно, не оставляя никаких сомнений, что ты желанен, что он наслаждается происходящим ничуть не меньше. Это самые прекрасные минуты на твоей памяти: его жадные, но не жестокие губы на твоих, его шрамы под твоими ладонями, когда ты беспорядочно скользишь ими по его телу, желая познать его. Ты не можешь себе ответить, что заставляет тебя желать: больная связь с его прежним воплощением? Или та, что протянулась между тобой и текущим? Есть ли разница? В голове шумит, как у пьяного, и твоя воля, а с ней и клинок, мягки, как воск. Твое тело привыкло сдаваться и подчиняться ему. Оно ждет этого и страждет - притяжение росло и копилось годы, десятилетия горечи, пустоты, голода. Ты знаешь, что позже придет стыд. Поэтому ты хочешь, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы не было никакого позже. Сейчас, подчиненный своим желанием так, что не остается сил ни на что иное, ты кажешься себе цельным. Пусть это длится. Пусть он делает что угодно, пусть будет груб, пусть причиняет боль. Только бы не возвращаться в реальность. - Шеф? Шеф!!! Ты проклинаешь череп, потому что Безымянный вздрагивает и отстраняется. И упирается ладонями тебе в плечи, когда ты тянешься к нему снова. Долгие мучительные секунды уходят на то, чтобы вновь себя осознать, вспомнить недавние мысли и испытать чудовищное презрение к себе. - Поверить не могу! Нет, шеф, я в курсе, что крыша у тебя в свободном полете, но серьезно?! - Морте захлебывается словами. - У тебя под боком горячейшая цыпочка, которая по уши в тебя влюблена, в твоей команде суккуб, а ты выбрал ГИТСКОГО ДЕДА?! - Морте, сгинь, - на щеках Безымянного расцветает румянец. Ты почти благодарен черепу: ты не знаешь, чем бы все кончилось без его вмешательства. Ты беспомощен перед той силой, которая швыряет тебя к Безымянному раз за разом, и тебе не хватило бы сил противиться. - Ну что ж, о вкусах не спорят. Совет да любовь, все такое... - Морте удаляется, причитая: - Мне просто нужно это развидеть, да, забыть, как страшный сон... Ты все еще сидишь на коленях у Безымянного. Твоя ладонь лежит на его затылке, потому что ты хотел притянуть его ближе, и, когда ты смотришь на его припухшие влажные губы, желание продолжить становится невыносимым. Никто тебя не вынуждал. Это было твое собственное решение. Небо снова ложится всей тяжестью тебе на плечи. Ты отстраняешься, пока не решаясь встать на дрожащие ноги. - Прости, - Безымянный убирает от тебя руки, и чувство потери отзывается в груди тоской. - Тебе не за что извиняться, - ровно говоришь ты, поднимаясь и механически поправляя одежду. Он делал все, чтобы тебе стало легче. Отказался взять твое тело, вникал в учение. Это ты слишком отравлен пороком, чтобы благодарно принять его порядочность и не молить о том, что причинит тебе боль. Он обращается с тобой лучше, чем любая из инкарнаций с тех пор, как ты оказался с ним связан. Наверное, ты слишком сломлен, чтобы это оценить. *** Многое меняется после этого поцелуя. Взгляды, будто бы случайные касания - твое самообладание рассыпается в пыль, твой разум обезумел, ты все время думаешь о Безымянном, не можешь насмотреться, увиваешься возле него, как дворняга, которую вместо того, чтобы ударить ногой, погладили, которой бросили кость надежды. Когда вечером он просит тебя пойти с ним, ты хочешь верить, что, возможно, ему надоело держать дистанцию. Возможно, он тоже чувствует это неизбежное притяжение. Он приводит тебя к гостинице в Нижнем районе, что само по себе странно. Вы недавно обустроились в Фестхолле, и нет никакой необходимости снимать номер здесь. Обычная обстановка, двуспальная кровать. Безымянный запирает дверь, оставляя ключ в замке, и поворачивается к тебе. Напряжение читается в закаменевшей линии его плеч. - Я не знаю, чем исправить тот вред, который я тебе нанес, - говорит он медленно, будто каждое слово требует усилия. - Лишь хочу, чтобы ты знал: я раскаиваюсь в том, что принуждал тебя, относился как к рабу, насиловал и заставлял притворяться, что тебе это нравится. В его опустошенном