Сокровище моей юности

Он похож не то на человека, долго просидевшего в тюрьме, не то на бывшего студента Гарвардского университета, не то на изгоя, который много лет прожил среди иностранцев, в Южной Америке. Люди вроде него либо побывали там, куда прочие не заглядывают, либо делали то, чего другие обычно не делают. К. Маккалерс «Сердце — одинокий охотник»

      Чтобы чувствовать себя счастливым, не нужно иметь много. Достаточно глубоко вдыхать носом солёный свежий воздух, подставляя мраморную от рождения кожу под ласковое апрельское солнце, так тепло касающееся щёк. Ясный лазурный небосвод ранним утром резал глаза, сливаясь синевой с яркостью нещадного светила, но Чонгук, жмурясь сильно-сильно, улыбался совершенно счастливой улыбкой, без желания опускать голову. Здесь он чувствовал себя так, будто за спиной выросли крылья.       В девять утра на палубах было уже шумно. Дети носились туда-сюда, словно в их арсенале вообще не существовало слова «стоп». Так оно и было, наверное. Юные резвые тела не знали пределов, а души были распахнуты навстречу огромному миру в желании открыть и познать. Чонгуку так сильно нравилось слышать их звонкие голоса, что он поминутно оборачивался на радостный крик, наблюдая за подвижностью ребяческих игр.       Люди сновали туда-сюда, сопровождая друг друга громкими приветствиями, даже не познакомившись. Улыбались, обмениваясь искренней радостью и дружелюбием, точно старые приятели, впервые встретившиеся после долгих лет расставания. Они все так громко смеялись, без устали растягивая щёки и наперебой треща о каких-то до невозможного смешных анекдотах, случаях из жизни, заветных мечтаниях и поставленных целях. Каждому хотелось чем-то поделиться. Рассказать о себе, узнать о новом знакомом, хотелось рассекать эмоциями этот день, как Титаник ранним утром рассекал бескрайние синие воды. Каждый был занят чем-то, даже если на первый взгляд, казалось, не занят был вовсе. Не отличался и Чонгук.       Он, как и все, спешил узреть многое. Рассматривал людную просторную палубу, во все улыбающиеся глаза глядел на детские забавы, в лица без умолку болтающих прохожих, с упованием всматривался в раскинувшиеся за бортом невиданной красоты просторы. Сердце замирало каждый раз при взгляде на океан. Глубокие воды казались чем-то совершенно ненастоящим и настолько удивительным, что сравнивались с картиной, сотворённой безграничностью людского таланта. Всё в этой синеве отдавало запредельностью, не способной воплотиться в чьей-то суматошной жизни.       Чонгук любовался. Откровенно любовался и чувствовал себя непомерно счастливым, просто перебирая ногами по крепким деревянным половицам в качестве одного из количества удачливых пассажиров. Ему действительно просто повезло. Очень часто везло, стоило бы отметить. Парень хватал удачу за хвост, как плутовку-лисицу, всю свою жизнь прыгая от случая к случаю. Выигрывал для покойной сестрички самые красивые куклы с большущими неживыми глазами и шелковистой копной искусственных волос; радовал любимую мать, обставляя захолустный домишко максимально возможными удобствами, которые не каждый юноша его социального положения, будем откровенны, мог бы себе позволить. Карты абсолютно точно были его козырем, и в этот раз фортуна подвернулась ему дважды: оставленные товарищи никак не могли знать об удачливости обаятельного мальчишки. Хотя, скорее всего, они были просто слишком взбудоражены для того, чтобы уловить очевидный мухлёж.       Ему и правда не верилось, что всё это было не сном, а самой настоящей реальностью, в которой он отправлялся на Титанике к своему будущему. В Америку, где он обязательно сдаст нужные экзамены, к которым так старательно готовился эти пару лет, тратя драгоценные часы отдыха и гулянок вместе с Сокджином на порой ужасно нудную зубрёжку. Чонгуку всегда хотелось учиться. Он старался делать это постоянно, как только выдавалась малейшая возможность. Он за считанные часы освоил азы игрального покера — буквально на раз-два овладел картами; с огромным рвением подходил к игре на музыкальных инструментах, чем мог похвастаться в обществе; старательно учился ребенком грамоте при школе и сейчас точно не собирался упускать шанс поступить в университет. Было совсем неважно, что несколько лет за имением трудностей проплыли мимо него бурным течением, грозящимся сбить его с толку, но теперь он с уверенностью мог идти к намеченной цели, не переживая ни о чём.       Волновался он лишь о маме, которая всеми силами старалась дать её юному сыну лучшее от себя и для его беззаботной жизни. Расставаться с нею стало самым тяжёлым испытанием, с которым Чонгуку пришлось столкнуться. Он по-прежнему был готов бросить всё и переплыть этот бескрайний ледяной океан по первому её зову, но прекрасно знал одно: она бы никогда не вырвала его из жизни, к которой он с таким упорством стремился.       Она всегда была ему опорой. Как никто другой, радовалась его удачам будто своим собственным, искренне смеялась с его забавных историй, которые он ребёнком сочинял на ночь, и абсолютно точно гордилась. Была у них такая маленькая традиция, которой они придерживались вдвоём: каждый день перед сном они сочиняли друг для друга сказки. Придумывали всякую всячину, радуя слух и погружаясь куда-то в дебри бушующей фантазии — мама учила его этому. Увидела, что в один момент кудрявому черноволосому мальчишке стали претить заученные, до заплетающегося языка, небылицы. Начала выдумывать сама, размышлять и ставить перед выбором его самого — история получалось именно той, какой он хотел её видеть. У них обоих всегда был свой построенный мирок, в котором они не обделяли друг друга теплом и определённо точно могли назвать себя счастливыми. Семьёй, в которой не больше двух человек, а любви — на целый мир и дальше, за его пределы.       