Прощенный

Лабиринт зарос темным колючим кустарником так густо, что не видно стен. Големы из корней и веток возникают из мглы, чтобы напасть на ваш отряд, когда вы продвигаетесь вперед. В центре лабиринта одинокая старуха возится в своем саду, и угроза, исходящая от нее, темна и тяжела, словно низко нависшие тучи. Говорят, само присутствие Серой Ведьмы выпивает краски из окружающих предметов; здесь слишком темно, чтобы с уверенностью сказать, так ли это. Алые глаза вспыхивают, когда она видит Безымянного. Они говорят долго - о брошенном вызове, о Тенях и отделенной от владельца смертности, об изъяне в заклятии. Она печальна и безумна, эта ведьма, ставшая жуткой легендой, первая из страдающих душ, которые тянутся к Безымянному с тех пор, как он получил свое бракованное бессмертие. Когда нечто столь великое, пусть и ужасное, теряет большую часть себя, смотреть на последствия этой потери тяжело. Но даже так, даже эхом былой себя, Рейвел все еще смертельно опасна. И ее внимание, обращенное к спутникам единственного человека, который ее по-настоящему интересует, легко может обернуться бедой. - Они мои друзья, - ровно говорит Безымянный, отвечая на ее вопрос. Рейвел издает булькающий смешок. - Даже гит? - Да. Рейвел растягивает морщинистые губы в ухмылке, а в следующий миг вместо нее перед ним стоит твоя копия. - Рейвел, перестань, - терпеливо просит он. Твой двойник смотрит на тебя - сходство абсолютное, если бы не тлеющие на дне глаз угольки былого инферно. Эти глаза видят больше, чем ты когда-нибудь сможешь, и пока ты под их прицелом, все инстинкты кричат о нависшей угрозе. Рейвел оглядывает тебя, разбирает по винтику в мыслях и отпускает, признавая несущественным. Она меняет форму на прежнюю, и ее внимание снова приковано к Безымянному: - Ты не соблазнился прелестями искусительницы из Бездны, тебя оставила равнодушным огненная натура тифлинга... почему ты выбрал гита? Вина? Полжизни в цепях для того, чья природа не терпит оков... Жалость? Что может испытать одна сломанная вещь к другой? - Это между мной и им. - Ты вечная загадка для Рейвел, драгоценный мой получеловек, - ворчит она, и жажда, написанная на ее сморщенном лице, пугающе напоминает тебе твою собственную. Когда труп ведьмы остается позади, ты думаешь о том, скольких за многие столетия жизни Безымянный привязал к себе, случайно или намеренно, и насколько наивно с твоей стороны считать, что к тебе он привязался в ответ. Может, это всего лишь великодушие. *** Вино со своей задачей справляется: приглушает и горести, и печали, и здравый смысл. Прижимаясь плечом к плечу Безымянного, ты чувствуешь уютный жар его тела. Впервые за много лет его сила кажется тебе привлекательной, а не пугающей. Продавленный диван в таверне "Врата предателей", тусклый свет, оживленная дискуссия между Морте и Грейс. Перебравшая Анна сонно вертит в руках стакан. Наверное, это опьянение подталкивает тебя спросить: - Что ты чувствуешь ко мне? Ты чувствуешь напряжение в теле Безымянного, вызванное твоим вопросом. И уже знаешь, что ответ тебе не понравится. Он с усилием произносит: - Не забывай: я человек всего лишь наполовину. - Это мнение безумной ведьмы. - Безумие не делает ее неправой. Я чувствую себя пустым, словно чего-то не хватает, - он умолкает, подыскивая слова. - Если бы все было на своих местах... думаю, я любил бы тебя. Это слово, сказанное тихим голосом, оглушает тебя. Ты никогда не требовал от него любви. Ты и не думал, что он мог бы. - Мне жаль, что я не могу дать тебе больше, - говорит он, понизив голос, почти шепотом. - У меня мало что осталось, кроме сожалений. - Об этом тебе