I
25 апреля 2021 г., 21:57
Внутренний голос говорил мне, что я накануне страшного перелома в жизни. Я смутно предчувствовал, что судьба готовит мне необычайные радости и столь же изощренные мучения. О. Уайльд «Портрет Дориана Грея»
Существует ли что-то прекраснее, чем незабываемые годы яркой молодости? О ней пишут в книгах; говорят, как о самом сладостном моменте бурного потока человеческой жизни. Времени, что так быстротечно льётся, не желая застыть даже на миг. Хотя бы на миг. Самый маленький, чтобы успеть вдохнуть, запечатлеть. Лишь сердце помнит запах юношеских лет, безвозвратно утерянных и оставшихся позади. Лет, что навсегда сохранятся самым ценным сокровищем бушующего океана прожитых моментов. — А какая она, дедушка? — маленькая ручка златовласого семилетнего мальчонки ложится на мягкую обивку подлокотника тёмно-коричневого кресла. Голубые любопытные глаза бегут по чужим чертам задумчивого лица, так удивительно схожего с его собственным. А какая она, эта молодость? Она быстротечна, словно кристальный ручеёк в никем не тронутых лесных могучих чащах. Сбегает так быстро и незаметно, что надышаться ею невозможно. Пролетает, точно летний приятный ветерок, обдувающий разгорячённое тело. Юное тело, чью красоту так безжалостно забирают в момент, когда оно того больше всего не ожидает. Так прекрасна и щедра, одаривает своими бесценными подарками неокрепшее сердце, которое обязательно сохранит их и будет ещё очень долго любоваться, в редкие деньки открывая потайную дверцу. Ту, ключ от которой давно утерян в череде пробежавших одно за другим мгновений. Она мнимо, но как и тогда, будет согревать чарующим светом и раскрываться, окуная в бескрайний океан уплывших воспоминаний. — Она чудесна, малыш, — мягкая улыбка трогает сухие губы, а пальцы нежно касаются взъерошенной густоволосой макушки. Ребёнок внимает каждому слову, надеясь получить ответы на волнующие детское сознание вопросы. — Она как твоя самая любимая ватрушка, милый, что ты просишь у матери каждый раз, когда вы бываете в пекарне. Самая сладкая и ароматная, понимаешь? Мальчик завороженно кивает, не смея прерывать. — Она как самая памятная фотография, которую ты не желаешь убрать в дальний ящик. — Как та, что у тебя на столе? — детский звонкий голосок врезается в чужие слова, таки не сдержавшись и заставляя старика тихо рассмеяться, пропуская сквозь пальцы кудрявые локоны. Такие же, какие были в его далёкие семнадцать. — Да, родной, как та, — взгляд падает на упомянутую аккуратную раму, стоящую в углу деревянного рабочего стола. Глаза загораются тёплым огоньком, согревающим сердце. Ребёнок соскакивает с места, на всех парах мчась к письменному столу в конце комнаты. Он быстро преодолевает расстояние, хватает резную рамку и вприпрыжку возвращается назад. Мальчик передает её в чужие дряхлые, но такие ласковые ладони, и усаживается перед дедушкой, сложив руки на коленях в замок. Он опускает веснушчатое лицо, внимательно глядя напротив. Фотография совсем старая, немного пожелтевшая, но нисколько не растерявшая красот запечатлённого момента. Того, что именуют давно ушедшими днями прекрасной молодости. Она всё ещё хранит в себе любовь. Её хранит и сердце, ни минуты не забывающее самое счастливое время юных лет. Так быстро пролетевшее время. Его более не видать на горизонте жизни. Оно осталось там, далеко-далеко, где всё казалось чарующим и совершенно несправедливым. Там, где алый горизонт приковывал к себе взгляды каждого и обещал большое будущее. Надеждой дышали все, кто смог узреть и почувствовать свежий запах красивой жизни. Он тоже. Молодость казалась сказкой, пишущейся лишь одним её обладателем. Вольной птицей, летящей в самую высь. Ему же, в тот момент, отчего-то казалось, что летать он совсем не в силах. Тяжёлая клетка не давала распустить пушистые крылья, давила на рассудок, заставляя опуститься на колени. Подчиниться, не имея слова и выбора. Казалось, что в эти солнечные годы вся жизнь канула в бездну, из которой сам он выбраться не сможет. Помочь ему некому. Ведь тьма — его верный друг, а огромный лайнер вовсе не дом — пристанище для одинокой души, до которой никому нет дела. Будущее не сулило обещающих благ и спокойствия. Очевидно, для всех это было лишь детским капризом, не более. Мама простирающимися перспективами была воодушевлена. Она была поистине очарована. Широкие полы лиловой шляпы с лазурной лентой, переливающейся в лучах полуденного солнца, прикрывали кудрявые каштановые волосы ниже плеч, закреплённые на затылке. Тонкое запястье, облицованное лёгкой ажурной перчаткой в тон шляпе и платью в пол, коснулось ладони, что молодым джентльменом подавалась в помощь, когда она сошла с французского рено 1912-го года. Белая кружевная блуза под горло была ей к лицу. Очень к лицу, Тэхён не раз говорил ей об этом. Мама у него собой была хороша. Сын у неё перенял так много. Звонкий хлопок металлической дверцы заставил затаить дыхание перед тем, как глубоко вдохнуть свежий воздух, гонимый ветрами холодных вод Атлантики. Лакированный автомобиль на солнце переливался золотисто-песочным, но до него здесь никому не было дела. Любопытные взгляды всех до единого приковывал величественный вид несравненного ни с одним другим лайнера. Огромный по своим габаритам, роскошный корабль внушал не только доверие — как иначе, — но и дарил окрыляющие ощущения. Он вознесёт до небес, открывая самые дивные просторы, каких никто ещё не видывал. Америка обязательно великодушно встретит новых гостей. Каждый, кто в этот день стоял здесь, с замиранием сердца, мечтая поскорее ступить на палубу могущественного судна, отворял себе двери в новую жизнь: в ту, о которой могли только грезить; в ту, что известный по всему миру лайнер обещал подарить. Титаник все называли сказочным кораблём. Таким он и был на самом деле. — Добро пожаловать на Титаник! Дети заливались звонким смехом, прощаясь с теми, кто остался за бортом. Они махали им своими маленькими ладошками и платками, развевающимися на ветру. Никто здесь ни о чём не жалел. Все были рады встретить мир, к которому обещал привести величественный Титаник. — Наш багаж? — поинтересовался Тэхён, обернувшись через плечо к матери. Он был очень внимательным юношей по отношению к подобного рода мелочам. — Уже на месте, — ответила женщина, горделиво подняв голову. Она, как и все, мечтала о счастье, которое должны были принести неизведанные ею земли. Корабль был к нему проводником. — Всё в порядке? — статный молодой человек в строгом сером костюме-тройка, как и подобает людям высшего света, положил ладонь на плечо Тэхёна, в момент оказавшись рядом. Он всегда был таким: уверенным в своих действиях и желаниях. Новоизбранный жених, помолвка с которым была назначена в ближайшую пятницу после прибытия — на счету неделя, — человеком был весьма влиятельным. Чего уж тут, мама была уверена, что лучше партии не сыскать. Тэхёну было суждено носить фамилию знатного рода Уолкеров. А это в свою очередь обязано было сыграть прекрасную роль в их скудном семейном положении. Мама твердила лишь об этом. Богатства, влияние, каменная стена — таким был Лесли для семьи Тэхёна. — Всё чудесно, — снисходительно улыбнулся юноша, выпрямляя стан. Таковым ли был ответ на самом деле — узнать не довелось никому. Лишь бескрайнему синему океану — Тэхён был уверен, он точно знал все его самые сокровенные тайны. — Говорят, этот лайнер непотопляем, — миссис Ким обладала этим знанием наравне со всеми прибывшими на борт пассажирами. Её расправленные плечи говорили всё за неё: она в своих словах была уверена. Как и во всём, во что она свято верила. — Ну да, сам Господь не смог бы пустить его ко дну, — Лесли позволил себе смешок, оценивающим взором обведя возвышающийся корабль. Он аккуратно вытащил из кармана строгого пальто карманные золотые часы с каллиграфической гравировкой. — Нам следует поторопиться. Погода в этот знаменательный день стояла прекрасная. Яркое солнце, согревающее Титаник, улыбалось всем своими тёплыми лучами. Оно лилось сквозь глубокие воды, отражалось на металлических поручнях невысоких ограждений. Солнце облюбовало этот день. Оно в тот момент каждого заряжало энергией. — Подойдите сюда для прохождения санитарного контроля!***