Чонгук гордился тем, что именно эта женщина была его матерью. Благодарил Бога за возможность узнать, что такое родительская ласка и забота. Он был благодарен и ей. Его научили искренности, не заточенной внутри и не прогнившей среди людской злобы и зависти. Поставить на ноги сына — нелёгкая задача, перед которой стоит ещё одна немаловажная: твёрдо встать на землю самой. Чонгук всегда улыбался, вспоминая то, какая бойкая у него мама. Её резвости и живости могли позавидовать даже самые энергичные, а в рассудительности ей точно не было равных. Эти мелочи давали ему понять: он должен был стать для неё таким же. Искренним и предусмотрительным, отзывчивым и благодушным. Он хотел во всём быть похожим на неё. Его мама воспитывала в нём, в первую очередь, человека.       Он был похож на неё, как её вторая капелька. Тёмные завитые волосы всегда мешались, лезли на глаза, и ладонь постоянно тянулась к прядям. Миндалевидные глубокие глаза контрастировали с его бледнокожим лицом сгустками темноты, но являли миру обманчивость: в них было несоизмеримо количество света. Добр душой, он ко всему относился с пониманием и предельной осторожностью. Искренне улыбаясь прохожим, Чонгук прекрасно знал, что не каждый был способен улыбнуться ему в ответ. Не для каждого и он готов был открыть своё сердце. А в нём — как же не знать? — хранилось всё. Так было у каждого человека. Даже самые простодушные держали в себе своё сокровенное. Его просто нельзя было раскрывать, из риска протянуть руки к уже разбитому. Люди не жалели себя — что уж говорить об окружающих? Никому не было дела до того, что на самом деле чувствовал человек, как он себя ощущал, какие эмоции испытывал в настоящий момент. Все умело прятали себя от мира и даже не задумывались о том, что тот, с кем они хохотали, такой же обученный актёр. Он точно так же притворялся тем, кем отнюдь не являлся. Делал то, что должен, словно без задней мысли выполнял какие-то обязательства. Но правда в том, что это лишний вес. И его тащил на себе каждый, кто хотел выжить. Кто хотел научиться существовать в обществе, в котором давно уже написаны свои правила. Их беспрекословно соблюдали все — и в этом суть человеческой жизни.       Мы всё время придерживаемся чего-то. Той или иной точки зрения, модели поведения, образа, который хотят в нас видеть. Годы тратим на то, чтобы научиться понимать не книги — людей, а в конечном счёте не можем понять самих себя. Мы так сильно привыкаем к поношенным маскам, что не замечаем, как они врастают в кожу, задевая всё живое и дышащее. Так ли просто спутать искренность с притворством? Ответ, очевидно, знает каждый, но принимать его спешат не все.       Солнце не давало насладиться видом в полной мере. Чонгук, не переставая, щурился, но уверенно шагал навстречу ясному дню. Думал о чём-то своём и даже запнулся пару раз, после чего тянущиеся за ногами шнурки всё же вернул в положенное состояние. Тэхён шёл впереди, силуэт его завораживал. Купающийся в лучах тёплого утреннего солнца, он казался вымышленным. Никто из людей, находящихся здесь, не имел никакого сравнения с ним. Он был совершенно другим, отличающимся от каждого, кого Чонгук здесь видел. Дело было вовсе не в том, что он буквально сошёл из высшего круга на палубу третьего класса, он само собой не мог быть похожим хоть на кого-то, с кем волей случая делил одну территорию. Просто в его прищуренном взгляде, рыскающем по расхаживающей толпе, не плескалось того тепла, что собою разливал шумный народ. Оно, пугливое, пряталось от мира и от него самого. Чонгук заметил Тэхёна издалека: тёмные густые волосы, вихрами колыхающиеся на ветру, очень хорошо сочетались со светлой зеленью его свободной блузы навыпуск. Плотная ткань верха с широкими рукавами, сужающимися на запястьях и прикрывающими костяшки рук, создавала впечатление воздушности. Тэхён был словно те белоснежные пушинки, оторванные порывом ветра с верхушки некогда жёлтого одуванчика, только цветом разве что не совпадал. Чонгук не мог отвести от него взгляд, а он, заставляя несдержанно улыбаться, только пытался отыскать знакомый силуэт в скопище открывающих рты незнакомцев. Люди оборачивались на него, не сумев побороть своё любопытство, глазели как на восьмое чудо света, явившееся там, где не должно было, а он не был заинтересован ни в ком. Оглядывался по сторонам, оборачивался моментами и опускал голову, не выдерживая ослепляющей яркости с вышины. Весна посреди океана играла не так, как на суше.       Чонгук поймал его взгляд совершенно случайно. Тот уже собирался развернуться, нахмурив брови от непонимания ситуации и провальной попытки найти лохматого паренька, как зацепился глазами за растянутую в радости улыбку, а, поднявшись ими выше, встретил такие же тёмные, но ничего не утаивающие. Чонгук был в самом хорошем расположении духа. Что повлияло на это солнечным утром, думать хотелось в последнюю очередь. Тэхён уверенно шёл вперёд.       — Здравствуй, Чонгук, — поприветствовал он, останавливаясь в паре метров от юноши.       Он почти равнодушно оглядел его лицо, смыкая ладони перед собой. Не осознавал, что гнать в своих глазах искорки получалось из рук вон плохо. Они мельком проскакивали в тёмной густоте и быстренько скрывались, словно их и не было вовсе.       — Здравствуй, Тэхён, — улыбнулись ему в ответ.       Себя Чонгук сдерживать был не намерен.       — Мне показалось, ты меня заждался, — виновато прозвучал парень.       — Совсем нет, — заверил его Чонгук, слегка склоняя голову. — Я неспеша прогуливался по палубе и не томил себя ожиданием. Ты пришёл очень быстро.       Так и было, на самом деле, Чонгук умолчал лишь об одном: ожидал он всё-таки слишком сильно.       Тэхён позволил себе потянуть уголки губ в скромной улыбке.       — Пройдёмся? — предложил Чонгук, указывая ладонью в сторону. — Не стоять же нам на одном месте.       Стоять и не хотели. Тэхён с большим желанием несколько раз кивнул головой, соглашаясь.       Немного отойдя от людской оживлённости к леерам, они спокойно прогуливались, кидая заинтересованные взгляды друг на друга. Скрывать было нечего — обоим было любопытно узнать о жизни, которой не принадлежали. Немного больше Чонгуку хотелось узнать самого Тэхёна. В нём точно было что-то такое, что невольно притягивало взгляд, он, сам того не желая, умело приковывал к себе внимание. Его отстранённость отлично держала выправку, как бы говорила, что этому миру он не принадлежит. Он в нём, необъятном, не нуждается, — уверенно давали понять, но Чонгук этому мастерству упрямо не хотел верить. Сердце отчего-то чувствовало, что холодность нравов была её обладателю чуждой. Сердце человеку никогда лгать не станет.       