взгляде ты читаешь, чего ему стоило назвать вещи своими именами. Поразительно, как обыденно звучит твоя боль. - Можешь сделать со мной что угодно. В качестве компенсации, - неловко продолжает он, и тебе требуется время, чтобы убедиться, что ты понял правильно. Ты молчишь, не в силах подобрать слов, а Безымянный тем временем достает из сумки какой-то сверток. - У тебя должно было накопиться немало счетов ко мне, - он разворачивает ткань свертка и кладет на постель. Там скальпель, мясницкий нож, склянка с маслом и моток крепкой веревки. Ты разглядываешь их, словно не знаешь назначения этих предметов. - Можешь выместить злость. Сделать то, что я делал с тобой, убить меня, добавить мне шрамов. Он опускается на колени. - Я надеюсь, это, поможет тебе простить меня, - он смотрит снизу вверх, ожидая, что ты скажешь, как осужденный перед эшафотом. Видеть его смиренным, ждущим, что ты и впрямь решишь... наказать его? изувечить? отплатить насилием за насилие, случившееся полвека назад?.. …это выше твоих сил. - Не смей так говорить, - ты вздергиваешь его на ноги одним движением и тут же отступаешь назад. Он тянется за тобой: - Дак'кон... - Я никогда до такого не опущусь, - цедишь ты. В крови кипит ярость и еще что-то, чему ты не можешь подобрать названия. Ты вспоминаешь его редкие улыбки и серьезность, с которой он обещал найти способ тебя освободить. Его отчаяние от того, кем он был, и то, как он просил тебя остаться. Его участие, его благородство, бережность, с которой он тебя целовал. Как он вообще мог подумать, что ты захочешь навредить ему, причинить ему боль, стать палачом для него? Почему не понял, что ты грезишь о совершенно противоположных вещах? Человек, который мучил тебя, мертв. А тот, кто теперь носит его лицо, не заслуживает пыток за грехи, совершенные не им. Возможно, этот человек - лучший из всех, кого ты знал, и тем больнее бьет его предложение. Ты проворачиваешь ключ в замке, сбрасываешь с плеча руку Безымянного, пытающегося тебя остановить, и вырываешься прочь из полутемной комнаты с кроватью, на которой лежат нож, веревка, масло и скальпель. Ты бродишь по улицам Сигила до тех пор, пока мутное небо не начинает светлеть. Приближается пик. Только тогда ты поворачиваешь назад. Ты не хочешь видеть его, но возвращаешься, потому что не можешь иначе. Вы сталкиваетесь возле Фестхолла почти нос к носу, и от облегчения на лице Безымянного тебе почти стыдно. - Мы уж думали, тебя в подворотне прирезали, - фыркает Анна. Ее хвост медленно ходит туда-сюда, и ты вдруг замечаешь, что она странно смотрит, переводя взгляд с тебя на Безымянного и обратно. Может, череп не удержал язык за зубами и поделился тем, чему стал свидетелем. - Что между вами стряслось? Ты молча качаешь головой. *** Вы почти не разговариваете с тех пор, как ты ушел из гостиницы, лишь обмениваетесь скупыми репликами о насущных вещах. Ты стараешься закрыться, отстраниться снова - слишком сильна обида от его мыслей о тебе. Словно ты способен уподобиться чудовищу, которым он был. Он тоже не пытается обсудить то, что произошло, но каждый вечер сидит над Неразорванным кругом, с пугающей настойчивостью пытаясь вытащить из него больше, чем в нем есть. Ты сидишь на диване в общем зале жилой зоны Фестхолла, закрыв глаза. Ты мог бы попробовать медитировать, но пустоту в очищенном от мыслей разуме в последнее время все чаще заполняет черное отчаяние. Ты не сразу слышишь, что тебя зовут, и открываешь глаза, лишь когда чувствуешь движение рядом: Безымянный придвигается к тебе. Он показывает тебе незнакомую комбинацию пластин. Седьмой круг? Оказывается, есть еще и Восьмой. Безымянный делится тем, что сумел понять, объясняет, как открыть новые разделы, и ты перечитываешь их по несколько раз, прежде чем позволяешь поверить, что все и правда закончилось. Таково было намерение Зертимона с самого начала: он желал не войны со всеми расами, но мира для своего Народа. Пламенные слова Гит не поколебали его уверенности в том, что после победы на Сожженных полях пришло время залечивать