В порту Саутгемптона шум раздавался повсюду. Люди прибыли с разных уголков графства Хэмпшир с целью узреть знаменитый Титаник, прокладывающий свой первый в истории трансатлантический путь. Рейс, что запомнится надолго, о нём не могла не ликовать вся Англия! Мир был в предвкушении. Разговоры о предстоящем событии лились с чужих ртов так, словно люди совсем не уставали молвить об одном и том же, напротив — только об этом говорить и хотелось. Людским лепетом этот день не ограничился. Каждый, кто имел хоть малейшую возможность сорвать джекпот, цеплялся за неё, как за последнюю соломинку, что должна была удержать. Пройти мимо шумного порта было невозможно. Могущественной стеной, стоящий лайнер манил к себе пестрящим драгоценным сокровищем. Кто в этот легендарный день не мог помечтать? Грёзы волной накрывали всех: детей, пред чьими глазами открылось невиданное; взрослых, целенаправленно стремящихся к великому будущему, что открывал за горизонтом сказочный корабль; юнцов, что в поношенных одеждах мечтательно вздыхали, крича поднявшимся на борт добрые слова прощания; и даже зажиточных, зрелых во взглядах персон, которым предстояли пятеро солнечных суток на непотопляемом судне. Новость не обошла стороной никого. Гудел и захудалый паб в порту, где главный приз приковывал к себе взгляды четверых молодых людей так сильно, что дыхание от переполняемых эмоций спирало. Ведь на деревянном пошарпанном столе лежали они — билеты до нового мира. Быть может, ключевую роль сыграла вовсе не Америка, а лишь Титаник, повидать голубые воды с которого было за гранью желаний. Никто не знал и не думал. В горле пересохло от напряжения — карты никак не могли подвести. Последний раунд подходил к своему завершению, осталось лишь перебрать пальцами несколько раз. Насупленные густые брови, сведённые к переносице, не олицетворяли волнение. Здесь оно витало в резко опустившейся тишине, контрастов бьющей по уличному гаму. Наблюдение интересно как никогда, но в эту минуту было важно другое. Нахмуренный паренёк сжимал в своей руке одну лишь хрупкую надежду. — Пришло время узнать чью-то судьбу, — тяжёлый вздох, и взгляд переместился на пыльное высокое окно с небольшими разводами, в котором так завлекающе открывался обзор на стоящее на водной глади сооружение. — Показывай, Генри, — почти не моргая, глаза перебежали на серьёзное лицо названного товарища, с трудом, а затем, со смирением выкладывающего имеющиеся карты перед собой. Темноволосый юноша протяжно промычал, сочувствуя чужой неудаче. — Олаф? — прозвучало вслед. И здесь до выигрыша было далеко. — Давай, Сокджин, — ещё одним грузным выдохом полетело в сторону лучшего друга, который всем своим видом говорил о том, как же ему, чёрт возьми, сегодня не везло. Третья колода на столе. И ещё один вздох разочарования. Такой же пропустил и Чонгук, затормозив на миг, чтобы в следующую секунду с обречённым видом заявить: — Мне очень жаль, друг мой, но... — Да не пошёл бы ты! — надрывно перебил обескураженный и рассерженный Сокджин, вскакивая с обшарпанной табуретки. — Я всё... — Мне очень жаль, друг мой, — быстро продолжил брюнет, повышая голос, — но свою маму ты увидишь ещё очень нескоро, потому что мы отправляемся в Америку! — вдвойне громче и заливистее прокричал он, мгновенно подпрыгивая от переполняемой радости и бросив карты лицевой стороной на стол в подтверждение возгласам искреннего счастья. — У меня фулл, парни! Руки сразу же нашли плечи лучшего друга в попытках удержаться на месте и не прыгать, крича на весь паб поросячьим визгом. Счастье било через край. Удача была на их стороне, и в этот день она над ними не насмехалась. Ботинки Чонгука уже совершенно отдавлены чужими, но смеяться до слёз, в уголках сощуренных глаз, не мог перестать никто. Кажется, все в ту минуту вместе с ними светились. — Да, Господи, спасибо! — Мы плывём на Титанике! — На Титанике! — вторил визжащий Сокджин. Смех прекратиться не мог. Ему не было конца и края. — Тогда вам стоит поторопиться, — тут же заметил добрый мужичок — обладатель этих невзрачных стен, — натирая бумажной салфеткой белую вычищенную до блеска миску и улыбаясь. — Потому что Титаник отплывает ровно через пять минут. Это послужило, мгновенно опустившейся на долгие секунды, внезапной тишине, в которой настенные часы были совсем беззвучны. Зато, как привлекательны. Чонгук, застыв на месте, сразу перевёл взгляд по указательному пальцу мужчины. — Вот чёрт! — почти одновременно выкрикивая ругательства, спохватились парни. — Чёрт! Тряпочный коричневый мешок тут же оказался в чужих судорожно хватающих со стола всё что не попадя ладонях. Деньги сметались наравне с картами, и даже матерчатая кепка, полетевшая к ним, не имела никакого значения. Самым главным было схватить, наконец, золотой билет и постараться не полететь кубарем себе под ноги, когда, запинаясь, вылетали на всех скоростях из паба, на который не успевалось даже обернуться на прощание. Деревянные двери остались где-то далеко позади. Ноги несли со всех сил к желанному. Они обязаны были успеть. Крича, смеясь от счастья и не обращая никакого внимания на ветер, нещадно бьющий по раскрасневшимся щекам. Со всем этим хотелось распрощаться. Где-то там, за океаном, юность готовила сюрприз. В эти минуты она провожала борцов за недалёкое будущее, к которому стремились все находящиеся в ясные утренние часы здесь — в порту Саутгемптон, откуда пролегали трансатлантические рейсы, один из которых было суждено пройти несравненному Титанику. — Я думал, ты бегаешь быстрее! — усмешливо и заливисто кричал Чонгук, резво пробегая мимо толпящегося народа, стараясь не цеплять людей и видя перед собой одну намеченную цель. — Я не могу в это поверить! — выкрикивал Сокджин, спешно перебирая ногами и щурясь от дневного солнца, слепящего глаза. — Мы плывём в Америку! — Судьба к нам благосклонна! — Ты чёртов псих! — Возможно, но билеты всё равно у меня! Протяжный оглушающий гудок оповестил об отплытии — Титаник готовился отправиться в путь, и к закрывающейся двери несло быстрее ветра. — Стойте! Стойте! — кричал Чонгук, размахивая руками и в последние решающие секунды подбегая к проверяющему. — Мы пассажиры, — он передал билеты в чужие руки, пытаясь потушить в лёгких распалённый огонь. Слегка удивлённый, прищуренный взгляд карих глаз окинул обоих парней разом. — А вы прошли сан-проверку? — Конечно, никаких вшей у нас нет. Мы американцы, — с уверенностью протараторил брюнет, — мы оба. Миндалевидные глаза, перенявшие уникальность