Глава восьмая: Блудный сын
4 августа 2021 г., 05:07
Она представилась «Анкалимэ», а Леголас, в рассеянности жалея ее, размышлял, как скоро суждено и ей погаснуть.
Эльдие смотрела твердо да уверенно, будто зная, что отказать он ей не посмеет, чем до смешного Леголасу напомнила своего отца. Она — дочь лорда Эленандара, стоявшего во главе заговора против короля и своими руками пытавшегося убить принца. Она просила у него быстрой, безболезненной смерти своему отцу, и оба меж тем вспоминали норов его, Леголаса, отца.
В ее взоре он прочел отражение собственного путанного смятения и жгущего льдом отчаяния, услышал слова, которые едва ли она произнесет вслух — слишком горда для того, что его самого вдруг успокаивает — и молча кивнул, обещая сделать все, что только выйдет.
Отец выслушал его с ехидной, черной насмешкой, фыркнул неловкому, нелепому объяснению вместо ответа, и после улыбнулся так, что Леголасу мгновенно понятно стало — ему не поверили. Лжи отец не терпел, а, значит, заплатить ему за нее дорого придется.
Покушение на жизнь члена королевской семьи каралось казнью. Кинжал в сердце лорду Эленандару под пристальным взглядом отцовским, и пустым — Анкалимэ — он вонзил сам.
Позже она поблагодарила его ужасно хриплым голосом, комкая в руках белоснежный платок и отводя глаза. Леголас растерянно осознал, как мало он знает о важности тепла касаний, но неловко обнял ее, нарушив разом сотню правил этикета и лишь надеясь, что в глупой мысли о поддержке оказался прав.
Анкалимэ тихо плакала ему в плечо, лихорадочно цепляясь, точно боясь, что он вдруг исчезнет, а Леголас старательно гнал тошноту — ощущение теплоты крови ее отца на его руках осталось будто бы навсегда. Он не знал, за что было сказано ею надрывное «спасибо», и пытался не думать о том, что сказал бы отец, увидь он их сейчас.
Они встречались раз за разом, быть может, слишком часто, но встречами теми, будто нарочито случайными и всегда столь неуклюжими, он дорожил. Встречались они и в леса чащах, и на светлых опушках у зеркальных прудов, на узких мостовых столицы и широких улицах затерянных в лесу поселений; встречались во дворце на балах и праздниках, во время совета собраний — ей был передан и отцовский титул, и власть, и наследство — король, будто жестоко насмехаясь, приблизил ее ко двору, место отца заставляя во всем занять, а о его же деяниях не было сказано ни слова, пусть знал о том каждый.
Они встречались, случайно иль нарочно находя друг друга и в пестрой толпе, в дворца ли лабиринтах, в леса ли хитросплетениях троп. Изредка — говорили, с трудом находя общие темы и не касаясь куда более важных и оттого бесконечно больных, но чаще — молчали, подолгу лишь глядя в глаза друг друга да ища в них невесть что.
Так Леголас узнал, что в мраморном холоде дворцовых зал ее глаза, извечно смурные, извечно горькие пыльным серебром звезд, утопших в глубине, отливали полуночной синевой небосвода в грозу; под солнцем пронзенными кронами древ они едва сияли лазурью маленьких лесных озер, дна не знающих, а в жаркий, знойный день, когда потолками над ними ни деревья, ни своды дворцами не возвышаются, Ариэн щедро золотила ее косы, вплетая ленты собственные — янтарные — да во взгляде смеялась чистыми топазами родниковых вод.
Редкие, осторожные прикосновения ее на его коже будто отпечатывались, чешуйчатыми узорами замирая навсегда; Леголас не знал, что делать он должен, и на что имеет право, не знал, что будет дальше и чем это завершится, лишь чувствуя отчего-то, что просто хочет — должен? — быть рядом. Быть может, позволил он себе тем самым чересчур многое, быть может, и нет — в извечном споре в нем судьбы и случая победителя не было.
Анкалимэ улыбалась слабо, плела венки из первоцветов и все смотрела, смотрела на него в молчании — искала, боясь найти. Леголас порою думал, что страшнее все же было так и не отыскать. Они оба думали, что оно все-таки того стоило.
О чем с нею говорить он не знал, просто следуя по пятам и в глаза заглядывая, в страхе найти мутный блеск слез, прежде возникавших каждый раз, стоило только ей на него взглянуть. Впрочем, слезы лить Анкалимэ себе более того самого, первого раза, не позволяла, поджимая губы и растерянность брошенного ребенка во взоре давя холодной уверенностью — в ней победу одержала судьба, кинжал вонзив случаю в сердце.