раны, а не получать и наносить новые. Сердце его было сердцем измученного, желающего покоя Народа. Знание оглушает. Одновременно с радостью ты чувствуешь стыд за то, что усомнился. Это самый ценный дар, который он мог тебе дать. Мука раскола, которую ты носил в себе полжизни, наконец-то уходит, оставляя спокойную уверенность. Ты снова знаешь себя. Ты решаешь верить ему. Если смерть придет за ним, ее встретит твой клинок. *** Ночью ты приходишь к нему сам. Тебя не покидает чувство, что времени осталось мало и терять его на колебания нельзя. Ты чувствуешь, что у этой инкарнации есть все шансы дойти до конца, и тогда... Умрет ли он, отправится ли на Нижние планы, чтобы искупить вину - вы больше не встретитесь. Когда-то ты об этом мечтал, а теперь хочешь замедлить течение времени. - Надеюсь, ты не будешь делать ничего экстремального из благодарности, - ворчит он, увидев тебя на пороге. Похоже, он снова собирается тебя отговаривать. Это нелепо: вы оба хотите одного и того же, но не позволяете себе. - Я благодарен тебе, но пришел не поэтому. - Назови мне хоть одну причину не выставить тебя за дверь. Вместо того, чтобы ответить, ты молча закрываешь засов. Безымянный стоит, глядя на тебя с нечитаемым выражением лица, и, когда ты приближаешься, он едва удерживается от того, чтобы отступить. И ты понимаешь, что... - Ты боишься. - Да, - неохотно соглашается он. Ты ждешь, и он в конце концов продолжает: - Я разрушаю все, к чему прикасаюсь, а ты уже достаточно пострадал. - Ты собираешь страдающие души вокруг себя, но только от тебя зависит, станешь ли ты причиной худших мучений для них. - В твоем случае это уже произошло. - Так было раньше, но больше нет. Благодаря тебе я снова знаю себя. Я снова могу решать, и мое решение - быть с тобой. Он смотрит настороженно - так, словно получил ценный, желанный подарок по ошибке и теперь ждет, когда его заберут. В неверном, колеблющемся свете свечей символ пытки на его плече кажется живым - и в том, как он пульсирует, тебе чудится что-то хищное. Что-то, что не отпустит стоящего перед тобой человека просто так. Он потерян и не знает себя. Он одинок, потому что каждый раз ему приходится начинать сначала, не помня тех, с кем был близок прежде, и это длится веками. Ты накрываешь символ пытки ладонью, словно у тебя есть сила его стереть, и притягиваешь Безымянного к себе за напряженные плечи. - Ты не должен быть добр ко мне. - Но такова моя воля, - говоришь ты и прижимаешься к его губам своими. Он не отталкивает тебя. Поначалу лишь позволяет себя целовать, но ты настойчив, и он с глухим стоном притягивает тебя ближе, отвечая. - Не стоит ко мне привязываться, - неловко продолжает он, когда ты отстраняешься. - Если нам повезет, скоро я умру... а для тебя все только начнется. - Времени мало, - соглашаешься ты. - Не следует его терять. Ты толкаешь его на постель. Он поддается напору, вверяя себя твоим рукам, пока ты узнаешь на ощупь твердость его мускулов и шершавость израненной кожи, удовлетворяя жажду прикосновений. Его тело несет следы нестерпимых страданий, чудовищных историй, сквозь которые он прошел, прежде чем оказаться здесь. Его шрамы оставлены ненавистью и злобой, нежность и доброта не запечатлены в его коже, словно их и вовсе не случалось. Он загнанно дышит, пока ты ласкаешь его, и тянется к тебе, чтобы поцеловать. Однажды тебе останется только память, и ты желаешь запомнить его таким: нуждающимся, открытым перед тобой. Не чудовищем из прошлого. - Подожди, - просит он, но сам еле сдерживается, чтобы не толкнуться в твою руку. Запускает ладонь под твою тунику и, огладив тебя сквозь ткань штанов, останавливается у пояса: - Можно?.. Ты киваешь и помогаешь ему тебя раздеть. Ощущения оглушают. Даже простое прикосновение пальцев к напряженному животу - словно удар током. Части тебя слишком хорошо. А другая часть насмешливо шепчет: то, что сейчас между вами происходит, выросло из примитивного желания плоти, вечно голодной до ощущений, предательски получавшей удовольствие от насилия, глухой