от матерей, чьи корни являлись далёкими от индустриальной Англии, не смущали абсолютно никого. Напротив, Чонгуку даже казалось, что именно эти маленькие особенности не столько придавали парням изюминку в современном обществе, сколько приносили доброту от людских, ещё не зачерствевших сердец и какую-то определенно странную долю везения. Ровно как и в тот момент, когда глаза улыбались сами по себе, в ожидании уставившись в чужие, сдавшиеся под напором ненужных формальностей и выигрывающей этот бой юношеской обаятельности. — Ладно, запрыгивайте, — махнул рукой парень, пропуская последних на сегодняшний день пассажиров. И счастье светилось в их глазах, соревнуясь с ослепительным солнцем, царящим этим легендарным днём на ясном небосводе. Они смеялись, несясь вдоль коридоров, врезаясь от прорывающегося неконтролируемого смеха в белые стены узких проходов и извиняясь за неосторожность перед такими же, как они — счастливыми путниками. Нужно было всего лишь найти свою каюту, в которой они проведут следующие пять незабываемых дней, но от переполняемого счастья глаза разбегались, никак не удавалось рассмотреть нужные цифры. Лёгкие горели, лишая ещё несколько ночей назад былого умиротворения. Хотелось всего и сразу: узреть, услышать, ощутить — как же это свойственно молодым, наполненным остриём самых смешанных чувств сердцам. Нужная дверь, наконец, попавшись в поле чужого бегающего взгляда хитрых улыбающихся глаз, поприветствовала своих гостей, с лёгким напором крепкой руки поддаваясь назад. Быстрым вихрем влетев внутрь, парни, не переставая улыбаться белозубыми кривыми улыбками, представились новым соседям, отвечающим на всплеск чужих эмоций немного неоднозначно, скорее, даже, удивлённо, но радушно. Радовались здесь все — иначе и быть не могло. Сокджин же, пользуясь приветливым пожатием рук новых товарищей другом, дожидаться того не стал, смяв под собой белые простыни застеленной совсем новой койки на втором ярусе. Но можно ли разлёживаться сейчас здесь, когда Титаник вот-вот покинет воодушевлённую Англию, заставив людей, наконец, распрощаться со старой жизнью? Чонгук напомнил об этом звонким смехом в ответ на чужой и смачным шлепком по обтянутому толстой тканью потёртого драпового пальто плечу. Синяя фуражка Сокджина полетела на белую простынь, когда ноги понесли прочь, заставляя спрыгнуть с койки вслед за лучшим другом, который на всех порах мчался вперёд. Им надо было спеть свою последнюю песнь кричащему людскими восторженными голосами порту. Саутгемптон отправлял их в горящую миллиардами огней надежды Америку. Среди шума и гама, среди звонких счастливых голосов, среди множества силуэтов, сливающихся в беспорядочно выстроенную кричащую толпу, — они протискивались к самому краю, чтобы дотронуться до поручней, в последний раз окинув взглядом старый дом. Большой дом, где куда важнее стен были лица, встречавшиеся каждый день; улыбки, подаренные чужому очарованию; эмоции, что принесла горячо любимая империя, с которой время пришло попрощаться. Тебя никогда не забудут, Саутгемптон, тебе обещают. Не забудут годы, проведённые здесь, невзгоды и радости, бесконечной чередой сменявшие друг друга из раза в раз. Но сейчас каждого, кто прощается с тобой, ожидает такая же необозримая переменность, вереницы новых путанных дней, а самое главное — синие воды бескрайней Атлантики.***
Дышать стало легче. Действовали это ветры, разносящие неповторимый запах океана, или твёрдо стоящие на огромной по площади палубе ноги — неясно. Может быть, всего по чуть-чуть, но об этом подумается позже. Территория третьего класса была совсем неплоха, напротив, Чонгук, конечно, на первый поглядеть ещё не успел, скорее всего сделать это и не сможет, но считал, что здесь у них, простых смертных, было ничуть не хуже. А может всё было иначе: никому здесь не было дела до роскошности и чистоты сияющих полов. Койки в их каюте мягкостью и чистотой от тех, что этажами ниже, не отличались. Всё было как подобает спроецированному роскошному кораблю. Между двухъярусными кроватями стоял даже выбеленный умывальник — комфорт являлся основой легендарного лайнера. Бесконечная подача горячей воды повергла в шок больше всего. Мало, где можно было встретить такое. На мгновение задумавшемуся Чонгуку, ожидаемо, не вспомнилось ни одного места, в котором ему довелось побывать, с такими удобствами. В длинных коридорах можно было запутаться, поэтому главным оставалось запомнить номер своей каюты. Да это и несложно. Они ребята молодые, и с памятью у них всё отлично. Проще задачи было не сыскать. Первым в экскурсионном маршруте на борту, после от и до осмотренных спальных мест, стал обеденный зал. В глаза кидалось сразу всё: деревянные длинные столы с накрахмаленными белоснежными скатертями, были расставлены в несколько длинных рядов по всему помещению, а с обеих сторон от них особо непримечательные стулья с жёсткой деревянной спинкой; у стены стоящий рояль притягивал к себе внимание молодого сердца больше всего. Чонгук, для которого музыка была сродни глотку свежего воздуха, подлетел к нему почти сразу, как только взор упал на инструмент. Пальцы осторожно приподняли крышку, с позволения кивнувшего у дверей швейцара. Они робко запорхали над клавишами, разливаясь протяжными мелодичными звуками, лаская слух. Широкая улыбка на растянувшихся розовых губах олицетворяла счастье в его самом безудержном проявлении. В зале ещё никого не наблюдалось, но захаживать таким же, как они, любопытным, жаждущим узреть, прежде невиданное, путникам никем не запрещалось. Молодые, полные энергии тела неслись, куда только было можно и нельзя. Где-то скачущих и заливающихся смехом юнцов останавливали, давая понять, что грань дозволенного нарушена, но Чонгук только задорно улыбался, искоса поглядывая на Сокджина, который в точности как и он сам, мечтал лишь об одном: объять необъятное. С освещённой послеполуденными лучами золотого солнца палубы уходить не хотелось совсем. Им на это указов можно было не ждать. Они были полны самого чистого восхищения. Подтянувшийся к радостно вскрикнувшему у поручней на носу корабля другу, Сокджин изумлённо захлопал глазами. Он, как и Чонгук, не смог удержать счастливого вскрика от раскинувшегося на высоте в почти девятнадцать метров под ними вида: в прозрачной воде один за другим, играючи подпрыгивая прямо над водной гладью, плыли дельфины. Сверкающие в солнечном свете, их было не сосчитать. Чонгук честно очень старался, но каждый раз, замечая нескольких новых, указательный палец прыгал из стороны в сторону, а смех рвался из груди, просясь разлиться по всей округе нескрываемым восторгом. Чужое счастье так сильно влекло к себе людей. Сокджин всегда знал, что его друг — магнит для всего самого светлого в этом мире. К нему, почему-то, очень сильно тянулись все: взрослые и дети, старики и вровень им юные. Чонгук был словно... он был ярче, слепящего в ту минуту, солнца. Блестящие угольные глаза обнажали всю его неопороченную душу. И это вселяло, безграничной силы, воодушевление. Девчушка лет шести отроду, робко подошедшая к ограждениям вместе со своим улыбающимся отцом, была совсем проста в своих действиях. Она поочерёдно кротко заглядывала в две пары добрых глаз, находящихся по левую от неё сторону, и за указательным пальцем устремляла любопытный взгляд за борт, бережно придерживаемая за худенькую талию