The Price of Human Suffering/Цена человеческих страданий

      Некоторые люди ненавидели её.       Некоторые люди жалели её.       Некоторые просто не обращали на неё внимание.       Но, несмотря ни на что, все знали, кто она такая, даже если она сама этого не знала.       Её игнорировали, избегали и жалели. Было больно. Это было чертовски больно.       Но она была не совсем одна. В туманном мраке её существования были и лучи добра.       Как люди у стойки с раменом. Её жесткий, но заботливый сенсей и старик, который был дедушкой для всех.       Но всё равно… Даже эти лучи доброты не всегда сияли. После занятий она по-прежнему ни к кому не возвращалась. Она всё ещё тосковала по семье, которую никогда не знала.       Ей было одиноко.       Так одиноко. — Почему ты всё время улыбаешься? Ты выглядишь глупо!       «Потому, что если я не буду улыбаться, то заплачу». — Почему бы тебе не потеряться? Ты никому не нужна!       «Потому, что если бы мне было куда пойти, то я была бы там». — Ты меня раздражаешь! Вот почему у тебя нет друзей! Держу пари, твоя семья бросила тебя, потому что ты тупая!       «Я знаю. Я знаю. Но я не знаю, как быть тем, кто нравится людям. Я не знаю, как быть тем, кто мне нравится». — Уходи, Наруто! Уходи!       «Куда ты пойдёшь, когда никто не хочет тебя видеть?»       Она стала старше, и всё ещё были люди, которые её ненавидели. Это чувство просто заморозило её сердце.       По-прежнему были люди, которым она была безразлична, и из-за этого она чувствовала себя никчемной.       Всё ещё были люди, которые жалели её, и это вызывало у неё отвращение.       Добрые люди у стойки с раменом, жёсткий и заботливый сенсей, дедушка для всех. Она чувствовала это, когда они общалась с ней…       Бедняжка. Бедняжка.       Отвратительно.       Она не могла этого вынести.       Поэтому она отстранилась. Конечно, в их действиях была искренняя привязанность, но она не была такой тёплой, как чувство, которое она улавливала отголосками, когда мать обнимала своего ребёнка или когда отец улыбался своему малышу.       Привязанность не шла ни в какое сравнение с этим теплом. Привязанность всегда подавлялась жалостью.       Бедняжка. Бедняжка.       Это приводило её в ярость.       Какое право они имели ненавидеть её? Чем она вообще занималась, кроме существования?       Какое право они имели игнорировать её? Что делает их более важными, чем она?       Какое право они имеют жалеть её? Неужели она действительно такая жалкая?       Она рассердилась.       Очень сильно. — Почему бы тебе просто не уйти? Разве ты не знаешь, что ты никому не нравишься? — Почему бы тебе не заткнуться? — Ч-что? — Убирайтесь с дороги. Вы шумные. — Эй! Не смей так с нами разговаривать! — Убирайся, чтоб глаза мои тебя не видели. — Кем ты себя возомнила? Ты просто уродина! — Ай! — Эй, перестань её бить! — Отвали! — И-иди за сенсеем! — Ой! Прекрати, Наруто! Это больно! БОЛЬНО!       «Больно. А как же я? Мне БОЛЬНО!» — НАРУТО! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!       Она стала немного старше, и всё осталось по-прежнему.       Но не она.       Она не возражала, если некоторые люди игнорировали её, она могла жить с этим. Это было прекрасно. Это было легко.       Но ей всё равно не нравилось, когда её ненавидят, поэтому она сразу же возненавидела их в ответ. А она не любила, когда её жалели, поэтому она отвернулась от них.       Она, гордо подняв взгляд, шла одна. — Смотри… а вот и Наруто. — У неё такая злость во взгляде. — Давайте держаться от неё подальше… — Я же говорил тебе, что она ненормальная. — Шшш! Она тебя услышит! Я не хочу, чтобы меня избили!       Она засунула руки в карманы, но держала голову высоко поднятой.       Она устала.       Так сильно устала.