В Тэхёне было интересно всё. На него хотелось смотреть, не отводя глаз, и с замиранием сердца запоздало отмечать, что дыхание сбивается от непривычки. Чонгук и засматривался, не отдавая себе в этом отчёт, и на потеху детям выставил себя дурнем: зацепился за скрученный под ногами канат — и что он тут только делал! — да так и полетел бы на деревянные половицы, если бы Тэхён, не удержавшись от добродушного, но тихого смешка, не уцепился за его локоть. Чонгук сразу и не понял, что улыбка действительно принадлежала ему — она, сдержанная и чистая, принадлежала Тэхёну.       Чонгук невольно ассоциировал его с весной. У него вообще было очень много сравнений, которые он без задней мысли подбирал к образу Тэхёна. Немного скованный и серьёзный, он не мог полностью спрятать свою мягкосердечность. В глазах, мелькая, искрился явственный интерес к происходящему, а на губах едва заметно играла блеклая полуулыбка. Она, по причине чужой отвлечённости, порой задерживалась там дольше положенного, и Чонгук охотно признавал: Тэхён способен был заменить миру солнце. Ему хотелось о чём-то говорить, но он иногда останавливал себя на вдохе, как будто сомневался в правильности собственных убеждений. Чонгук это зорко подмечал, переводя тему в другое русло. Стеснять юношу не хотелось, хоть и очень желалось услышать чужие мысли. Чонгук был уверен, что сходств у них было немало. Тэхёну всего восемнадцать. Он ещё так юн и чист душой, но уже закрыт на семь замков, словно был обучен защищаться от окружающих. Он предельно осторожно подбирал выражения и говорил грамотно, доходчиво донося своё мнение. Его взгляды никак не сочетались с цифрами, предписанными ему в возрастной графе. Чонгук видел в нём ребёнка с душой старика, прошедшего извилистый жизненный путь, но что странно — так и не обрётшего свой смысл. Тэхён был слегка по-детски наивен, но рассудителен. Поразительно, сколько контрастов могли содержать в себе люди.       — Почему вы...       — Оставь формальности, Тэхён, — ты.       Тэхён слегка поиграл бровями, кажется, удивляясь самому себе. За неловким молчанием к его сдержанности прибавилось совсем немного взволнованности. Ещё никто не был так прост в общении с ним.       — Ты, — согласился он, кивнув для уверенности. — Почему ты так уверен, что найдёшь своё место там — в свете, которого никогда не видел? Ты ведь ничего о нём не знаешь.       — Ровным счётом как и ты, верно? — Чонгук глянул на него через плечо, убеждаясь в очевидности заданного вопроса. — Но ведь ты стоишь здесь, со мной, и в таком же ожидании вглядываешься в горизонт. Почему ты не уверен, что найдёшь там своё место?       На мгновение между ними повисла тишина. Не неловкая и не оглушительная — задумчивая. Слегка растерянная, может быть, но Тэхён, остановившись у лееров и сложив на них ладони, пристальным взглядом уставился вдаль и нарушил безмолвие первым.       — Я не ищу своё место. Оно уже у меня есть, — ровно и без былых колебаний.       Как будто даже уверенно. Но Чонгуку природой дано было читать людей, как раскрытые книги. Далеко не всех и не каждого, но Тэхёна — точно.       — Ты говоришь не так, словно горд этим. Тебя это беспокоит?       Тэхён снова задумался.       Что его беспокоило? То, что у него, в отличие от того же Чонгука, уже буквально построена жизнь? Ему было заранее известно о том, куда он прибудет, с кем и как будет жить, чем будет заниматься. У него было расписано всё наперёд как по графику, и никаких туманностей и сомнений. Он точно знал, что его ждёт завтра, через неделю, год и десять лет. Что его должно было беспокоить?       Его не должно было беспокоить ничего.       — С чего ты взял? — нахмурился он.       — Скажешь, не так? — вопросом ответили ему.       — Скажу, не так, — острые плечи развернулись, упрямство взгляда столкнулось с улыбчивостью глубокого чужого. Тэхён уверенно смотрел Чонгуку в лицо. — Стабильность не может вызывать беспокойства. Я могу быть уверенным, что стану кем-то, а не останусь никем.       — Ты уверен, что, будучи кем-то, сможешь быть счастливым?       Тэхён раздражённо свёл брови.       — Почему мы вообще говорим об этом?       — Ты же сам начал, — заметил Чонгук, усмехаясь.       А ведь и правда, начал он. Тэхён даже стушевался, теряя всю свою чрезмерную эмоциональность. Он вновь предался размышлениям, разворачиваясь к океану.       Свежий ветер легонько бил его по щекам, извивался в кудрявых волосах. Тэхён вглядывался в кристальную синеву, следя за тем, как солнечные блики играли друг с другом на яркой поверхности. Ему казалось, что очутиться там было бы совсем неплохо. Это, наверняка, помогло бы ему прийти к собственным выводам в отношении множества вещей, на тему которых он спорил с самим собой. В голове какой-то раздрай, а мысли всё путались и путались, не желая остановиться. Он потянул бы за них, как за ниточку, чтобы беспорядочный клубок перестал мешать ему, но не мог, потому что даже не видел конца. За что было тянуть, если один-единственный шанс не показывался, заплутав в хаотичности всевозможных решений? Потянуть было просто не за что.       — Я не могу ответить тебе на этот вопрос, — негромко проговорил Тэхён, не отводя задумчивого взгляда от воды, — потому что сам не понимаю.       Чонгук не повернулся к нему. Он тоже стоял лицом к неизвестности, отлично владея таким примитивным знанием: нам легче раскрываться вслепую, но с уверенностью, что не в пустоту. Он позволил Тэхёну раскрыть одну из своих дверей для себя. Врываться он, конечно, не собирался.       — С одной стороны, я уверен в том, чего хочу от себя и от своей жизни. Я знаю, каким воздухом смогу дышать, а от какого задохнусь, подобно пташке в тёмной клетке без единой прощелины. Но вместе с тем я понимаю, что обретя то, чего в действительности желаю, я не смогу жить. Существовать с осознанием, что я сделал счастливым себя, но обрёк на страдания... кого бы то ни было, не кажется мне выходом. Никакого выхода я... просто не вижу, Чонгук, — и, повернувшись лицом вбок, пересёкся своими глазами с чужими.       