крепкими руками. Её ноги удобно стояли на железных перекладинах, а большие голубые глаза, с пушистым веером густых ресниц, по своей форме напомнили блюдца, как только в поле зрения наконец попало то, что так завораживало простодушных юношей. Детский лепет вперемешку с заводным звенящим смехом поселял внутри столько льющегося без конца и края света, сколько, Чонгуку казалось, его ещё никогда не переполняло. Этот день — в нём не было сомнений — станет одним из самых счастливых в его жизни. — Чонгук, сыграй нам, — растянув губы по краям, попросил Сокджин и накрыл ладонью лоб, создавая спасательный от слепящих лучей козырёк. Любопытные детские глазёнки сразу же резво перевели своё направление на юношу, согласно и без раздумий махнувшего темноволосой головой, отчего густые пряди неаккуратно упали на глаза. Он, небрежно смахнув их ладонью, потянулся ею же ко внутреннему карману потёсанного плаща, выуживая оттуда нужную вещицу, которую всегда носит с собой. С пухлых розовых губ слетел восторженный вздох, а приоткрытый буквой «о» рот так и не смог закрыться, стоило только ушей коснуться звонкими разливающимися звуками, поочерёдно соединяющимися в, подобно хрусталю, мелодию. Мужчина, не удержавшись от смешка, дотронулся до детского подбородка, прося хоть немного унять неконтролируемый энтузиазм. Чонгук играл на подаренной мамой флейте с десяти лет, однажды, так и не сумев с ней расстаться. В музыке он видел такую же бесценность, как и в свободе, ветром подгоняющей в спину. Ему никогда не было дела до своей очевидной бедности. Она ему, почему-то, совсем не казалась пороком. Ему лишь хотелось радовать близких, из всех которых осталась только воспитавшая его родительница. Дорогой сердцу подарок всегда напоминал о том, что где-то его точно ждут и будут ждать, как бы далеко не занесла собственная жизнь. В этот момент он, улыбкой касаясь деревянных стенок, не жалел ни о чём. Глядя в глаза цвета лазурного небосвода, он не сомневался в том, что всё делал правильно. Музыка лилась благодаря его губам так, словно это было сродни дыханию. Он не напрягался, без труда создавая звук за звуком, а люди, не смея пройти мимо, задерживали свои восхищённые взгляды на, вдохновлённом ясным днём, темноволосом юноше. Два парня даже, выбиваясь из толпы, почти в такт друг другу сошлись в резвом танце, зажигающим атмосферу праздником. Движения со сменой темпа мелодии становились всё хаотичнее, людские голоса и разрезавший музыку смех — громче, задорнее. Они и сами плясали, не скрывая широких улыбок, и под конец устали, но искренне рассмеялись под аплодисменты гудящего народа. А отдышавшись и подойдя ближе к новым товарищам, незнакомые заводилы дружелюбно протянули руки, представившись с характерным акцентом. Хватая раскрасневшимися губами холодный воздух, Чонгук ответно расплылся в улыбке и с радостью разделил с ними рукопожатие. Оказалось, что кудрявый светло-рыжий Лоренс был родом из Ирландии. Его семья совсем недавно перебралась в графство Хэмпшир, скопив небольшую сумму денег. А бледнокожий Джозеф и вовсе имел французские корни по маминой линии. Оба, каким-то чудным образом, нашли друг друга уже почти перед самым отплытием, и крепкой братской дружбе новоиспечённых приятелей, без зазрения совести, совсем по-доброму завидовали. Чонгук частенько ловил себя на мысли, что и сам подарком судьбы безмерно дорожил. — Здорово играешь! — чужая бровь в одобрительном жесте приподнялась, и стало видно, как её обладатель изумлялся. — А в танцах с вами не сравнюсь, — шутливо вторил брюнет, пряча инструмент во внутренний карман плаща. — Разве может парниша, дышащий музыкой, не обладать талантом танца? — тихонько рассмеялся Джозеф, опираясь о, нагретые солнцем, поручни спиной. — Увольте, нет, — честнее всех признал Сокджин, — он врёт, конечно. И снова подхватили друг за другом смех, уже не громкий, без отдышки. А когда голубоглазый Лоренс решил задать очередной вопрос, в мгновение застывший взгляд чужих глубоких глаз его отчего-то быстро остановил, и он в неведении нахмурил брови. До Чонгука остатки фраз, кажется, и вовсе не успели долететь: его внимания каcнулось совсем иное. Не понимая застывшего выражения лица товарища, парни развернулись все разом, глядя туда же, куда был устремлён внимательный взгляд. На верхней палубе — палубе первого класса, — сложив ладони в согнутых локтях на ограждение, прищурено глядел вдаль темноволосый юноша. Одна его прямая осанка говорила буквально обо всём: — О, уже размечтался, — на выдохе заулыбался Лоренс, качая головой. — Скорее, ангелы начнут вылетать из задницы, чем такие, как он, снизойдут до тебя. И то было верно. Вот только, смешливые выражения пролетали мимо него, застывшего в одном положении с приподнятой головой. Он был не просто красив. Своей красотой он завораживал. Широкие воротники кремовой рубахи свободного кроя прикрывали его расправленные плечи. По всей светлой ткани вились стебли блекло-красных крохотных цветов, а широкие рукава-фонарики сужались кружевными молочными манжетами на тонких запястьях, демонстрируя всю его неподвластную природе утончённость. Маскирующий чувства взгляд был направлен куда-то в бескрайние дали, и на миндалевидной формы глаза спадали, колыхающиеся от гуляющего по палубе ветра, кудрявые пряди тёмно-каштановых волос. Чонгук не смог заставить себя отвести взгляд даже тогда, когда раскосые глаза, будто чувством их обладателя, по счастливой случайности, встретились с его собственными, пронзительно и хмуро застыв на пару мгновений на его лице, а после устремились вдаль и снова с некой долей любопытства коротко взглянув вниз. Чонгуку хотелось, даже в ответ неизвестной хмурости, позволить заиграть доброй улыбке на своих губах, по непонятным причинам, желалось увидеть хотя бы вскользь мелькнувшую такую же. Но её дождаться в минуты лицезрения не довелось: до чужого локтя уверенно дотронулась ладонь, облицованная в тёмную перчатку. Мужчина рядом решительно скользил пристальным, но беззлобным взглядом по красивому лицу. Он что-то явно говорил, но юноша, несколько раз отрицательно качнувший головой, взметнул перед собой ладонью, и без, казалось, даже сожаления устремился прочь, спокойным шагом покидая место нежеланной встречи. Мужчина постоял ещё с секунду, широким взором обведя холодно-синие просторы, и двинулся следом. Засмотревшись, Чонгук свёл густые брови к переносице в раздумьях. Он едва слышно выдохнул, в последний раз мазнув по поручням наверху любопытным взглядом. — Спустись на землю, Ромео, — брюнета наглым образом прервали щелчком двух пальцев перед лицом. Джозеф смеялся от души — ещё бы! — Чонгук, ты что, запал? — даже Сокджин, бок о бок с другом много лет, а выпучил глаза да так, что названный почувствовал некий укол, а отчего — не понял. И отвечать понапрасну тоже не стал. Развернулся к товарищам спиной, опираясь на железные леера двумя локтями. Запал? Да он? Ну что за вздор! Друзья его всегда шутить горазды. Он устремил свой взгляд вдаль, туда, где нет конца и края. Светлый небосвод сливался с глубокой океанской синевой, растворяя в себе ясность апрельского безоблачного дня. По вечеру слепящее светило окрасит величественный Титаник пылающим алым.***