не следует сожалеть. Это больше, чем все, на что я смел рассчитывать. - А у тебя низкие стандарты, - безрадостно усмехается он. Спутники удостаивают вас парой рассеянных взглядов, когда вы вместе уходите наверх. - Я вспомнил еще кое-что о той инкарнации, - говорит Безымянный, щелчком пальцев зажигая свечу в темной комнате. - Даже не столько вспомнил - скорее, понял по обрывкам его памяти. С его точки зрения затаскивать тебя в постель не было логичным решением. Он делал это не потому, что хотел наказать тебя, сломать или привязать сильнее - то были второстепенные цели. Главной была страсть. Он желал тебя с чудовищной силой и не мог найти лучшей формы для выражения этого чувства, чем насилие, потому что все иное считал слабостью. - Ты тоже испытываешь эту страсть? - О да, - он подходит к тебе вплотную, притягивает к себе. - Хотелось бы верить, что это единственное, в чем мы с ним похожи. - Тебе не следует беспокоиться. У него не было и сотой доли того, что есть в тебе. Ни стойкости духа, ни милосердия. - А еще у меня нимб над башкой сияет, - похоже, тебе удалось его смутить. - Оставь. Я до сих пор не понимаю, почему ты меня захотел. Он прижимается губами к твоим губам прежде, чем ты успеваешь что-либо сказать. Невыносимо думать, что, скорее всего, это воплощение - последнее. Все очевиднее становится: скоро он уйдет навсегда, уйдет туда, куда ты не сможешь за ним последовать. Скоро его не будет рядом. Может, он и не любит тебя, но достаточно того, что он пытался. И ты не подведешь его, даже если это будет значить, что ты поспособствуешь его гибели. Ты предчувствуешь потерю, это неотъемлемая часть жизни... Но пока он еще жив, и ты чувствуешь его желание в каждом движении, в том, как он жадно целует тебя - так, словно не может насытиться, - в том, как оглаживает твои бедра, прежде чем подхватить тебя под них и шагнуть к кровати. Он бережен, ты чувствуешь лишь касания губ и осторожность рук, способных сокрушать камни. И хоть темная, изломанная часть тебя все еще ждет и жаждет жестокости, эта нежность заглушает ее голос и обещает исцеление. Он неторопливо изучает твое тело, и тебе мало, тебя это только распаляет. Он делал так раньше, заставлял тебя, изнывающего и слабого, умолять о продолжении. Но прежде чем ты успеваешь в полной мере это вспомнить, прежде чем возбуждение становится невыносимым, его губы смыкаются вокруг твоего напряженного члена, и звук, рвущийся из твоей груди, очень похож на всхлип. Ты закусываешь свою ладонь, чтобы заглушить стоны, пока он ласкает тебя ртом. То, что он делает, слишком хорошо, слишком остро, ты теряешь контроль над телом, и ему приходится удерживать рукой твои бедра. Крепкая ладонь, тесно обхватывающая у основания, влажный горячий рот на головке - тебя бросает в дрожь. Он поднимает на тебя взгляд - тяжелый, темный, довольный, от него пробирает до мурашек, но это не страх. Ты задыхаешься от наслаждения, а он и не думает останавливаться, пока не доводит тебя до грани. Вспышка, непереносимая и прекрасная, выжигает все мысли. На несколько блаженных секунд тебя не существует, а потом наслаждение, схлынувшее, как волна, выбрасывает тебя обратно на берег дрожащим и обессиленным. В голове чище, чем после медитации. Ты пропускаешь его жесткие волосы сквозь дрожащие пальцы и гладишь покрытую шрамами и татуировками спину, когда он ложится рядом, уткнувшись лбом тебе в плечо. Ты так и не сумел разобраться в своих чувствах: в них тесно намешаны страсть и страх, тяга и отторжение, но теперь хоть иногда можешь сказать, где что, и откуда оно взялось. Однако ты не знаешь, что заставляет его откликнуться. Он