Writober 2020: сладость или гадость?

Осенняя ночь гнала по небу мягкие облака, где-то между ними тускло мерцали звезды — к утру все затягивала серое марево, и теперь на алмазные россыпи небесных глаз можно было взглянуть только несколько часов около полуночи. Эверард лежал, подстелив свой черный плащ, на крыше какого-то дома. Вообще-то это место облюбовал Хьюго, но клирик столько раз стаскивал его отсюда, что и сам невольно, так сказать, приобщился. Крыша была холодной, но Эв малодушно надеялся, что боги его сохранят. Далеко за городом шелестели поля, тыквами усыпало рынки и все входы во все лавки. А сам город сейчас подмигивал небу фонарями, ухмыляющимися тыквенными оскалами. Свечи плясали внутри, запах пирогов подкрадывался из-за углов, пунш сделался еще крепче и ароматнее. Эверард любил это время — пожалуй, лучшее время в году. Он немного подумал и положил руки под голову. Осторожно улыбнулся тенью чего-то теплого, скорее удивленно. — Храните боги… — по привычке начал было он. Раздался нежный звон. — А что, не будете? Звон не затих и не усилился, просто продолжался, так и не изменившись. У Эверарда заныла нижняя челюсть, по шее потянулся холодок. Линии татуировок, диковинным узором расчертившие кожу, были цвета этой самой звенящей ночной темноты. Клирик вытянул одну руку и принялся водить ногтями по ним, не чесать, только с нажимом касаться. Он знал, что если поскрести чуть сильнее, поднимется запах ладана, иголочки боли разойдутся по всей татуировке, как круги на воде, а рука тут же начнет неметь. Что-то зашуршало в стороне вбитых в стену скоб, по которым Эв залез сюда, кто-то шепотом выругался, звякнуло стекло, так, как бутылка с жидкостью ударилась бы о скобу в неловкой руке. Клирик приподнялся на локтях. Вихрастая голова книжника Габриеля показалась над черепицей, а глаза он скосил куда-то вниз и прошипел что-то гадкое. — Привет, — сказал, наконец, клирику. Эверард откинулся обратно на спину. — Привет. Какими судьбами? Габриель только хмыкнул, даже и не пытаясь спрятать улыбку. Следом за ним на крышу вылез парень в одежде как у самого Эва — с незначительными отличиями, по которым тот узнал храмового жреца их ордена. Протянул руку, пожал. — Эверард, — он нарочно не назвал ни ранг, ни специализацию — ни к чему это было здесь, когда храмовник и его друг-чернокнижник (Габриель мог отрицать это сколько угодно, но слава летела впереди него) собирались выпить и отдохнуть. Времена выдались трудные, отдых стал еще слаще. — Эрик, — жрец улыбнулся. — Я еще ни разу не пил с экзорцистами, тем более из самой верхушки. Клуриконы* еще не приносят тебе жертвенные подношения, чтобы ты не обижал их в погребах? И он рассмеялся, довольно простым смехом, не таким звонким, как у засранца-вора, не хищным как у мечника и даже не сдобренным ничем темным, как у остальных. Жрец как жрец. Смех как смех. Бутылки вот под мышками и в руках. Но откуда он?!.. Строго говоря, Эв экзорцизмом особо уже и не занимался, только если приходилось заодно кого-нибудь изгнать. Но высокий ранг в храме давал ему возможность в одиночку напрямую обращаться к богам, и вот этим он уже пользовался чуть ли не каждый день — боги пока терпели, даже благосклонно, и клирика все устраивало. Он поднял тонкую бровь и еще раз повнимательнее глянул на нового знакомого. Надо же, Эрик… Жрец поймал этот взгляд и бросил всю выпивку Габриелю, который колдовал над одеялом (запасливый черт не хотел лежать на голой крыше, надо же). Подсел к Эверарду и смущенно развел руками, мол, как уж есть. Кашлянул: — Твои линии божественного барьера так зудят и горят, что я почувствовал их еще с мостовой. Почему бы тебе не сходить к алхимику и не облегчить боль? Эв сощурил на него золотые глаза, как большой дикий кот, обманывающий жертву притворной сонливостью. Про себя подумал про те самые ореховые глаза и давно разрушенную лавку алхимика в другом, далеком городе, про предназначение, судьбу и про единственное, зачем еще было… Он решил все так давно, что и не помнил, когда было иначе. — А, вот как… — Эрик сдвинул брови, хмурясь от понимания и целого роя мыслей внутри. — Тогда попробуй перестать воспринимать барьер как печать на тебе, лучше — как часть самого тебя. Будет полегче. Это как… подружиться с ним. Уговорить помогать тебе. В этих словах было так много, что клирику понадобилось несколько мгновений, чтобы уложить их в своей голове. А когда Эверард открыл было рот, чтобы спросить какого, собственно, черта, Габриель выругался в голос, оторвавшись от своего сражения с бутылкой. Заголосил: — Эрик! Прекрати клеиться к моему другу и помоги мне! И тот просто поднялся и отошел, оставив Эва со своими дурацкими вопросами. — Вот уж чего я не ожидал, так это что сам Габриель Эрилл может спасовать перед закрытой винной бутылкой… — На ней эта дурацкая марка, смотри. Что они вообще значат?.. — Что это вино — подношение богам. Габриель расхохотался. Запахло пряностями, будто бы тыквой даже. Кто-то очень любил богов, если приподносил им такое вино… А потом они пили, поднимали глупые и горькие тосты, за здравие и за упокой, смеялись и молчали, глядя не за звезды даже, а куда-то дальше, каждый — в свою личную пустоту. И за все это время клирик по кусочку, по крупице даже понимал что-то, проникался больше. И настолько это было легко, что, уходя, встретился с Эриком глазами — и едва заметно кивнул. Печать, с которой он пытался подружиться эти несколько часов, непривычно отозвалась, почти не причинив боли. — Эй, я не расслышал! — вскинулся Эрик, и до того недотепистым и удивленным было его лицо, что Эв от души, искренне рассмеялся. — Я больше не слышу твои мысли! Эверард молча взялся за первые скобы в стене и полез вниз, шаг за шагом скрываясь за уровнем крыши. И над головой у него звенел небесный свод.