За соседним столом трёхгодовалая малышка упрямо надула щёки, не желая отведать свой первый ужин на легендарном лайнере. Её мама никак не справлялась, улыбаясь, продолжала подносить наполненную рисом ложку к пухлым девчачьим губам. Детям так присущи беспричинные капризы. В обеденном зале третьего класса кормили очень вкусно. А ещё Чонгук на сто процентов был уверен в том, что шум, разносимый по залу простыми по своей натуре людьми, был гораздо прекраснее напускной учтивости. Детской обиженности он ответил самым что ни на есть расстроенным лицом, своей ложкой крутя перед ртом в немой просьбе скушать хотя бы чуть-чуть. Девочка устремила на него свои чёрные, как бусинки, большие глаза, внимательно наблюдая за сценкой. Установив с ней контакт, Чонгук набрал в ложку рисовый пудинг, а затем широко улыбнулся, наблюдая, как ребёнок, с искренним интересом открыл рот. Её мама, кажется, очень сильно удивилась быстрой перемене, но обрадовалась, растягивая губы в радостной улыбке, и снова зачерпнула ложкой по тарелке, на мгновение переводя взгляд в сторону. Женщина благодарно кивнула, с не сошедшей с уст улыбкой, причине заинтересованности её дочери. Чонгуку это ничего не стоило. К детям он всегда питал искреннюю симпатию. Когда-то ведь и у него они будут, верно? Их он обещал любить больше всех в этом огромном мире. — Я, на самом деле, меню для третьего класса представлял себе совершенно иначе, — Сокджин поражённо вскинул брови, хватая второй ломтик батона. — Очень вкусно! — Еда, как еда, — пожал плечами Лоренс. — Не думаешь же ты, что наш ужин сытнее, чем у богачей? — Никто не отрицает, друг мой, но ты-то сыт, — заулыбался Джозеф. — И не поспоришь! — Чонгук, а как тебе сегодня наша трапеза? — поинтересовался Сокджин, пихая друга локтем. Чонгук заметно встрепенулся, опустив глаза в тарелку. — Ничего вкуснее я не пробовал, — и это было честно. — Что надеешься найти в Америке, Лоренс? — Сокджин болтливый. Всё балаболил без умолку и смеялся невпопад, зато счастливый. Искренний. Чонгук таких людей любил. Наверное, поэтому они звались самыми близкими друзьями. Голубоглазый парень на вопрос убрал в сторону столовые приборы и сложил на столе ладони. — А ничего искать не буду, — и под непонимающие взгляды принялся дальше разъяснять. — Я решил, меня само всё найдёт. Это же Америка! — как-будто только это всё им всем тут объясняло. — Я точно разбогатею, — уверенно заявил Джозеф, прерывая мечтательный лепет. — С чего такая стальная уверенность? — Чонгук, не удержавшись, прыснул в кулак. — Ну как это, Америка ведь, говорят, людей меняет, слышал? Так вот, не станет же мне житься хуже, чем сейчас. В данный момент, вы все свидетели, друзья, я чувствую себя прекрасно! — рассмеялся Джозеф, шутливо выпятив подбородок. — А что, если в один день мечты просто рухнут? — Лоренс в задумчивости нахмурил брови, задаваясь хорошим вопросом. — Какая разница, какой сегодня день, если завтра всё равно встанет солнце? — А в этом есть доля правды, Сокджин, — простодушно бросил Джозеф, поднимая чашку с ароматным чаем в ней. — Чонгук, ты, может, нам сыграешь? Чонгука сложно было от желаемого оторвать. У него, как у дитя с большой конфетой пред лицом, глаза горели ясным светом при виде чего-то, что трогало добрую душу. Друг-то знал, его ничем не отвлечёшь в моменты воодушевления. Он был прост в своих намерениях: ему бы посмотреть, хоть на мгновение приблизиться к тому, что так влечёт. И пусть то будут люди, инструмент, какая разница, ведь так? Ему не это было важно. Чонгук, он просто... Он тот, кому Вселенной было подарено пламенное сердце. И как только сам не обжигался порой? Таких людей очень мало на свете. Сокджин, наблюдая горящие в его глазах язычки, уверен был, что таких больше нет. — Я ведь играл уже, — слабо воспротивился парень. — Но не на нём же, верно? — подначивал друг, хлопая по плечу и указывая подбородком. Чонгук хотел того, он видел точно. И спорить дальше не стал, буравя взглядом дальний угол обеденного зала. Чонгук охотно поднялся с насиженного места, не обращая на занимательные беседы вокруг внимание. Не заметил и внезапно опустившейся тишины, когда подлетел к инструменту, а вымолвить ничего не смог, одним только взглядом, в котором немая просьба плескалась, обо всём сказал. Пальцы дёрнулись от волнения, но, медленно опустившись на клавиши, расслабились. Из груди вырвался непроизвольный вздох, когда Чонгук подушечкам стал вести по гладкому покрытию, почти невесомо проходясь по рядам. Не отводя восторженного взгляда, он плавно начал нажимать, сначала лишь на пробу, едва ли уловимо. Дальше чуть громче, звонче, а улыбка на губах — в два раза шире. Мелодия полилась своим течением, словно и не нуждаясь в излишнем внимании. В одних только чувствах и ощущениях, расцветающих в юноше подобно нежным лепесткам под ласковым солнцем. Он не слышал даже собственного дыхания, всецело погрузившись в несущиеся пальцами звуки. Нежные и плавные, завораживающие. Чонгук походил не на музыканта, нет. Его сравнивали с волшебником, зажигающим сердца. Мало кто знал, что его собственное полыхало горячее самого Солнца.***
Приглушённый тёплый свет от хрустальной люстры, овевающий просторное обеденное помещение, прекрасно создавал атмосферу роскоши и комфорта, в коем ощущали себя все здесь присутствующие. Он очень хорошо падал на эмоциональные лица, во всей красе и подлинной истинности демонстрируя напускной восторг и манеры. Женщины за столом с поставленной выправкой грациозно промокали салфеткой рты и сдержанно хохотали при очередной выказанной мистером Оуэном шутке. Для приличия, конечно же, для приличия. Благовоспитанные дамы показывали себя лишь в самом лучшем свете. — Кто придумал название «Титаник»? — миссис Молли Браун — задорная женщина средних лет — была в корне отличной от всех других женщин светского общества. Она не упускала возможности поддержать шутку, даже если её вульгарность порой выходила за грани. Тэхён наблюдал за ней с интересом в бездушных глазах, потому что именно она своей простотой и незримой харизмой выделялась среди его, до невозможности воспитанного, окружения. — Вы сами, мистер Исмей? — Именно так. Видите ли, — мистер Исмей горделиво вскинул подбородок, намереваясь растолковать мотивы своих действий, — прежде всего я думал о размерах лайнера. Огромный — значит надёжный. Прочный, как скала. «Титаник» было ему лучшим названием. Мистер Брюс Исмей был человеком весьма влиятельным и состоятельным, чего нельзя было не ожидать от английского бизнесмена, директора-распорядителя судоходной компании «White Star Line», коей был создан знаменитый непотопляемый Титаник. О своих планах на легендарное судно он заявлял с неприкрытой гордостью и восхищением, считая лайнер своей самой превосходной идеей. Никто не спорил. Титаник будоражил всех. За исключением лишь только одного бездумно, глядящего в бордовую скатерть перед собой, юноши. — Мистер Эндрюс отлично спроектировал его, воплощая в жизнь лучшее из творений человечества. Что вы думаете об этом, мистер Эндрюс? Мужчина почтительно, но искренне заулыбался, вытирая растянутые по уголкам губы белоснежной салфеткой. — Я, безусловно, разработал проект, но главная идея всё же принадлежала мистеру Исмею. Его глаза из всех сидящих здесь, помимо миссис Браун, сияли совершенно естественным светом. Он в действительности был безмерно вдохновлён. — Что прикажете подать следующим, сэр? — взгляд Тэхёна блекло пал на подошедшего к Лесли официанта. — Принесите ягнёнка с кровью под мятным соусом, — он