В них Чонгук явственно разглядел то, что не должен был. Он с сожалением и какими-то непонятными колкими отголосками в груди смотрел прямо туда — в темноту, наполненную остывающими звёздами. Ей было несложно дать имя. Гораздо труднее было понять, отчего глаза Тэхёна в его цветущие восемнадцать меркли под тенью сухой безысходности.       — Ну, а что насчёт тебя? — грузные мысли быстро прервались со сменой темы. Чонгук перевёл на неожиданно изменившегося в лице юношу взгляд. — Какие ты преследуешь цели?       Чонгук задумался едва ли на мгновение.       — Я хочу выучиться и передавать свои знания детям, — улыбнулся он, окунаясь в представления о мечте. — Хочу помогать им.       — Собираешься уйти в педагогику?       — Если получится, — слегка неуверенно ответил Чонгук. — Знаешь, мне очень нравилось помогать в обучении младшей сестре. Она всегда так внимательно слушала меня, хоть часть и не понимала. В её глазах стоял такой неподдельный интерес, что мне хотелось поделиться ещё большим, и я сам старался узнать много. Я хотел, чтобы дети моего круга могли понимать этот мир не хуже тех, что... — он осёкся, на секунду взглянув на заинтересованно внимающего Тэхёна, и продолжил: — Прости, это, наверное, прозвучало грубо, но я думаю, что ты...       — Я понимаю, — уверенно, и без надуманного чужой головой раздражения ответил юноша, поддерживающе кивнув Чонгуку.       ...я думаю, что ты меня понимаешь.       — Детей сейчас учат не тому, что действительно им пригодится во взрослой жизни. Им приходится изучать по несколько языков, правильную сервировку посуды на столе и то, с какой осанкой появляться в свете, но вся суть не в этом. В конечном итоге мы вырастаем и не замечаем, как растеряли свои мечты и надежды, не знаем, что делать, когда человек рядом с нами нуждается в помощи. Мы не умеем протягивать руку, когда это необходимо, потому что нас не научили отличать тянущуюся ладонь от той, что любезно подаётся для рукопожатия.       Тэхён словно обессиленно вздохнул, почти механически повернув голову в сторону, когда мимо со смехом пробежал маленький мальчуган, чуть не обронив свою восьмиклинку. Чонгук не стал комментировать то, как в своём монологе Тэхён перешёл с третьих лиц на такое ёмкое и многозначительное «мы», потому что этого было достаточно для понимания изложенных мыслей. Тэхён умел говорить ни о ком и обо всех разом.       Он был достаточно разумным юношей для своих лет. Он знал, как правильно вести себя в людском окружении и, кажется, отлично разбирался в чужих эмоциях, даже если они надёжно, чему их и учат, скрыты за толстым слоем напускной воспитанности. Тэхён и сам умело прятал за неживыми масками себя, но отчего-то очень не желал облачать лицо в эту тяжесть рядом с одним-единственным человеком. С Чонгуком они познакомились слишком неправильно. Не так он должен знакомиться с людьми, совсем не таким образом. Не с раскрытой нараспашку душой, в момент, когда весь внутренний стержень крошится под ноги и мешается под ними, как ненужное опалое барахло. Он должен был его поднять, собрать по кусочкам, по пылинкам, чтобы крепко и воедино, но, вместо этого, он просто позволил себе оставить всё, как есть и, подобно малому дитя, пустить сопли. Тэхён, быть может, и не чувствовал себя слабым, но не злиться на свою несдержанность не мог. Перед человеком не принято давать слабину, даже если ему как никому другому хочется верить.       — Почему же ты отправляешься в Америку? — нахмурился Тэхён, внезапно заинтересовавшись. — Разве в Англии нет достойных мест для получения образования?       — Честно говоря, я и не думал о переезде. Мне всё равно куда поступать, главное — это выучиться. Я собирал вещи в самый последний момент, мама впопыхах доставала отложенные сбережения. Билет на Титаник я выиграл в покер за минуты до отплытия и почти опоздал. Благо, сейчас я, как видишь, стою с тобой здесь.       Тэхён ошарашенно загнул брови. Слышать такое было дикостью.       — Ты выиграл билет в карты? — переспросил он, совершенно неверяще. Чонгук прыснул и кивнул. — То есть, ты даже не знаешь, куда именно и почему, а главное — сможешь ли вообще чего-то добиться, ступив на чужеродные земли?       Чонгука откровенно веселила подобная реакция. Тэхён выглядел настолько озадаченным и смотрел на него, как на восьмое чудо света, что этим заставлял чужие щёки трещать. Чонгук не сдерживался, посмеиваясь и активно кивая в ответ на все вопросы сразу. Они оба были из таких отличающихся друг от друга миров, что эта разница не могла не быть заметной. Что для одного — привычная обыденность и очередной шанс, для другого — небывалая абсурдность. Чонгуку хотелось удивить юношу чем-то ещё. Наблюдать его неподдельное изумление было чем-то до ужаса веселящим. Но по мере того, как Чонгук перепрыгивал с темы на тему, глаза Тэхёна расширялись всё больше, и как бы они не утратили выразительность своих форм вообще.       Жизнь у Чонгука была порядком сумбурная, как смешавшиеся в бегущем ручье пожухлые листья, и неорганизованная в какой-то степени, но, по крайней мере, он не утаивал это, принимая свою реальность такой, какой она была. Казалось, этого было вполне достаточно. Он лишь обещал себе не стоять на месте. В одном положении тебя, застывшего, запросто снесёт подгоняющим ветром. Чонгук старательно принимал его не спиной, а в объятия.       