к голосу разума. Можно ли верить чему-то, что так зациклено на физическом желании? Он гладит тебя, и тебя трясет, тактильный голод превращает тебя в жадное, тянущееся навстречу существо. Ты вынужден использовать всю силу воли, чтобы не скулить, подставляясь под ласковые касания. Ты горько думаешь, что именно так ведут себя рабы - думаешь до тех пор, пока Безымянный не вжимает тебя в себя, судорожно вздыхая, и не начинает беспорядочно покрывать поцелуями твои плечи, ключицы, шею - все, до чего может дотянуться. Здесь, в темноте, ты позволяешь себе быть ничем, у которого нет прошлого с его грузом боли и долга, нет сомнений. На долгие сладостные минуты ты не помнишь, кто ты, и растворяешься в происходящем здесь и сейчас - в прикосновениях губ к ставшей слишком чувствительной коже, в силе мускулов под твоими пальцами, в возбуждении, от которого темнеет в глазах. Иногда забвение является благословением - ровно до того, как воспоминания возвращаются. Он нависает над тобой, подмяв тебя под себя, он касается тебя, и забытый страх оживает, сковывая мускулы. Плоть помнит страдания, даже если разум их позабыл. Оцепеневшее тело обмякает безвольно, покорно, как вещь, которой можно воспользоваться. Которой пользовались много раз. Со дна памяти поднимается ядовитая муть, утягивая тебя на глубину - туда, где жива эта тень за его плечом, тень с его голосом и лицом, которая без колебаний делала то, что считала нужным, не заботясь о том, насколько это жестоко. Эта тень - часть его, а значит, все может начаться снова. И ты сам пришел, сам это начал, а значит, он не остановится, и в конечном счете все будет так же, как и прежде. Ты слишком занят попытками вспомнить, как дышать, когда он останавливается и растерянно зовет тебя по имени. Он отстраняется, чтобы взглянуть на тебя. Ему не нравится то, что он видит, и липкий ужас стискивает твое сердце, потому что в память крепко врезалось то, чем оборачивается его недовольство. - Дак'кон, - он обхватывает твое лицо ладонями и поворачивает к себе. - Посмотри на меня. Дыши. Пожалуйста. Ты подчиняешься, как привык подчиняться этому голосу. Медленно осознаешь себя и действительность вокруг: шершавую ткань простыней, на которых лежишь, тепло чужих рук на своих щеках, ночную прохладу, касающуюся обнаженного тела. Ты встречаешься глазами с Безымянным, и тут же приходит отвращение к себе. Ты представляешь, каким он тебя видит. Полубезумным, разбитым - животная похоть, животный страх. Он дал тебе шанс, а ты его упустил. Нужно уйти и не обременять его, но ты медлишь, оттягивая момент невозврата. Он со вздохом растягивается рядом. Ты поворачиваешь голову, чтобы увидеть сокрушенное выражение лица, с которым он уставился в потолок. Почувствовав на себе взгляд, он смотрит на тебя еще мрачней. Ты привычно пытаешься определить, злится ли он, но это точно не злость. - Мне не следовало соглашаться, - говорит он. - Прости, что снова заставил тебя через это пройти. Ты думаешь: лучше бы он не останавливался. Ты столько от него вытерпел, справился бы и теперь, зато, может быть, в следующий раз получилось бы лучше... была бы надежда на этот следующий раз. - Я в порядке, - упрямо произносишь ты. - Ты сам знаешь, что нет, и мы оба знаем, почему. Та инкарнация оставила много шрамов, и все, что я могу, - бередить старые раны. Это надо прекратить. - Нет, - вырывается у тебя прежде, чем ты успеваешь себя остановить. Плотину несказанных слов прорывает, ты вскидываешься, нависая над ним, и шипишь в искаженное мукой лицо: - Ты ничего не знаешь. Я хоронил в себе эти чувства годами, я хотел тебя годами, но не так, как ты делал это со мной прежде. А теперь, когда я поверил, что интересен тебе, что мы можем быть близки как равные, ты отступаешь, потому что я - сломанная вещь, которая тебе не нужна. Он смотрит на тебя с таким изумлением и сочувствием, что ты не можешь этого вынести и упираешься взглядом в деревянное изголовье. Прекрасный момент, чтобы наконец выбраться из чужой кровати. Но, стоит тебе отстраниться и