утвердительно махнул головой, повернув к Тэхёну лицо. — Ты ведь не против, милый? На что юноша с наигранным воодушевлением, как и учат благовоспитанных молодых людей в английском светском обществе, позволил улыбке заиграть на розоватых пухлых губах. Никакого мяса ему не хотелось. Тэхёну отчаянно хотелось лишь одного — сбежать. В голове отчётливо стала вырисовываться картина недалёкого будущего, ожидаемого его уже через каких-то несколько суток. Мысли отяжелели, принимая самый дурной характер — они стали пугать. Такие светские рауты, с его обязательным участием, обещали быть каждый день. Игры в поло, Котильоны и, словом, всё то, в чём Тэхён себя не видел никогда. Мир, которому он осознано не принадлежал и который пожелал бы не знать вовсе. Стало быть, каждый его шаг лишь обрекал на неминуемое. Ничему из этого он был не в силах противостоять. Он лишь блуждающая в океане рыбка, которой было не суждено иметь ноги. Его забрали из родного дома, почему-то решив, что восемнадцать — самое время лишиться всего. Тэхёна везли в Америку, вырывая из привычной жизни. Ему вернуться бы туда, в свой тёплый уголок в загородном отцовском особняке, в котором он ребёнком бегал, спотыкаясь; в любимый цветущий сад, майскими солнечными днями благоухающий и наполненный жизнью. Тэхён запах этой жизни всё ещё чувствовал так хорошо, словно прямо сейчас был не здесь — в роскошном вычурном зале, — а там, — в месте, по которому так невыносимо тосковало израненное сердце. Чего ждать от новой жизни? Ждать ли чего-то хорошего в огромной бездушной стране, в которой невозможно вдохнуть полной грудью? Тэхён себе на заданный вопрос не ответил, потому что знал. Знал, что задохнётся там, как зверёк, пойманный в запыленную коробку. Что может быть хуже, чем быть потерянным? Бежать без оглядки, не зная куда. Смотреть в темноту, не зная зачем. Искать что-то, без представления, чего. Хуже потерянности есть только отчаяние. Ведь подающая надежды Америка не желанная. Подающая надежды Америка — чужая.***
Звёзды, россыпью отражавшиеся в таких же, как ночное небесное полотно, угольных глазах, необъятные. Их невозможно пересчитать, хоть в детстве мы так часто хотим сделать это. Чонгук помнил, как мама показывала ему их, называла даже созвездия, а он, бестолочь, не запомнил ни одного. Он, по правде говоря, вообще в космосе ничего не смыслил. Вселенная настолько многогранна, что познать даже одну звездочку казалось чем-то невообразимым. Он лежал на деревянной резной скамье, всматриваясь в холодной тьмой укрытый небосвод. На нём лишь драповое пальто, неподходящее по времени года, но он совсем не чувствовал кусачего за пальцы холода. Подложив согнутую в локте ладонь под голову, он второй придерживал края пальто на животе. Ему, как никому другому, было в удовольствие наблюдать за безмолвием далёких огней. Пальцами он нащупал вложенную во внутренний карман флейту, и улыбка непроизвольно растянулась на губах. Чонгук так часто вспоминал о своей маме. В его жизни было много перемен. Много событий, кружащих его словно в водовороте, влекущем за собой. Он часто переезжал, ведь понимал, что они с мамой не богаты. Его глаза видели много мест, хороших и, честно говоря, не очень. Неизменным оставалось всегда одно: эти глаза, глядящие по сторонам, в каждой из них выискивали хорошее. Чонгук не был оптимистичным слепцом, не понимающим очевидных вещей, к примеру, как то, что бедность не есть достоинство, которое вознесёт в высокие ранги. Но бедность и не есть порок. Она, если посмотреть, не лишает тебя самого главного: свежего воздуха, куска хлеба и любви. Куда она, необъятная денется от тебя? Разве сбежит к бумажкам? Чонгук вновь заулыбался, заостряя внимание на блестящей крупинке. У него никогда не было сожалений. Самотерзаний, гниющих в душе, как незажившая рана. Он в своём умиротворении, кажется, просто был счастлив. Приняв сидячее положение, Чонгук согнул одну ногу в колено, покрепче запахивая пальто. Холодно, на самом деле, не было. Студёный воздух кусал лишь за нос, из-за чего его покалывало при вдохе. Чонгук сложил руки в карманы, поднимаясь с места. Не спеша пройдясь вперёд, он остановился у лееров, уставившись в черноту сменяющего небо океана. Было что-то во всей этой темноте привлекающее. Пугающее? Ему казалось, нет. Тьма почему-то никогда не отталкивала его. Она притягивала, порой вызывая безудержное любопытство: было ли в ней что-то, чего мы не способны постичь при свете дня? Было, по правде говоря, очень много. Со скрывшимися златыми лучами солнца, мы все облегчённо сбрасываем отягощающие маски. Ровно как и сейчас, когда укрывшая пеленой ночь заставила в мгновение позабыть о привычной безмятежности. Раздавшийся в звенящей тишине посторонний топот врезался в чонгуковы размышления очень резко и заставил даже нахмуриться от неожиданности. Он обернулся, прищурено цепляя взглядом быстро отдаляющийся человеческий силуэт, который, может быть, не стоил бы и внимания, не будь он таким сжавшимся, а с разносящимся по палубе кашлем не походил бы на захлебывающегося. Чонгук двинулся следом, не успевая даже пропустить мелькнувшую мысль. В темноте всё выглядело смазанным, он ничего толком не мог разглядеть, хоть и не отводил глаз от чужой спины, пытаясь разглядеть издалека смутные очертания. Понял только то, что впереди, согнувшись подобно сухонькому старичку, летел молодой парень. Чонгук бросил попытки размышлять о чём-то, когда юноша, достигнув конца кормы, руками вцепился в леера, протяжно взвыв, а спина его затряслась в рыданиях. Он опустил голову на сложенные на металлической поверхности руки, громко шмыгнув носом и закашлявшись. Он был так легко одет, что у Чонгука, дружившего с холодом, почти буквально свело челюсти. Чужая тонкая свободная рубаха трепыхалась на пояснице от продувающего ветра, и Чонгук мог поклясться, что парень продрог. Он без задней мысли быстро расстегнул своё пальто, стаскивая с плеч, и подошёл ближе, накидывая на чужую содрогающуюся спину. Тело под его ладонями, похлопывающими опущенные плечи, вздрогнуло сильнее, и юноша поднял голову, развернувшись лицом. Чонгук почувствовал, как в его груди загрохотало сердце. — Что вы? Не нужно! — сорванным хриплым голосом пролепетал парень, тут же потянувшись руками к вещи, но Чонгук моментально перехватил его покрасневшие ледяные ладони, останавливая. — Ты очень замёрз, не стоит, — мягко возразил он, взволнованно разглядывая во мраке слёзное месиво на чужих щеках. Он не стал заострять внимание на неформальном обращении к незнакомому человеку, явно выше него по статусу. В этот миг внутри клокотало только от сбитого рыданием дыхания. Парень совсем не мог сдерживаться, вновь отворачиваясь и не споря с внезапностью чужой просьбы. Он опустил голову, судорожно вдыхая и шумно хлюпая носом, обхватил себя руками, сжимаясь так, словно желал закрыться от всего мира. Что в таких ситуациях принято было делать? Чонгук не имел понятия, потому что ни разу не сталкивался с подобным. Перед ним ни разу не ломался тот, кто прежде казался таким сильным по духу. Он просто... не был готов к тому, что приятным тихим вечером окажется рядом с поверженным истерикой человеком. — Послушай, тебе лучше вернуться в каюту, здесь очень холодно, — вкрадчиво посоветовал Чонгук, снова кладя ладонь на чужое плечо. В этот раз оно не шевельнулось, но чужой голос подсобил в груди