Они с Тэхёном быстро нашли общий язык. Два человека, существующих в таких разных реалиях, казалось бы, не могут стоять и рядом, но они могли, хотели, а главное — у них это получалось. Они гуляли тёплым солнечным утром, освежая головы с прохладным апрельским ветром, и обсуждали всё, что приходило в голову. Темы как-то быстро и незаметно сменялись, перескакивая с чего-то насущного к лёгкому и почти бессмысленному. Для Тэхёна это было глотком свежего воздуха. Он никогда и ни с кем не смеялся так беззаботно, без угрызений совести к самому себе за неподобающее поведение. Чонгук без слов дал понять, что с ним не нужно строить из себя благонравного выходца из знатной семьи. Была ли она вообще на деле такой уж знатной? Будучи любимым в семье ребёнком, Тэхён не чувствовал никаких притеснений или грузности лежащих на нём обязанностей. Он был волен самому себе и своим детским желаниям — капризам, как говорила мама. Может быть и так. Он чувствовал себя человеком, который мог просто жить и в жизни своей не знать несчастий. Лишь с уходом отца к нему постепенно начало приходить осознание. Не сразу, а с возрастом, и годы эти ощущались не его собственными. Словно кто-то намеренно заставил его вырасти, возложил на плечи какую-то неслыханную ответственность, до которой ему никогда не было дела. В один момент, открыв глаза, он увидел свою жизнь такой, какой она была на самом деле: в ней он был не вольной птицей, так стремившейся ввысь, а затворником, без собственной силы, желания и шанса принимать хоть какие-то решения. То было не со зла, нисколько. Тэхён знал, как сильно им дорожила его мама. Она воспитывала в нём разумного и сильного духом человека, и Тэхёну было даже стыдно за то, что он одной своей выходкой прошлой ночью разочаровал не её, а самого себя. Им хотели гордиться, восхищаться за то, каким он становился, но кто сможет истинно его уважать, когда он сам не видел причин для этого? Мама Тэхёна любила его всем своим материнским сердцем, и она была вовсе не виновата в том, что их мотивы во многом отличались друг от друга. Она всего-навсего была одной из тех, кто в одночасье сумел потерять всё, а отвыкнуть от привычного устоя жизни попросту не имел возможности. Порой детям приходится расплачиваться за ошибки своих родителей, даже если по сути этих ошибок не существует.       — Совсем забыл! Я видел дельфинов вчера, — восхищённо пролепетал Чонгук, вспоминая свои не передаваемые словами эмоции.       — Дельфинов? — переспросил Тэхён, округляя глаза.       Чонгук остановился.       — Нет, — отрицательно покачал головой он в неверии, — ты не мог их не наблюдать, Тэхён.       Тэхён стыдливо растянул губы в сожалеющей улыбке.       — Правда не видел? — со смирением повисло риторическим вопросом в воздухе. Чонгук махнул ладонью, призвав следовать за ним.       Он двинулся в сторону, шагая по линии железных лееров в поиске лучшего обзора, и поглядывал вниз, стараясь рассмотреть серебристых друзей. Тех, как назло, совсем не было видно. На солнце шелковым покрывалом переливалась только синяя гладь, и больше ничего, что могло бы как-то усмирить чужое любопытство. Тэхён облокачивался о поручни грудью, с не меньшим запалом следя за спокойным океаном. Надо же. Он уже целые сутки посреди Атлантики, а ещё ни разу не увидел сияющих под солнцем, прыгающих дельфинов. Жалко было не так уж сильно. Глаза прятались почему-то от заставшего врасплох стыда, ведь... как он мог, в самом деле? Такую мелочь, как прогулку в первый же день, могли позволить себе все, а он нет. В его первый день он был загружен так, словно и не пассажиром был вовсе. Ему было необходимо познакомиться с определённым количеством людей его круга, помочь матери в собственной каюте, присутствовать на вечерних мероприятиях вместе с Лесли, даже обсудить его запланированную помолвку и ещё много всего того, что входило в его... Чёрт побери, обязанности? Какие вообще могли быть обязанности у пассажира роскошного лайнера? Их не было ни у кого, на чьё лицо взор бы этим утром ни пал, а у Тэхёна они были. Здесь, на суше, и где-то за пределом Вселенной, он был уверен, что чем-то перед кем-то обязывался. Дело в свободе. Одно лишь простое слово, а какую чёткую черту оно проводило между Тэхёном и каждым из этих людей. Оно возвращало его на ему же выданное место, напоминая о том, что в чужих мирах ему делать нечего. С Чонгуком они всё же были до невозможного разными.       Он отрешённо взглянул перед собой, обернувшись. Пока Чонгук пытался разглядеть дельфинов, Тэхён тяжело, но тихо вздыхал. Спустя полминуты он решил, отвлекая, подать бесцветный голос.       — Что ж, Чонгук, — обратил он на себя внимание, — я благодарен тебе за уделённое время. Мне пора возвращаться.       Чонгук был категорически против. Он сильно и неосознанно хмурил брови.       — Что-то не так? Почему ты уходишь?       — Всё так, — ровно отозвались ему. — Мне действительно давно уже пора.       — Это ведь ложь, — прищурился Чонгук, подходя к Тэхёну и становясь к нему лицом. — Ложь, Тэхён, — утвердительно произнёс он, разглядывая чужую безэмоциональность. — Я чем-то обидел тебя?       — Ничем, — немного резко ответил Тэхён, вскидывая подбородок. Чонгук не мог понять, как упустил эту неожиданную смену настроения. Он ведь абсолютно точно не успел сделать ничего, что могло бы выбить юношу из колеи. Так что же... — Ты ничем не обидел меня, Чонгук. Я просто хочу уйти. Сейчас.       Чонгук не сказал более и слова. Он только поджал губы, не смущаясь такого слегка детского жеста, и сильнее нахмурился. Ещё недавно ему казалось, что Тэхён для него был любимой книгой. Книги мы, наверное, внимательно читать умеем не всегда. Порой написанное нас вводит в заблуждение.       Тэхён вновь грузно вздохнул, теперь уже этого не скрывая. В эту минуту ему очень хотелось опустить голову, накрыв глаза ладонью. А ещё лучше — дать себе ею же смачно по лбу, потому что за какие-то сутки он расклеился так, как не расклеивался никогда. Ещё ни разу прежде ему не было так тяжело держать в узде собственные эмоции.       — У меня не было цели обидеть тебя, Чонгук, — он всё же прикрыл на мгновение глаза. Знал, что Чонгук пристально смотрел прямо в его лицо. — Прости, если это прозвучало так. Мне следует уйти.       Чонгук не стал останавливать, когда Тэхён обходил его с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Такими же, с какими он пришёл к нему всего пару часов назад. Чонгук просто остолбенело стоял и молчал. Смотрел ему вслед, пытаясь прочесть хоть что-то по одной его осанке.       Тэхён шагал небыстро. Медленно, глядя только перед собой, и губы сжимал в тонкую полоску. Шёл вперёд, но сделал всего несколько коротких шагов, не выдержал — остановился. Он помедлил с несколько секунд прежде, чем с сомнением обернуться. Чонгук всё также блёкло глядел на него, но слушал — было ясно — со всем вниманием.       — Вечером, — напомнил Тэхён и, колеблясь, спросил: — Мы встретимся вечером?       Чонгуку не нужно было время на раздумья. Он уверенно кивнул головой.       — Вечером.       На вечер у них, с показательной грандиозностью, был запланирован ужин.