сесть, опустив ноги на пол, как Безымянный следует за тобой. Он так близко, что ты чувствуешь спиной тепло его тела. - Ты не вещь, не раб, не игрушка, - говорит он тебе на ухо. - Ты человек, который мне нравится, ты мне нужен, но я не хочу причинить тебе вреда. - Ты не причиняешь. Поэтому меня так... тянет к тебе, - признавать свою слабость унизительно, но признаться вслух - как вскрыть нарыв. - Ты правда хочешь быть со мной? - Да. - Я сделаю все, чтобы ты не чувствовал себя сломанным, - помолчав, говорит он. - Позже мы попробуем снова, и на этот раз я буду осторожнее. - Ты говоришь это из жалости? - Я не стал бы унижать тебя жалостью, и уж тем более из нее не рождается желание. Он обхватывает тебя руками - легко, лишь обозначая намерение, оставляя тебе возможность вывернуться из объятий. Убедившись, что ты не собираешься этого делать, прижимает крепче и увлекает тебя обратно в постель. Подцепляет ногой одеяло, укрывает вас обоих. Ты чувствуешь присутствие Безымянного всем телом, и это двойственное, странное ощущение: и пугающее, и уютное. Ты стараешься успокоить свой разум и дышать размеренно, но тревога не отступает. - У тебя сердце колотится как бешеное, - он сдвигает руку с твоего живота на грудь и рассеянно водит пальцами по коже, словно вырисовывает узор. - Может, этот страх - мое наказание. Пальцы замирают на пути к твоей ключице, выдавая удивление их владельца. - За что? - Мне не всегда было неприятно то, что делал со мной другой ты. Это должно было меня отвращать, однако вместо этого я поддавался желанию плоти. - Ты и сейчас считаешь, что поддаваться ему недостойно тебя? Ты молчишь. - Плотские утехи не приветствуются среди твоего народа? - Любая страсть вредит. Гит горела страстью истребить иллитидов полностью, а после нести войну и другим расам. Это привело бы к бессмысленной гибели многих из Народа, если не всех, если бы Зертимон не сделал пророчества Двух Небес. - Может, гитцераи и не стремятся завоевать Планы, однако я бы не сказал, что вы миролюбивы. Вам знакома ярость к врагам, и вы умеете черпать из нее силу. Не значит ли это, что контролируемая страсть может быть полезна? - В случае именно с плотскими наслаждениями многие считают, что этим мы уподобляемся бессмысленным животным, которыми хотели нас видеть иллитиды. - Извини, но это не выдерживает никакой критики, - ворчит Безымянный. - Когда гиты обрели телесные оболочки, возникла необходимость учиться с ними жить. Твой Народ постиг бы пути плоти и без иллитидов, просто сделал бы это по-своему. Разве правильно подавлять часть своей природы лишь потому, что однажды враги пытались свести вас к ней? - Такая точка зрения находит мало отклика в сердцах народа. Плоть принято усмирять, чтобы она не сбивала с пути разум. А я зерт, хранитель традиций, моя задача - помогать другим следовать пути и быть достойным их доверия. Я не имею права поддаваться своим желаниям... и не имею силы им противостоять. Безымянный молчит. Ты чувствуешь, что он не согласен, и это ощущается как опасность - ледяной комок в животе, напряжение в мышцах. Вдруг то, что ты сказал, было последней каплей? Вдруг сейчас он скажет или сделает что-то, что разобьет твою хрупкую веру в него - и тебя вместе ней... Но ничего ужасного не происходит. - Тебе выбирать, во что верить, - говорит он. - Я вижу, что тебе тяжело, но не знаю, чем помочь. - Только не отвергай меня, - этой инкарнации без труда удается то, что другая выбивала манипуляциями и болью: ты просишь, и ты готов умолять. Остаться с этим безумием один на один хуже, чем поступиться гордостью. - Я с тобой, пока ты сам не захочешь обратного, - он коротко гладит тебя по плечу и снова обнимает поперек живота, и забота, с которой он это делает, изгоняет холод из твоего тела, оставляя смущение и благодарность на месте страха. Ты поворачиваешься к нему лицом, смотришь в темные печальные глаза, и поддаешься желанию его поцеловать. Перед тем как уснуть, ты думаешь, что разговор был откровеннее чего угодно, что он мог бы сделать с твоим телом.