пытается укрыться от будущего в твоих объятиях, но это не все. Вина пожирает его заживо, он хочет возместить тебе хоть часть причиненного в прошлом вреда. Твое тело желанно для него. Но это тоже не все. Его слова про любовь до сих пор звучат в твоих ушах. *** Ты целуешь его плечи, шею в жестких буграх шрамов, ведешь ладонями по спине, шершавой от рубцов, и все чудовищные истории, которые их оставили, сейчас не имеют власти над Безымянным, которому в кои-то веки досталось удовольствие вместо страданий. Он весь в твоих руках: захочешь - причинишь боль. Захочешь - он будет задыхаться от наслаждения и комкать простыню в руках, срываясь на глухие стоны. Легкость, с которой он предложил тебе себя, так отличается от поведения той инкарнации, которая бы лучше умерла, чем отдала контроль другому. Но ты изгоняешь мысли о прошлом, не позволяешь смерти с холодными глазами отравить своим присутствием эту ночь. Ты отпускаешь себя, берешь Безымянного глубокими сильными толчками, почти доводя вас обоих до разрядки, но в полушаге от нирваны замедляешься, не желая заканчивать так быстро. В ушах звенит, ноет там, где ваши тела соединены, и все твое существо жаждет лишь продолжить, достигнуть пика. Безымянный оглядывается через плечо, блестя глазами, пытается ускорить ритм сам, но ты придерживаешь его за бедра. Он утыкается лбом в собственные руки, сильнее прогибаясь в спине. У него разъезжаются ноги, и вместо того, чтобы помочь ему устоять, ты ложишься на него, вдавливая своим весом в постель. Ты наклоняешься к нему, бережно отводишь влажные от пота, прилипшие к коже пряди волос от шеи, прижимаешься к ней губами, слизываешь соль и горечь, дурея от запаха. Шепчешь, слабо сознавая, что именно. - Я так хочу тебя, хотел все эти годы, пока ты ко мне не притрагивался. Кем бы ты ни был, каким бы ты ни был, я не мог не мечтать о тебе. Он вздрагивает и, нашарив руку, которой ты упираешься в кровать, накрывает ее своей. Столько времени упущено. Десятилетия без него, десятилетия ненужности и отчаяния, а теперь все, что вам досталось - мгновения. Песчинка в часах вечности. В этом воплощении он - один из лучших людей, которых ты когда-либо встречал. Несправедливо, что за бесчисленные злодеяния предыдущих инкарнаций расплачиваться придется именно ему, но ты живешь достаточно долго, чтобы знать: справедливость существует лишь в мечтах Убийц Милосердия. Это не значит, что знание не разбивает тебе сердце. *** Вам всем определенно нужна передышка после возвращения в Сигил. Слишком многое случилось: встреча с Рейвел, Керст обычный, Керст, соскользнувший в Карцери, дэв, Баатор, колонна черепов... И правда, которую Безымянный в очередной раз для себя открывает. Ничего удивительного, что первые же сумерки в Городе Дверей застают вас в "Горящем трупе". Кабаку так и не дали нового имени, хотя "трупа" тут уже нет. Пойло все такое же мерзкое, но после прочих перемен это почти вызывает ностальгию. В свое время ты провел здесь столько вечеров, что успел выучить каждую выщербинку на барной стойке. Завтра вы отправитесь в Мортуарий. Ты глушишь предчувствие разлуки алкоголем, но оно лишь нарастает тупой болью в груди. Когда она становится невыносимой, ты выходишь из-за стола. Безымянный нагоняет тебя в коридоре, ведущем к жилым номерам. Говорит: - Попробуй думать о хорошем. Велика вероятность, что завтра ты вернешь себе свободу. - Я хочу разделить ее с тобой. - Знаю. Мне жаль. Едва вы оказываетесь за закрытой дверью, он сгребает тебя в объятия и застывает, уткнувшись носом тебе в шею. Ты целуешь его, пытаясь отвлечь и отвлечься, оглаживаешь голый торс, от чего Безымянный