***

— Я должен поддерживать свою шпионскую сеть. Я не могу позволить себе заботиться о ребёнке, сенсей, вы же знаете насколько важна моя работа. — И мы оба знаем, что ей нужен кто-то. Кто угодно. Да, твоя работа важна, я ничего не скажу против этого, но и она тоже. Какой смысл во всём, что мы делаем для этой деревни, если мы не заботимся о тех, кого хотим защитить? И что хорошего в безопасности, если те, кого ты хочешь защитить, несчастны? Ради всего святого, Джирайя, она же твоя крестница. — Я знаю это.… — тихо произнёс он. — Я… я знаю. — Тебе не нужно видеться с ней, если это слишком сложно. Просто сделай что-нибудь, чтобы она знала, что кто-то, кроме меня, думает о ней.       И хотя Третий этого не сказал, они оба знали, что он думал о том, что почувствует эта одинокая маленькая девочка, когда вспомнит о добром старике, который купил ей рамен. Она была сообразительной маленькой девочкой. И хотя ей нравилось проводить время вместе, настанет время, когда она задастся вопросом, насколько Сандайме на самом деле заботился о ней, или он просто выполнял свой долг, присматривая за ней, поскольку это была работа Хокаге. Он был обязан любить всех в своей деревне. И они знали, что эта мысль разорвёт сердце девушки.       Хирузен не хотел упоминать, что он чувствовал, что это время уже наступило. И это ударило по психике ребёнка, оставив кое-кого огорчённым и слишком уставшим для своих лет.       Она ощутила, как «плохо» он к ней относится, и не могла этого вынести. Поэтому, когда она отвернулась, он позволил ей сделать это, опасаясь, что только усугубит ситуацию. — Я просто должен дать ей понять, что кому-то ещё не всё равно, хах? — пробормотал отшельник. — Ей не нужно меня видеть, и мне не обязательно её видеть. Она просто должна знать…       У Хирузена появилась надежда.       Он знал, что ещё не слишком поздно. Возможно, ей было горько, но она не сдавалась. Во всяком случае, не полностью. И он знал, что его ученик всё ещё горевал о потере своего ученика, но время смягчит эту боль. Придёт время, когда саннин сможет взглянуть на это озлобленное, недооценённое дитя и не будет видеть призрака великого человека, который её породил.       Придёт время, когда он просто увидит её, и она больше не будет горевать.       Итак, у старика была надежда. — Да… — тихо продолжил его ученик. — Да, я думаю, что смогу это сделать.

***

      Она заперла за собой дверь, как велел ей делать Джиджи для собственной безопасности после того, как вошла в свой дом.       Была половина пятого, она задержалась в академии, чтобы посидеть на качелях, которые часто были её единственным спутником во дворе перед домом.       Она вскрикнула, споткнувшись о что-то, что, очевидно, было запихнуто в её почтовый ящик. — Что за…       Маленькая блондинка посмотрела вниз, с удивлением обнаружив дневник на полу у своей двери.       Это была старая потрёпанная вещь, возможно, когда-то он было белого цвета, но годы превратили его в грязно-серый. Обложка потрепалась по краям, а тёмный, похожий на ленту корешок шелушился.       На лицевой стороне мелковым маркером было написано кривое кандзи, из-за чего её писанина как курица лапой выглядела элегантно. Оно просто читается как 封印術.       Фуиндзюцу. — Это странно.       Девушка присела на корточки и подняла старый дневник. Она была почти уверена, что когда-то слышала, как сенсей болтал о фуиндзюцу, но лично её это не очень интересовало. Он сказал, что когда они немного подрастут, их научат пользоваться свитками запечатывания, и всё.       Она перевернула старую книгу на первую страницу, и оттуда выпал довольно «свежий» листочек. Сгорая от любопытства, она взяла его и повертела в руках, с удивлением обнаружив, что он адресован ей.       Наруто,       Я был примерно такого же возраста, когда заинтересовался этим искусством, и всё, чему я научился в самом начале, я записал в этом дневнике. Ты должна хорошо понимать заметки. Второй дневник ты найдёшь в своём почтовом ящике через два месяца. Учись усердно, мелочь.

— Твой друг

      Она сморщила нос от отвращения, но последние два слова вызвали у неё странное чувство. Она почувствовала это мимолётное приятное ощущение, исходящее от других, когда они смеялись или улыбались. Она с трудом распознала его. Это было так давно…       Блондинка знала, что добрый старик, которого она называла Джиджи, не писал записку. Она знала его каракули, и те, что были на листочке, были другими, написанными чем-то пятнистым, а не тонким маленьким пером, которое она часто видела у старика. Она определённо что-то подозревала, но ей было всего восемь. Поэтому она осторожно положила записку в конец дневника и удобненько устроилась на заднице.       Долгое время она отказывалась улыбаться другим, чтобы доказать, что она не была чем-то ужасным, прячущимся в человеческой коже. И она будет продолжать это делать, поскольку отказалась от попыток убедить людей, которые не хотели открывать глаза, чтобы увидеть.       Ей надоело пытаться, она злилась на всё подряд и, вероятно, тоже превратилась в довольно неприятного человека. Но она решила, что единственное, что она может сделать, — это просто жить как можно лучше. Меняй то, что можешь, делай то, что можешь… А всё остальное оставь как есть.       У неё не было никаких сомнений в том, что какая-то часть её души была отброшена в темноту и что она погибла. Но всё было в порядке.       Ей уже было всё равно.       «У меня нет друзей, — подумала она, размышляя о словах в записке. — Они мне и не нужны». — Но… спасибо за книжку, незнакомец.       А потом она начала читать.