разлиться чему-то очень горькому и болезненному. — Откуда тебе знать, что для меня лучше? — наверное, заслышав Чонгука, юноша и сам оставил официальность в стороне. В его тоне не было злости или пренебрежения. Чонгука кольнуло то, что в нём хлестало искреннее отчаяние. — Я и сам ничего не знаю. Последняя его фраза прозвучала совсем тихо, едва ли слышно, растворяясь в холодном воздухе, огибающем их тела. Чонгуку сначала показалось, что ему послышалось, он невольно напрягся, сощурившись, и сделал шаг вперёд, становясь плечом к чужому плечу. — Мне правда очень холодно, — хрипло прозвучало сбоку, и Чонгук незамедлительно повернул голову. Чужие мысли он внимательно читал между строк. Очень хотел быть внимательным. — И я ничего не могу с этим сделать. Стоит отметить, что у парня невероятно красивый профиль: аристократический подбородок, плавно переходящий в очерченные неострые скулы, правильной формы аккуратный нос, в меру высокий лоб со спадающими на него кудрявыми вихрами густых тёмных — Чонгуку уже довелось рассмотреть ранее — волос, пухлые губы, сейчас сильно дрожащие. Что самое неприятное — смотреть на него в этот момент не было удовольствием. Глядя на него, Чонгуку становилось, кажется, не меньше чужого больно. Юноша, опустив голову, зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Слова застревали комом в горле так болезненно, что его жгло, словно ядом. Холодный ветер поднимал его завитую чёлку, ведя с ней свои игры. Чонгук пристально рассматривал чужое лицо, едва освещённое в тусклом лунном свете. — Знаешь, — он перевёл взгляд вперёд, поднимая голову, — моя мама очень любит смотреть в ночное небо. В детстве она часто садилась со мной по лету во дворе и рассказывала о звёздах и планетах. Я, честно говоря, никогда не мог запомнить все эти названия и вообще не понимал, как она находила по ярким точкам фигуры. Парень, нахмурив брови в непонимании, повернул голову на Чонгука. Нос хлюпал, а он молчал: все дурные мысли каким-то одним нелепым потоком с чужих уст прервало в одно мгновение. Разве так делают? Чонгук продолжил как в порядке вещей. — И вот однажды, когда я сильно разозлился из-за того, что не смог разглядеть созвездие Большой Медведицы, она сказала мне, что, если я не могу увидеть там нечто настоящее, я могу просто найти что-то своё. Создать собственное. — О чём ты? — мотнул головой парень, хмурясь сильнее. Меж бровей — складка, а он сам — в полной растерянности. Чонгук глянул на него, не поворачивая головы и улыбнувшись уголками губ чему-то своему. Его слушали, но толком ничего не понимали. — Когда ты чувствуешь, что сил больше нет, вспомни небо, — продолжил брюнет загадочно. Взгляд устремился ввысь, рассекая ночные просторы. Темнота, сгущённая над океаном, была ему близким другом. — Ты можешь разглядеть в нём столько, сколько захочешь. Совсем неважно, что в действительности этого нет. Главное то, что создаёшь ты сам, — закончил он, вглядываясь в пустую черноту. — Знаешь, я, будучи ребёнком и разыскивая там своё, не только успокаивал натерпевшееся сердце. Я в эти моменты обретал себя. Ты только посмотри, — встрепенулся Чонгук, указывая пальцем куда-то далеко вверх, — видишь вон ту звёздочку? Шмыгнув носом и затихнув, парень проследил за чужим пальцем. На сотканном тьмой полотне он, голову, наконец, подняв, взором своим поймал бесконечность. Вот она какая, оказывается, цифра эта, не имеющая конца и края. Она прямо перед ним сейчас, в черных глубинах раскинувшаяся. Звёзд там — безграничное количество, и не то чтобы он этим примитивным знанием не обладал, но в это мгновение они таким волшебством показались, внимание к себе приковывая, что он и забылся по совершенной случайности. Щёки холодные и мокрые, он пальцами к ним тянуться не стал. Имели ли они сейчас какое-то значение, когда вот там, в далёкой вышине, ему сама Вселенная улыбалась? — Что ты видишь там? Мне кажется, это заяц. — Что? — сипло пробормотал парень. — Где ты нашёл его? — Смотри, — негромко бросил Чонгук на вопрошающий взгляд и встал за чужой спиной, невесомо пройдясь по юношескому плечу подбородком. — Соедини вот эти, — пальцем указал он на звёздное скопление, ведя отчего-то слегка задрожавшей кистью в воздухе, — и это туловище, а вот два уха, видишь? Чужие блестящие во тьме глаза удивлённо расширились, всматриваясь в глубину ночного искусства. Звёзды, словно по чужому повелению, слились в одно целое, вызывая восторг, отпечатанный на лице. Юноша внимательно повёл взглядом дальше, куда-то в сторону, соединяя серебряные огоньки невидимыми линиями, вырисовывая своей фантазией что-то ему понятное. Ему и не казалось чем-то странным и неправильным то, что своё успокоение он неожиданно нашёл в приветливом незнакомце, заставшем его не в том месте и не в то время. Доброта в чужих глазах, глядящих на него минутами ранее, так чутко касалась его души, лаская самые потаённые участки, что, надо признать, это пугало, и вместе с тем этим же страхом завораживало. Странно было лишь то, что повстречать такого человека непривычно, словно... в его жизни таким совсем не было места. — Как тебя зовут? Отвлёкшийся парень заторможено глянул через плечо на уже поравнявшегося с ним приятеля. — Тэхён, — голос слегка надорвался, обрываясь шёпотом в самом конце. — Меня зовут Ким Тэхён. А имя-то красивое, Чонгуку даже показалось, что оно Тэхёну как ни странно подходило. Почему вот так — а кто его знал? Но оно точно не ощущалось бы таким, не будь его обладателем этот печальный парень. Осевшему на языке имени хотелось дать пробежаться по губам, негромким шёпотом повторить пару раз вслух. Оно удивительной теплотой разлилось в тишине, словно само это негромкое «Тэхён» было способно согреть изнутри, как солнце средь ясного летнего дня, купающего в своём тёплом сиянии. Наверное, думал Чонгук, Тэхёна олицетворяют не звёзды. Он был воплощением ласковых лучей, пробивающихся среди грозовых туч. Воплощением льющегося на закатном небосводе света. — Чон Чонгук, — дружелюбно заулыбался он, выхватывая заинтересованные искорки в чужих зеркальных глазах. У Тэхёна они сами по себе такие, всю его сущность отражающие. Как обычно говорят — «глаза ведь — зеркало души», — да вот только в светском обществе они у каждого блестели искусственно, совсем безжизненно. Тэхён был хорошим актёром, это так. Но его глаза не скрывали его самого. Они этого просто не умели. Чонгуку не раз было любопытно заглянуть в такие чужие, хотя бы просто попытаться увидеть там крупицу чего-то настоящего. Разбирался ли он в людях или нет, это не отменяло того, что в «зеркалах» толстосумов плескалась только лесть. И абсолютное смирение, граничащее с деланной радостью к своей беззаботной жизни. У Тэхёна они горели чем-то другим. Чем-то очень особенным. В них было всё: и тьма, и холод, но вовсе не тот, которым он пытался укрыться, а тот, в котором он боялся утонуть. В них были чувства. Те самые, которыми его зеркала за него же говорили. Именно те, которые из всей позолоченной массы выделяли его своей неповторимостью. Уникальностью? Да, Тэхён был такой один. Единственный, кому в этот вечер Чонгук был готов протянуть руку. Он отчего-то не сомневался, что для Тэхёна это было идентично, потому что истина так банальна: все мы боимся остаться одни в пустоте огромного живого мира. — Расскажи мне ещё, — послышалось тихонько рядом, и Чонгук, отвлёкшись, вопросительно