шумно вздыхает и трогает застежку на твоей броне. - Можно? Он всегда спрашивает. И в постели всегда делает только то, что хочешь ты - или то, что он думает, ты хочешь. И ничего не просит для себя. - Я хочу, чтобы сегодня ты взял меня. Он хмурится, и ты легко можешь предположить, чем вызваны его сомнения: для него занятия любовью - не в последнюю очередь способ искупления. То, что ты предлагаешь, плохо вписывается в эту картину. - Я думал, ты не захочешь, чтобы я снова делал это с тобой. Ты уверен? Ты киваешь, и это не совсем ответ. Тебя пробирает озноб от мысли, что ты позволишь ему вести. Ты надеешься, что тебе хватит самоконтроля не провалиться в ужасные воспоминания. Если бы только у тебя было больше времени привыкнуть к тому, что он добр к тебе. Но времени не осталось, можно лишь попытаться урвать побольше напоследок. Ты прижимаешься к нему, не давая себе передумать, - целуешь шею, кусая под кадыком в попытке не то оставить метку, не то распалить. Ты не хочешь отпускать его, не хочешь прощаться, ты хочешь, чтобы он остался рядом - такой, как сейчас. Хочешь чувствовать его заботу, чтобы в итоге она перекрыла ужас прошлого, чтобы когда-нибудь даже тело забыло причиненную боль. Но время и судьба скоро возьмут свое, ты слышишь звон натянутых нитей: нарушенное равновесие стремится к балансу, и ему неважно, кого перемелют его жернова. Он подхватывает тебя и без труда укладывает на кровать - его сила вызывает вбитое другой инкарнацией желание подчиниться, и внутренний протест так силен, что ты почти готов оттолкнуть Безымянного, хоть и знаешь, что он не воспользуется ни силой, ни властью над тобой тебе во вред. Он чувствует твои колебания сразу же. Замирает, приподнимается, упираясь руками в матрас, быстро оглядывает тебя. Должно быть, это больно: никогда себя не отпускать, знать, что в любой момент тот, с кем ты хочешь заняться любовью, может увидеть в тебе чудовище, и с этим ничего не поделать. - Не передумал? - Нет. Я верю тебе. Сегодня ты не хочешь думать о тяжести прошлого и печалях будущего. Ты хочешь просто принять все, что он решит с тобой сделать, и запомнить это, сберечь эту ночь в своем сознании, что бы ни случилось завтра. Он садится рядом и касается твоих сжатых колен. Ты послушно разводишь ноги, вздрагивая от того, насколько беззащитным делает тебя происходящее. Тело жаждет. Тело боится, помня прошлую боль, которую причинял этот же человек. Тело не знает, чего ждать: муки или удовольствия. Но тело - это далеко не весь ты. Разум знает, что угрозы нет. Сердце желает близости, и ты усмиряешь страх, дышишь глубже и реже, удерживая себя в здесь и сейчас вместо того, что случилось давно. Безымянный наклоняется к тебе, оставляет крепкий поцелуй на ключице. Кожа в месте прикосновения горит, ты запрокидываешь голову, подставляя горло под жадные губы. - Я остановлюсь сразу, если скажешь, - бормочет он тебе на ухо. - Обещай, что не дашь мне снова стать насильником. - Обещаю. Ты прячешь лицо в сгибе локтя, когда Безымянный начинает подготавливать тебя. Слишком остро ощущаются его прикосновения, слишком ярка память. - Ты в порядке? - свободной рукой он гладит тебя по щеке, потом разворачивает к себе за подбородок, чтобы видеть твое лицо. Ты послушно смотришь на него, встречая его взгляд, темный от возбуждения и ласковый, и просишь: - Продолжай. Сознание плывет от чувства открытости, от уверенных аккуратных движений пальцев, от того, как они поглаживают и давят. Ты подаешься бедрами им навстречу. Время ли заставило тебя изголодаться? Или дело в том, что на этот раз ты сам позволяешь это с собой делать? Ты дрожишь от