Леголас улыбался неуверенно, почти позабыв, каково это, и в отрешенности беседы ведя о погоде, рано родившихся на свет этой весною цветах и неверных птицах. Анкалимэ на то усмехалась вежливо, качала головою и плавно разговор переводила на грядущие грозовые облака перемен, волнения в совете и опустившуюся на них Тьму. Она, склоняя голову набок, просила обучить стрельбе из лука — за всю жизнь доселе оружие в руки не взяв, она, вдруг взволновавшись, пыталась было освоить военное искусство самостоятельно, готовясь к тому, о чем говорить не принято было, но потерпела поражение.
Он морщится, силится было отговорить, шутливо отвечая, мол, всегда рядом будет, чтобы защитить, но после послушно поправлял ее локоть и учил тетиву натягивать правильно. Получалось плохо — наставник из него вышел никудышный, а из нее — излишне настойчивая ученица, не знающая, чего желает и чего достичь пытается. Леголас знал: на поле боя она отыскать необходимое хладнокровие не сумеет, как и знал, что, быть может, в глубине души она тем самым пытается вину отца загладить, ему долг возвращая.
Задумывался он, порой, сумеет ли она и в самом деле его защитить в битве? Усмехался горько: быть может, и да, но только если пред ним живым щитом встанет, от стрелы оградив.
Ей лук не дался — он, вздохнув, взялся учить с кинжалами обращению. Не вышло и вновь: стоило только прийти моменту удобному для нанесения удара Анкалимэ замирала, в испуге на него смотря, да руки невольно опускала. Лишь единожды удалось ей его ранить, оставив легкий, едва кровоточащий, порез на запястье.
Леголас тогда улыбнуться приободряюще попытался было, задыхаясь в горящей за нее гордости, но так и застыл — в ее взоре буря черная бушевала, ледяной коркой покрываясь, точно доспехом. Кинжалы в молчании она ему вернула, сказав лишь, что благодарна, но смысла в обучении не видит — поняла наконец, что всерьез ранить иль убить кого, пусть даже врага, не сумеет никогда.
Она уйти уж собралась, как была остановлена: Леголас, усмехнувшись, вновь сказал, что и сам ее защитить способен, пусть даже от всего мира. В его словах заключено было больше, чем осмелился бы он когда-нибудь сказать прямо, но она поняла. Улыбнулась тогда горько, качая головой, но и сама слова против сказать была не в силах, словно околдованная.
Поцелуи ее горчили старой печалью и робкой надеждой, плавясь догорающим воском их общей свечи судьбы, на двоих разделенной, а Леголас лишь силился вкуса крови грядущего не замечать — не провидец он, в конце концов, будущего не узнает никогда.
О помолвке Леголас отцу рассказывал, губы кусая, но смотря прямо — свой выбор он сделал, о цене догадываясь лишь смутно, но и вовек не отступился бы. Отец губы скривил, ледяным взглядом его одарив, будто бы собрался укоры и нравоучения читать, но остановился, сказав только, что союз этот не одобрит никогда и лишь ждать будет, когда сын явится, поняв, какую глупость сотворил. Когда Леголас уж порог его кабинета переступил, намереваясь на столетия дверь за собою закрыть, он спросил сухо, что на свадьбу не явится.
Свадьбу ту самую назначено было сыграть по зиме — традициям дань — с первым снегом.
На Анкалимэ — он и теперь помнит — надето было что-то невыносимо белое, светлое и сияющее. Для него сияли лишь ее глаза, отчего-то выцветшие и тускло мерцающие аквамарином льдов. Он отрешенно подумал тогда, что никогда не говорил ей, что любит, как не слышал того же и от нее — это будто бы подразумевалось само собою, и, впрочем, любовь давно подавила чувства бесконечно более глубокие, названия не имеющее.
Она шла к алтарю; он стоял, статуей замерев. Ей оставалось лишь шаг-другой вперед ступить, как прошила со свистом воздух черная стрела. Леголас едва ли успел понять, что произошло дальше.
Стрела летела в него, как сотни раз прежде. Но красной кляксой окрасился белоснежный сатин ее платья.
Последняя мысль, что он помнил, звучала ядовитой горечью: он так и не сумел ее защитить, а она все же спасла его, пред ним встав живым щитом и от стрелы оградив. А после он захлебнулся, умирая в огненной ярости, шепчущем страхе и бесконечном ужасе, зная лишь одно: он должен отомстить всем им. Убить должен.