качнул головой на знакомого. — Расскажи мне о звёздах. Для Тэхёна в этот момент было не важно, что Чонгук ему лишь кто-то новый и неизвестный, как не важно было и то, что поделиться парню с ним особо нечем. Ведь дитя самого Солнца Тэхён о галактиках знал гораздо больше. Знал о них много больше, чем о самом себе. Окутанные холодным щиплющим воздухом, поднимающимся с океана, они разговаривали ни о чем. Как будто не было в мире чего-то важнее, а они не по счастливой случайности встретились, оказалось, в совершенно нужном месте и времени. Это был отнюдь не тот случай, когда из себя приходилось строить что-то или кого-то, следовать установленным правилам и соблюдать невидимые границы, не переходя черту. Это было сродни теплоте, благодаря которой кусачий ветер не продувал грудную клетку насквозь. Сердце спокойно, и думать об этом даже не хотелось. Ни одному из них. Всё, что волновало — звёзды и человек, смеющийся под боком, и это отчего-то казалось небывало правильным. Тэхёну не думалось о тяжести, камнем лежащей на плечах и тянущей вниз, как в пропасть. Он поймал себя на том, что в полумраке, под льющимся серебристым светом, впервые за долгие нескончаемые дни искренне улыбался. Радовался, как дитя, что мог себе это позволить. И не пугался того, что вот так у него было впервые. Знакомому незнакомцу он в этот вечер доверял больше, чем кому-либо. Даже больше, чем самому себе. И когда Чонгук вызвался проводить его до каюты, кивнул как-то без задней мысли, продолжая слушать о чужом детстве и семье. Мама у него, Тэхён понял, бесценная. Для неё сын был дороже всего, и первая мысль, возникшая после рассказа — никто, кого Тэхён знал, таким не являлся. Чонгук рассказал и о сестре, которую очень любил ещё при её жизни. Бедную девочку сразила лихорадка в возрасте неполных семи лет. Но Чонгук не говорил о ней с тоской, в его голосе не было боли. На губах его доброй грустью теплилась улыбка, и Тэхёну, задержавшему на ней своё внимание, на мгновение даже показалось, что он понял истинное значение слова «любовь». Поначалу он думал, что ему не о чем рассказать. То, что хранилось внутри него, всегда было под семью замками от жизни, которой ему ни в коем случае нельзя было доверять. Его счастливые юные годы в одночасье омрачились подобно разом потухшим в небе звёздам. Он был уверен, что будь это возможно, с невероятной точностью олицетворило бы его. Но с новым приятелем слова лились потоком. Вместо слёз на щеках рисовался румянец, когда парень улыбался ему в ответ. Тэхён впервые задумался о том, что совершенно не хотел бы, чтобы эта ночь заканчивалась — Мы пришли, — напомнил он, останавливаясь у лестницы. — Дальше мне пройти два шага. Нет! — спохватился Тэхён, предполагая, как прозвучал ранее. — Ты ничего не подумай, я просто не хочу отбирать у тебя время ещё больше и доставлять тебе неудобства, а там много ненужных глаз, что более скверно — языков, так что... — Тэхён, — ласково прозвучало в ответ, тихой усмешкой прерывая чужой лепет, — всё в порядке, м? — и, дождавшись смущённого кивка, добавил негромко: — Время с тобой не расточительство. А когда слегка смуглые щёки, уже хорошо освещённые под позолоченными бра, запунцовели, неожиданно понял, что смутился и сам. Слова показались наверняка очень личными. Чонгуку тоже не хотелось прощаться. Видел Бог, желание не расходиться всю ночь было обоюдным. Но вовремя отрезвляющий голос откуда-то со стороны ситуацию разрешил сам. Непонятно было ещё только, хорошо ли. — Тэхён? — мужчина, в котором Чонгук узнал того самого, появившегося рядом с юношей днём, прищурено оглядел их двоих, и чувствовал брюнет, что не из добрых побуждений. Пара его товарищей тоже была с ним. Кажется, этим вечером они собирались отдохнуть за бокалом бренди и трубкой в курительном зале. — Что ты здесь делаешь? Он презрительно обвёл взглядом стоящего парня сверху вниз, безмолвно объяснил, что осуждающе. Чонгук на это равнодушно встретил чужие глаза своими, показательно сложив руки в карманы явно похуже тех, что были у богача напротив, брюки. С подтяжками они сидели на нём гораздо лучше кого бы то ни было, но Тэхён, внезапно поймавший себя на этой мысли, проглотил её почти сразу же. — Это Чон Чонгук, — вклинился слегка растерявшийся парень, незаметно для самого себя сильнее сжимаясь в чужом пальто. — Мы разговорились на прогулочной палубе. Чонгук, — обратился он к брюнету, — Лесли. Лесли Уолкер, мой жених. На добавленную реплику в Чонгука очень зорко вцепились глазами. К слову, совершенно беззлобно. Только пренебрежительно. — Что ж, нас благоразумно избавили от представлений. Почему на тебе это? — указал Лесли на пальто, накинутое на плечи Тэхёна. А парень в этот раз не растерялся. — Я забыл свой пиджак в каюте и очень замёрз, желая увидеть подающие звёзды, а мистер Чон, он... — юноша на мгновение сбился, вглядевшись в глаза брюнета, но продолжил, — в этот момент он возвращался из курительной комнаты, и ему было душно, так что он любезно поделился со мной вещью. — В курительной комнате был прямо вот так? — многозначительно пробежался взглядом по чужому телу Лесли, заломив бровь. — Нет, вовсе нет. Пришлось переодеться, — сдержанно поправили его. Чонгук, обратив внимание на тэхёновы хлопающие ресницы в немой благодарности, также безмолвно ответил ему спокойствием. — Тогда, выходит, мне следует отблагодарить тебя. Тэхён зачастую очень рассеян, — растянул губы в усмешке мужчина, глянув в сторону жениха. — А это мы, пожалуй, вернём, — и следом стянул с тэхёновых плеч пальто, передавая его парню. — Возьми мой, Тэхён. Он снял с себя пиджак, накрывая чужую спину и сразу же прижимая к себе, чтобы согреть, когда во внимание попало то, как съёжился юноша, отдавший вещь. Тэхён шумно шмыгнул носом, устремляя взгляд в пол, но коротко улыбнулся, завидев улыбку Лесли, обращённую к нему. Его не глодала совесть, когда он мельком пробежался по лицу напротив. Всё было так, как и должно быть. Он вёл себя, как было положено ему и по его воспитанию. — Не стоит, — возразил брюнет, поправляя на себе отданное пальто, и только сейчас, по правде говоря, понял, как этой ночью было холодно. — Брось, сынок, ты молодец! — послышалось от одного из товарищей Лесли — выглядел он как один из тех самых пижонов, которым утерянные года не позволяли жить так расковано, как того бы хотелось, но давали отличную возможность делать неплохие деньги. Неплохие — прозвучало бы слишком скудно? Бумажек у них — ещё бы! — немерено. Чонгука дружелюбно похлопали по плечу. — Не хочешь отужинать с нами завтра? Расскажешь нам о себе и своей жизни, — предложил Лесли, держа на лице улыбку. Что ему рассказывать, Чонгук, честно говоря, не понимал. И на приглашение поужинать, едва заметно, недоверчиво нахмурил лоб. Но чужие, вмиг загоревшиеся глаза, не удержавшие в себе только ему видные проблески, подначили почти сразу же. — Я приду, — утвердительно кивнул он, вновь кидая взгляд на Тэхёна, который тут же потушил в себе былой запал. Он мгновенно выпрямился, пропуская отчуждённый взгляд сквозь него. И он точно не оборачивался, когда Лесли, растирая его плечи с двух сторон своими ладонями, уводил его с палубы, приговаривая что-то лестное, но ласковое. За ними двинулись и чужие приятели. А Чонгук, глядя уходящим вслед, понял одну простую вещь: о том, что глаза ему говорили всё, Тэхён и не догадывался.
