Вересковые пустоши

      С первым ударом колокола на северной дворцовой башне начинается дождь. Первые капли глухо разбиваются о чешуйчатый доспех листвы, не долетая до земли; Леголас по привычке морщит нос, взглядом блуждая по бархатному, сплошь черными проплешинами покрытому, ковру мха у своих ног.       Дождь усиливается. Серая капля пролетает мимо него, бесшумно теряясь в невысокой, сухой траве. Леголас рвано вздыхает, рассеянно мнет в руках букет, в растерянности взирая на каменное надгробие, силясь прочесть витиеватую вязь рун, что никак не желают складываться в слова. Но тщетно; до боли хорошо зная, что на равнодушном камне выгравировано, слышать это в очередной раз в мыслях своих он хочет меньше всего.       Гиацинты отравляют воздух, вышитый седыми нитями дождя, тошнотворно-приторным, трупным ароматом. Гиацинты он не любит: над ними смеялась, нежно оглаживая лепестки, она — из памяти и почтения, что в сто крат важнее. Леголас помнит, как пыталась она плести венки и из них, в шутку ударяя по рукам его, когда помочь пытался; гиацинтов было излишне много в ее свадебном букете, из них одних ныне собран букет его — ей на могилу.       Леголас, пустым взором теряясь в темной листве и тяжелых, хмурых облаках, думает, что, пожалуй, это тысячелетие выдалось на редкость чудны́м. Мысли бегут и путаются, спотыкаются и хрустят сломанными костями, и жалеть ему уж точно не о чем.       Матушка, помнится, учила его никогда о свершенном не жалеть; Анкалимэ же, деланно хмурясь, не позволяла им обоим тонуть в вязком черном океане сожалений и воспоминаний, на двоих разделенном. Так они справлялись; так он вполне способен справиться и сам.       Мысли сами собою возвращаются к странным, по-прежнему причудливым, смертным.       Вспоминается последний разговор с человеком, явившемся к нему под именем «Торонгил»: встретились они с легкой руки Таурохтара, невесть какую цель преследовавшего на этот раз, у самой кромки Леса, не зная, что сказать друг другу. Леголас не был уверен, стоит ли просить прощения, не зная толком, за что именно извиняться, но все же, неловко попытавшись улыбку изобразить, выдавил тихое: «прости», совсем не подобающим принцу образом глаза пряча.       Быть может, в слово это он вложил излишне много того, что никогда не осмелился бы сказать вслух, зная, что отец ревниво, губы недовольно поджав, за ними наблюдает, каждое движение ловя — тот с самого начала против был этой встречи, не скрывая желания запереть отпрыска на ближайшую сотню-другую лет в башне, и ни на шаг от себя не отпускать. Быть может, не сказал он больше ничего, ясно осознавая — они незнакомцы, чужие до смешного, и большее было бы неуместно.       Торонгил слабо улыбнулся, пробормотав неуклюже положенную в подобных случаях чушь, выпалив весьма неуверенное: «я понимаю», и сорвавшись на скомканном прощании. Больше им сказать друг другу было нечего.       Не оборачиваясь, человек едва слышно бросил, что зовут его Арагорном, и в то мгновение Леголас, испытав диковинную смесь чувств, понял, что это — едва ли их последняя встреча. Торонгил — много минует зим, прежде чем, он научится называть его по истинному имени — ушел. Это принесло мимолетное, дрожащее облегчение и глупую мысль, что, быть может, все наконец позади. Смысла ее он и сам не понял — вновь не пожелал понимать.       Леголас в рассеянности гадает, что же стало со всеми ними — с гномом, мечником-гондорцем. Скользит змеей, шурша и шипя, холодная мысль, что за недолгое время, проведенное бок о бок, он едва ли узнал их. Друзьями они не стали — жалел ли о том кто? Сам он — нет, к чему? Едва ли вспоминали его добрым словом и другие — не стали и сколько-нибудь хорошими приятелями, лишь временными спутниками и не слишком ярким, ржавчиной и углем окрашенным, воспоминанием. Быть может, никем, пусть и слово это отдается беспричинной горечью.       Он кривится — они могли бы, разумеется, могли бы стать друг другу кем-то большем, но не стали. Леголас не понимал их, и понимать не пытался — они были другими, чужими, незнакомыми. Просто кем-то. Кем-то, кто мелькнул на периферии сознания, едва ли чем запомнился и растворился навсегда в потоке воспоминаний. Леголас убеждает себя, что это нормально, что так бывает, и совсем скоро он и сам думать о том позабудет. Это неплохо, нормально — ему нравится так думать.       В конце концов, смертные гаснут быстро, и он, быть может, самую малость рад, что сумел обойтись без лишних чувств, оградив себя и от горечи потери, что последовала бы совсем скоро.       Он не жалеет, ни о чем не жалеет — теперь да. С ними все будет в порядке, все будет в порядке и с ним, разумеется, да — Леголасу нравится делать вид, что он и в самом деле так думает. Выходит у него, к удивлению, неплохо. «С каждым днем получается все лучше», — мимоходом замечает отец. Леголас мрачно думает, что родитель, кажется, взял в привычку развлекаться чтением его мыслей.       — Я справляюсь, — почти уверено произносит он в вязкую лесную тишину, упрямо взирая на могильный камень.       С тихим вздохом он опускает букет на рыхлую, темную землю, пальцами робко скользя по трещинкам, хмурыми морщинами испещрившими камень, повторяя и острый узор букв ее имени.       — Кажется, я немного опоздал с этим, но я так люблю тебя, — хрипло выдыхает Леголас в равнодушие могилы своей почти-жены, и уходит, более не оглядываясь.       Дождь затихает, так и не успев толком разразиться. Но наверняка лишь для того, чтобы с большей силой ударить совсем скоро.