***
Леголас распахивает глаза и дышит быстро, громко — отчаянно стучит, о ребра сердце бьется и болит — глухо, тускло, привычно. Эта боль родная, знакомая, старая; он живет с нею бок о бок вот уж сколько лет. Приходит осознание: он снова помнит. «Помнить довольно больно», — скользит следом. «Валар, что я натворил…», — грохочет последним. О, натворил он, кажется, много чего. Но, кажется, отомстил. Пятьсот лет убийств, крови, глухого отчаяния и затаенного, по-детски потерянного, желания в одной из бесконечных схваток найти смерть. Он, кажется, потерял разум. Он не хотел помнить — он хотел отомстить. Это было просто, это было правильно, это было до смешного свободно. И он, кажется, забыл. Забыл на жалкие несколько дней, чтобы после вновь вспомнить, утопая в водовороте чувств и воспоминаний? Право слово, Леголас рассмеялся бы, не произойди это с ним самим. Леголас кривится, погружаясь в сумрачные воды памяти своей все глубже: да, он все же отомстил — в самом начале, сотни лет назад, он каждого убил к тому причастного, и, быть может, каждого, на пути встреченного. Благо, у границ Лихолесья, которые он — хвала Валар! — не переступил, черного отродья водилось более чем достаточно, а люди не забредали вовсе. Отомстил, но дальше что? По привычке продолжал, остановиться не в силах. Он слабо помнил, что происходило с ним в те годы; ярко кричали в старых шрамах лишь прежняя оглушающая боль, ярость на весь мир да отчаяние, конца которому не было. Этим ураганом захваченный и порабощенный, он во имя мести священной и любви проклятой натворить способен был многое. — Мой сын, — слова с треском разрывают белоснежный в ржавых пятнах сатин, плотно опутавший его разум, да из мыслей вырывают. Леголас распахивает глаза, тут же взглядами с отцом встречаясь. Тот, глядя с циничным любопытством, голову набок склоняет, а Леголас невольно движение его в точности повторяет, приподнимаясь на подушках. Во взгляде его чувств слишком много: чувств чудных, незнакомо-диковинных, ранее невиданных иль давным-давно позабытых — Леголас того понять не может, сколько не пытается. Отец будто бы желает что-то сказать, что-то очень важное, но в равной мере тяжелое, однако сдерживается, не решается — не разобрать, чего во имя. Вновь щемит сердце, захваченное жаром чувств иных: отец, отец ведь перед ним, последний, кто из их семьи остался, последний родной во всем мире, совсем рядом — только руку протяни и пальцами коснешься серебряной вышивки на одеждах его. Леголас не знает и названия этому странному чувству — оно разрывается, мешается и теряется в безумной тоске и печали, в тлеющем огне привязанности и прочных стальных узах, сковавшего их прошлого и крови вечных оковах. Молчит отец. Леголас прикусывает губу, и с трудом взгляд отрывает, в рассеянности оглядываясь по сторонам. Удивленно брови вскидывает: он в своих покоях. Во дворце. — Adar, — собственный голос звучит непривычно хрипло, подчиняется с трудом, будто неохотно. Тот с интересом сужает глаза, поддаваясь чуть вперед. Леголас же напротив инстинктивно дергается назад, силясь сохранить меж ними прежнюю дистанцию. — Скажи, оно того стоило? — отцовский голос звучит до одури знакомо, не изменившись вовсе — Леголасу дурно оттого становится. В нем холодное, вымеренное любопытство переплетается с отстраненным равнодушием, остро горчащим разочарованием, ставшим до смешного родным, с детства обыденным. Леголас открывает было рот, собираясь спросить, о чем тот толкует, но так и не находит нужных слов. — Да, — вырывается против воли, но мгновение спустя он замирает, хмурясь в растерянности. — Нет. Я не знаю. — Забыть всегда проще, — произносит вдруг отец, спустя несколько ужасающе долгих мгновений, проведенных в тишине, необъяснимо странным тоном. И само лицо его неуловимо переменяется, принимая причудливое, нарочито беспристрастное выражение. — Но, быть может, пора смириться? Отпустить, как говорят. — А сам ты сумел? — Леголас губу прикусывает, проклиная себя за невольно сорвавшиеся слова — в нем говорит теперь детская, глупая обида и застарелая злость на то, чего он не понимал никогда, а отец ни объяснить, ни разделить не пожелал. Отец вместо этого в усмешке черной кривится, взгляд недобрый посылая. Леголас слабо улыбается ему, вспоминая о том, как в былые времена говорили они без всяких слов, взгляды читая, движения угадывая, обрывки мыслей слыша. — Прошлое в прошлом, мой сын, о другом нам ныне печься должно. Со словами этими он в едином и резком, порывистом движении поднимается с его постели, и быстрым шагом к дверям резным идет. Двери громко хлопают за его спиной, и Леголас теперь остается в зыбком, хрупком одиночестве; лишь повисают в воздухе последние отцовские слова, в отрешенном безразличии брошенные: — Добро пожаловать домой, дитя мое. Прости, что выбор я сделал за тебя, но на месть и скорбь времени уж нет больше; ты смиришься, успокоишься и жить продолжишь, будто и не было ничего. Ты любил ее — верю, пусть не пойму никогда, но в мире этом остались и те, кому сам ты дорог, и кому твоя безвременная гибель иль безумство радости не принесет.