***

      Тэхён смотрел на эту суматоху равнодушно. Он не пытался делать вид, что оно ему не надо, всё было с точностью наоборот — показывать приходилось совершенно отличное. На лице сияла, всем казалось, неподдельная заинтересованность к происходящему, благо в голове копаться людям было не дано. Тэхён просто не понимал: обществу действительно любопытно, какое меню их ожидает на обед или как работают механизмы в естестве непотопляемого лайнера? Разве это вообще может вызывать что-то, кроме скуки? Тэхёну хотелось закатить глаза. Его от этого, правда, ещё в раннем детстве отучили. Плохие манеры юношам его положения были негожи. Так жаль, что порой это было всё, что ему нужно.       Он задумывался о том, каким бы человеком был, не родись он собой. Быть может, таким как Чонгук? Чонгук обычен. В нём нет и толики чего-то особенного. Он смешон, смел и до невыносимого не тактичен. Своими вопросами он злил, и Тэхён догадывался о причине. Истина проста, и она ему явно не по душе. Тэхён рядом с Чонгуком чувствовал себя несмышлёным дитя, потому что, слушая его, понимал: о жизни, за пределами его собственной, он ничего не знал. Чонгук, почему-то, относился к этому нормально. Переспрашивал с удивлением, но рассказывал без издёвки. Чисто и искренне, будто Тэхён и правда был ребёнком. Он описывал ему свой дом и маленькую семью, состоящую только из него и любимой мамы. Чонгук делился с ним впечатлениями так, словно хотел дать их прочувствовать. Так, чтобы Тэхён мог увидеть эти мгновения чужими глазами. Тэхёну в эти моменты больше всего хотелось жить. Дышать полной грудью и улыбаться широко, без скованности — с небывалой несдержанностью. Отчего мысли принимали такой характер, он не думал. Старался отгонять от себя не свойственные ему мечтания, как надоедливых мушек. Они, к сожалению, не переставали жужжать. Пытались что-то сказать? Кто бы знал.       Ему не хотелось уходить. Нахмуриться, поспорить, пораздражаться, но только не уходить. Возвращаясь в каюту, он ощущал, как его с небес небрежно опускали вниз. На землю, где его законное место и где он по праву считался королём в собственной золотой клетке. Негромко хлопнув дверью, он прошёл вдоль просторного освещённого помещения. Всё было убрано. Кровать аккуратно заправлена, а стулья расставлены вокруг журнального столика. Глаза Тэхёна почти ни за что не могли уцепиться. Всей этой вычурности он давал одно название: "приелось". Красиво, помпезно, дорого — чуждо. Всё здесь для него было чуждо. Его статус, его семья, его жизненный путь и он сам. Тэхён не доверял себе. Не мог говорить в пустоту, оставаясь один, воспринимал себя как нечто далёкое и чужеродное. Его собственная жизнь не должна была поменяться местами с чьей-то посторонней. Тэхён её своей называть отказывался.       Он неспешно подошёл к негорящему камину. На резном орнаменте не было пыли. Он повёл пальцами по узору, медленно вырисовывая невидимые завитушки. Мягкость кожи отпечатывала на себе что-то красивое и бессмысленное, оставляла на подушечках еле заметные линии. Тэхёну хотелось бы здесь сейчас не появляться.       — Тэхён? — мужской голос заставил вздрогнуть. Он неожиданно громко прозвучал в тишине одинокого пространства. — Ты уже здесь? Правильно. Мне нужно познакомить тебя с парой уважаемых лиц.       И дальше всё происходило как обычно. Он снова кого-то приветствовал, лучезарно, но сдержанно улыбался, не запоминая даже имён — зачем? Его голова и без того хранила в себе слишком много того, что оставлять там не следовало. Тэхёну рассказывали о Титанике. Кажется, то были какие-то высокопоставленные лица из самой White Star Line. Тэхён раздумьями себя не утруждал. Из праздного интереса, больше для вида, спрашивал о будущих планах на судно, ему охотно повествовали о больших возможностях. Лесли горделиво выпячивал подбородок, улыбаясь во всю ширь губ — никогда глаз. Чем хвалился — непонятно. Лайнер, по скромному мнению Тэхёна, в его владении не был. Разве что сам Тэхён? От этой мысли в груди всё сдавливало спазмами.       Не раз он задавался этим вопросом: а почему именно он? Ответа не находил никогда. По какой причине его решили оставить без права слова и выбора, Тэхён знать не мог. На него в один момент, как любила выражаться мама, положили глаз, захотели себе в качестве спутника жизни, — да разве это значит, что его собственным желанием кому-то было позволено пренебрегать? Тэхён не считал себя мечтателем. Не прибегал к грёзам каждый раз, когда что-то в его повседневности шло не так. Этих «не так» было слишком много, закрывать глаза попросту не было смысла. Ему было не легче уходить от реальности, разбиваясь падающей птицей по возвращении. Но размышления о том, как было бы хорошо, окажись он не в своём теле хотя бы на день, посещали с завидной регулярностью и каждый раз разочаровывали.       С Лесли они познакомились в совершенно глупой ситуации. Точнее сказать, таковой она была по причине проклятой рассеянности Тэхёна. Кажется, тогда ему едва ли исполнилось пятнадцать. Это произошло на одном из семейных мероприятий ещё при живом отце. Тэхён отлично помнил, как ясно в тот день на небосводе светило солнце и как сильно он хотел сбежать в сад. Он взял одну из найденных в домашней библиотеке книг, стараясь как можно незаметнее проскользнуть через окно в своей комнате. История сложилась банально: в момент, когда он, с уже перекинутыми за раму ногами, сидел на подоконнике, дверь неожиданно распахнулась, являя мать вместе с незваным гостем. Друг семьи, благочестивый, воспитанный Лесли Уолкер, даже не повёл бровью. Юноша, выскакивающий наружу через окно, его, казалось, совсем не удивил. В ответ на разочарованный вздох он только обворожительно улыбнулся. Мама была почти в ярости. Она не подала виду, что поведение сына её отнюдь не устраивало, но глаза её сказали ему сразу всё. Он слез нерасторопно, закрыл окно, в последнюю секунду перед тем, как обернуться, вновь натянул на лицо улыбку. Такую же приветственную, ответную. Их представили друг другу, Тэхёна попросили пройти в залу. Уже на выходе из комнаты, когда ему подали согнутую в локте руку, он в недоумении нахмурился, не понимая этого незамысловатого действия. Он ведь не барышня какая, ему не нужна чужая поддержка. На непонимающий взгляд сумела ответить улыбкой мама. Она губами произнесла «так надо». Кому и почему, Тэхён желал узнать весь вечер. Тогда ему это было не позволено.       — Я собираюсь обсудить с тобой нашу помолвку, Тэхён. Есть несколько рабочих моментов. Тебе следует остаться.       Тэхён безмолвно кивнул головой, как будто даже не участвуя в разговоре. Он не заметил, как они распрощались с новыми приятелями, давя из себя привычную миролюбивую улыбку. В каюте они с Лесли остались одни.       — Мы прибудем уже через несколько суток. Дел осталось невпроворот, я думаю, ты понимаешь, что бездельничать нам будет нежелательно.       — Я понимаю. Но что требуется от меня сейчас?       Мужчина ласково улыбнулся, поднимаясь со стула. Он обошёл сидящего Тэхёна, нежно касаясь его расправленных плеч, принялся массировать напряжённые мышцы.       — Я осведомлён, что тебе, как никому другому тяжело. Помолвка — это не шутки. Ответственность, которая ляжет на нас обоих, сейчас непривычна, но тем и прекрасна. В эти дни тебе следует отдохнуть.       Тэхён мерно дышал, принимая чужую заботу.       — Я не делаю ничего, что могло бы напрягать меня в пути.       — И это правильно, — Лесли поступательными движениями перешёл к бархатной коже шеи, пальцами касаясь места под воротником. Он наклонился к уху Тэхёна, говоря медленно и с расстановкой. — Но постарайся быть более обходительным к своему окружению. Люди могут посчитать, что ты излишне тревожен. Тебе нужно расслабиться.       Тэхён бесшумно сглотнул, чувствуя губы, мягко касающиеся оголённой шеи. Мужчина смело перебрался поцелуем к лицу, дотронулся до скулы. Тэхён спокойно повернул голову вбок, когда чужая ладонь легла на его щёку. Чужие губы с настойчивой нежностью смяли его, руки крепко, но бережно удерживали его лицо и плечи в нужном положении.       — Ты уже решил, как хотел бы провести наш медовый месяц? — прошептал Лесли на ухо, задевая зубами мочку.       — Крайне отвратительное тому название, — так же приглушённо возразил на чужую реплику Тэхён.       Лесли беззлобно усмехнулся.       — Колкость в твоём стиле, — он коротко поцеловал его ещё раз, на мгновение задержался губами на коже почти под воротником и отстранился. — Подумай над этим на досуге. Вероятно, мой вариант тебе не по душе.       — Я подумаю, — согласился Тэхён, не оборачиваясь.       — Твоя мать просила передать тебе, что заглянет перед ужином. Дождись её.       О, Тэхён отлично знал свою мать. Она ещё не успела прочитать ему свою лекцию.       — Конечно.       Дверь негромко захлопнулась за его спиной.       К ужину мама действительно его отыскала. Долго блуждать не пришлось — Тэхён больше не желал покидать каюту. Несколько часов он провёл впустую. Достал какую-то книгу из ещё непрочитанных — на неё случайно упал взгляд. Уселся в кресло, сложив бумажную на коленях, и принялся листать страницы. Было скучно. Внимание не концентрировалось, глаза петляли со строчки на строчку. Сюжет почему-то вызывал раздражение. В нём какая-то до одури глупая барышня, отталкивающая свою любовь. Любовь разве можно отталкивать? Абсурдно и нереалистично. Влюбиться в первый раз, конечно, страшно. Боязно, потому что чувство новое и неизведанное, для себя ещё совсем непонятное. Пугающее, ведь, чего ждать от него, не знаешь. Что оно принесёт, а что отнимет — неизвестность всегда пугает. Незнание порождает страх, а мы, люди, для этого мира слишком трусливые. В книге описывается так же. Девушка в чём-то постоянно сомневается, не подпускает к себе любимого, хотя знает, как нужна ему, а душа её к нему рвётся. Тэхён представил себя на её месте. Если бы ему только довелось искренне полюбить, он бы за это чувство держался крепко-крепко, и никакие дилеммы были бы ему нипочём. Ему бы показали, как это, когда тобой дорожат. Научили бы этому в ответ, и он бы уже в своей жизни видел смысл. Познал бы, каково оно, когда себя не теряешь, а обретаешь. Когда тебе есть, кому подать руку и кому доверить собственную, заведомо будучи уверенным в себе, в завтрашнем дне и в том, что за бортом, в ледяной воде, тебя не оставят. Тэхён не любил предаваться размышлениям — это тяготило, — но всё равно задумывался. Трогал шершавые страницы и перебирал в голове всякое разное. От воспоминаний из детства до будущей помолвки, а ещё почему-то знакомые черты лица. Чужая улыбка невольно побуждала приподнять уголки губ в подобии такой же счастливой, образ вырисовывался сам собой.       Тэхён не хотел копаться в том, почему мысли о новом знакомом помогали ему чувствовать себя лучше. Чонгук умел заглядывать под его маску, кажется, он хорошо видел истинное лицо Тэхёна. Он понимал его с полуслова, понимал громкое молчание, которое накатывало на них волной, стоило им задеть какую-то не самую приятную тему. Чонгук никогда не молчал. Не умел или не любил — кто его знал. Но, забредя не туда, всё равно продолжал говорить, словно у мыслей его не было грани. Он рассуждал обо всех вещах, в то время как Тэхён зарывал голову в песок, страшась чего-то. Чонгук был беззастенчивым и прямолинейным. А ещё он был очень добрым. Вспомнив чужой заливистый смех, Тэхён не заметил, как сам ненамеренно пшикнул с радости. Искренность не являлась табу. Она всего лишь была среди людей редкостью.       