желания почувствовать его в себе. Он притягивает тебя ближе за бедра, укладывая тебя на свои колени, не спеша направить себя внутрь. Ты шире разводишь ноги, притираясь ближе, желая, чтобы он наконец вошел. Безымянный окидывает тебя потемневшим взглядом, от которого кровь кипит в жилах, и подается вперед. Прошло много лет с тех пор, как ты оказывался в таком положении, однако тело помнит, как раскрыться навстречу и расслабиться, принимая в себя напряженную чужую плоть. Ты чувствуешь жар, и частящее сердцебиение, свое и чужое, и горячие ладони Безымянного на своих бедрах. Не пытаясь двигаться, он оглаживает твои бока, ведет прикосновение вверх, большими пальцами трогая соски. Когда он наклоняется прихватить один из них губами, ты задыхаешься от того, как малейшая перемена позы вызывает трение внутри, и невольно сжимаешься. Ты притягиваешь Безымянного к себе, заставляя улечься сверху тяжелым разгоряченным телом, и целуешь в губы, щеку, под челюстью, обводя языком шрам, уходящий на заднюю часть шеи. Он прерывисто вздыхает, обжигая дыханием твое ухо, и начинает двигаться в неторопливом темпе, и это заставляет тебя беспомощно вцепиться в плечи Безымянного в попытке найти опору в расплывающемся, перестающем существовать мире. Твое тело, поначалу неподатливое и тесное, приноравливается к вторжению, позволяя ему ускориться, установить четкий ритм, который ты подхватываешь, подаваясь бедрами ему навстречу. Изнутри поднимаются полузабытые ощущения, уязвимость и стыд, но к ним присоединяются доселе незнакомые нежность, доверие, желание принести больше удовольствия тому, кому отдаешься. Ты стонешь, когда становится невозможно молчать, и Безымянный впивается губами в твои губы, и вы упоенно целуетесь, и тебе нужно больше, еще больше. Ты хочешь его себе целиком, со всеми шрамами, с тьмой за плечом, с жестокой судьбой и безрадостной неизвестностью впереди. Ты стискиваешь коленями его бока, под твоими пальцами, впившимися в его спину, перекатываются литые мышцы, пока он вбивается в тебя. Сейчас он вряд ли бы сумел остановиться, но тебя это больше не волнует. Ты сам движешься ему навстречу, бездумно поддаваясь растущему наслаждению, пока оно не достигает пика. Пытаясь отдышаться, вы растягиваетесь на влажных простынях. Тебе кажется, что ты пропах Безымянным, что ты принадлежишь ему. И впервые эта мысль почти не вызывает отторжения, потому что сам Безымянный, такой же усталый и насытившийся, доверчиво прижимается щекой к твоей руке и пахнет тобой. *** Ты умираешь за него, ни о чем не жалея. Ты первый, кого он возвращает к жизни. Это и он, и одновременно уже нет, но во взгляде, направленном на тебя, ты видишь прежнее тепло и что-то еще, тесно сплетенное с печалью. - Я люблю тебя, - произносит он. Тебе нечего ответить на его признание. Ты смотришь на него - желанного, обреченного, наконец-то собравшего себя воедино. Ты хочешь, чтобы он остался, чтобы у тебя было время отпустить прошлое. Ты хочешь познать его любовь - теперь, когда все на своих местах и твой долг уплачен. - Я отправлюсь с тобой, куда бы твоя судьба ни вела тебя. Но он качает головой: - Ты заслуживаешь большего, чем страдания. Я не обреку тебя расплачиваться за мои ошибки вместе со мной. - Жизнь без тебя будет для меня худшим страданием, - лишняя, ни к чему не приводящая честность. - Тебе нет места там, куда я ухожу. Прости... за все, - он касается твоей щеки и смотрит так, словно не может наглядеться. Ты давно знал, что в конце этого пути тебя ждет потеря, но от этого не легче. Ты в последний раз притягиваешь его в объятие, прижимаясь лбом к его лбу. А потом ты его отпускаешь.