Writober 2020: сладость или гадость?

Миха уныло лежал на лавке, стараясь не попасть ногой по торчащему из нее гвоздю. Голова гудела еще со вчерашнего, и сегодня, определенно, будет тоже — початая бутылка виски, «настоящего», импортного. Расстарался ведь заранее… Миха был зол, но злость плескалась где-то глубоко внутри. И каждую ночь ему снились золотые башни собственного замка, а каждое утро он натягивал майку-алкоголичку и наступал на шнурки, пока опаздывал к назначенному. Рыжий пришлепал к нему уже в сумерках, улыбался, дерганно ржал и наконец, скинув стоптанные кроссовки с мятыми задниками, устроился прямо на столе, с которого днем согнали пенсионеров. Миха ждал, когда тот успокоится и перейдет к тому, за чем он, собственно, и пришел. — Мих, слушай… — ну наконец-то. — Они сказали что придут и силой заберут, что им причитается. И мама все заладила, мол, приеду-приеду на выходные, чтобы уши помыл, гордость наша, будет все показывать… — Он всхлипнул. — А что ей покажешь, как из меня вытрясают долги, может и со всем духом вместе? Миха помрачнел, когда услышал про мать, но не очень-то удивился. Хьюго вечно в какой-нибудь заднице, и что семья ему только добавляет сверху, сама того не желая — неудивительно. Он отпил из горла столько, сколько влезло за раз, а остальное протянул другу. Отдавать было жаль, но Гошу — еще жальче. Тот с сомнением посмотрел на почти пустую бутылку, но взял едва дрожащей, ледяной рукой. За этим бессмысленным, скучным пьянством их и застал Эдик. В последнее время он не орал гадости из окна и не резал бутерброды гостям. — Алкашня, — бросил священник и закрыл форточку. Друзья успели заметить, какие красные у него глаза и какие поплывшие движения. — Ничего не говори, — Миха предупредил почти строго, но Гоша и не собирался, на самом деле. — У него сейчас картина мира едет в разные стороны. Есть бог, нет его, и любит ли бог нас, как обещал, если все вокруг такое… — он сплюнул и снова откинулся назад. Гоша поежился, принимая чужие боль и страх. — А ты откуда знаешь-то столько о его боге? — Он говорит во сне. Говорит и не затыкается, и раньше были молитвы, а сейчас больше проклятья. Тут узнать бы не о боге, а куда от него спрятаться… Рыжий сам забрал бутылку у Миши и допил все, что там было. Если даже у Эдика, извечной мамочки, нудного попа, как они иногда его дразнили в пылу задора, в голове был бардак — то мир окончательно сошел с ума. Впереди их даже мрак уже не ждал. И они давно не видели Женю. У того то ли подростковый бунт, то ли бунт уже взрослого, у которого разбилось все нерушимое, что раньше было, то ли просто депрессия, с которой он не желает мириться. В их последнюю встречу Женек плакался, что способности снова в один день откажут, а в другой день как шибанут изо всех сил, едва он пошевелит пальцами — и ведь не угадаешь, и раз на раз не приходится… С треском распахнулось окно. Эдик, умытый, чуть более трезвый, высунулся, перегнувшись через подоконник — и от этого у обоих парней за пенсионерским столиком что-то защемило внутри. Как раньше. — Идите в дом. Миша, чтобы выбросил эту гадость, и к нам ее не тащил, — Эдик был без очков (и без рубашки), и не рассмотрел, что бутылку опустошили. — Заходите уже. И они вернулись домой, где пахло гречкой и соленой капустой. Из угла достали бумбокс, и их жизнь снова завертелась вокруг магнитолы, кухонного стола и желтого круга света от лампочки под потолком. Даже Женя подтянулся к ночи, будто подчувствовал — подобревший, голодный, сонный. — Садись-садись. Гош, передай ему вилку и ногу со стула сними, — Эдик поднял крышку кастрюли, и оттуда вырвались клубы белого пара и запах дома. — Руки ты, я надеюсь, помыл?.. И Миха ухмыльнулся себе под нос, понимая, что сегодня ночью под боком у золотоволосого священника будет спать спокойно, в тишине и абсолютно ненамоленном, недружелюбном для святого духа молчании. Или не совсем… Они находили, все-таки, способы жить. Кто еще будет, в конце концов, если не они — люди, пригревшиеся на руинах, люди бардака.