С Чонгуком было спокойно. Не так, как в родительском доме или наедине с матерью, когда разговоры их шли не о браке. С Чонгуком было так, как не бывало с собой, словно он был Тэхёну ближе, чем каждый на этой планете. Тэхён думал, что это немыслимая глупость — чувствовать в незнакомом человеке своего, ощущать родство мыслей, эмоций... душ? Нет, он точно спятил. Чем только занимался?       Книга с грохотом приземлилась на вычищенный пол. Тэхён с испугу скинул её с коленей. Дверь в очередной раз громко раскрылась позади него. Тэхён дезориентировано переметнул взгляд на вошедшую мать.       — Прохлаждаешься? — улыбчиво спросила женщина, закрывая за собой дверь. Несчастная, подумал Тэхён, целый день кто-то тревожит, мотая туда-сюда.       — Читаю, мама, — он проморгался и тут же поднялся с сидения, опустившись на корточки. Поднял книгу, не оборачиваясь, прошёл к стеллажу. Тот составлял всего пару полок. Этого было достаточно.       — Перестань тратить драгоценное время и займись делом, — миссис Ким уверенным шагом направилась к нему, останавливаясь на полпути. — Что на тебе такое? Это некультурно, Тэхён. А если войдёт кто? Засмеют, ради бога!       Тэхён не умел контролировать собственную мимику. Брови упрямо сходились к переносице, демонстрируя несогласие их обладателя. Что в его внешнем виде было не так — он и гадать не стал. Мать ловко подцепила пальцами вязаный плед на его плечах.       — Я мёрзну. Что некультурного в том, что я решил отдохнуть в отведённом мне для этого помещении?       Миссис Ким была совершенно не согласна.       — Невежество не в том, что ты мёрзнешь, милый. А лишь в том, что эта тряпка давно изношена. Посмотри, сколько в нём дыр, Тэхён, — она брезгливо коснулась ладонью ткани. — Он побывал в бою не раз и это точно.       — Этой тряпке, — он показательно выделил интонацией слово, — столько, сколько мне. Я дорожу вещами, которые напоминают мне о детстве. Тебе ли не знать об этом.       — Я знаю, Тэхён, как никто другой знаю. Твоё детство было прекрасным, но пренебрегать своим нынешним положением ради прошлого кощунственно. Будь чуть более собранным и серьёзным. Это очевидные вещи, и ты должен понимать их.       — Серьёзности мне не занимать, — сказать это менее осуждающе у него не получилось. Он шумно вздохнул, двинув плечами.       — Ну-ну, — покачала головой женщина, — серьёзность не всегда подразумевает такое хмурое выражение лица. Тебе очень идёт улыбка, — она заботливо провела рукой по его подбородку к щеке.       Тэхён почти искренне улыбнулся, когда с его плеч сняли плед. Омрачать едва ли начавшийся день своим настроением ему не хотелось.       — Чем ты занимался? Неужто читал, — вскинула брови женщина, бросив взгляд на книжную полку.       Ответ её почти никогда не устраивал. Тэхён предусмотрительно промолчал. В его комментарии, впрочем, никто и не нуждался.       — Ты решил, в чём явишься на сегодняшний ужин?       Зачем вообще столько решать?       — Для него нужно какое-то особенное решение?       — Не упрямься, Тэхён, — нахмурилась женщина, обогнув его и подойдя к шкафу. — Я вижу, что ты сегодня не в духе, но не ропщи на мать лишь из-за этого.       Парень с трудом сомкнул губы, стараясь держать себя в руках. Он и сам не понимал, отчего так прескверно себя чувствовал и противоречил каждому чужому слову. Внутри что-то мерзко и надоедливо скребло, как-будто распаляя его, побуждая идти вразрез всему. С матерью Тэхён никогда не был согласен, их мнения не сходились во многом, но именно сейчас отвечать безмолвием сделалось невозможным. После разговора с Чонгуком на душе было тепло и, одновременно с тем, очень тоскливо. Из всех повстречавшихся на пути Тэхёна людей, только ему удавалось навести бардак в чужой голове. Он смещал там всё со своих привычных мест, словно хозяин, и показывал, что так было неправильно. Тэхён не понимал, как должно быть. Как было бы правильно. Все его мысли путались, а сам он просто не находил выхода из собственного отчаяния.       Его впервые посетила мысль, что он не видел своей жизни в дальнейшем. Смотрел, словно сквозь пелену тумана, а себя в роли порядочного семьянина не находил. Не мог представить себе светские вечера, на которые будет ходить по приглашениям, людей, которые назовутся приятелями, лицо, которое будет видеть перед собой каждое утро. Как бы ему ни хотелось сказать всем одно твёрдое «нет», эта безысходность сковывала по рукам и ногам. Он знал, что у него уже давно не было права на выбор. Он сомневался, что оно вообще когда-то было. Смирение прежде не давило на него настолько сильно. Кажется, оно граничило с чем-то другим. Он чувствовал, как от страха за свою жизнь ему становилось трудно дышать, говорить. Ему было сложно даже думать, хотя ещё день тому назад он принимал свою судьбу как данность. Ровно до того, как услышал голос со стороны. Голос, призывающий его вернуть себе свой, заглушённый.       У Тэхёна в голове поселился Чонгук. Глупо было этот факт опровергать, обманывать себя самого, Тэхён и не стал. Как в книге, ему было страшно, и прислушаться к кому-то, когда не мог даже к бьщемуся внутри сердцу, — непривычно волнительно. Чонгук говорил с ним без умысла зацепить, но, хоть и не преднамеренно, он делал это. Тэхён вслушивался в его слова, деланно глядя куда-то вдаль, хватался за каждое чужое рассуждение, сопоставляя его с собственным. Для него это первый человек, который так открыто заявил о том, что общественное воспитание не есть правильно. Единственный человек, который разделил его мысли и который не боялся осуждения. Осуждать Тэхён мог, в принципе, только себя.       Кто он такой и что из себя представлял? Нечто серое, бессмысленное и безынициативное. Он даже не знал, чего хотел бы от жизни. Какой, хотел бы, чтобы она была, не имей он статуса почти замужнего человека. Чонгук по сравнению с ним был ярким, живым и решительным. У него были цели, заботы и мечты, он мог распоряжаться собой так, как того хотел, и никто не был ему преградой. Что было у Тэхёна? У Тэхёна не было даже возможности посмотреть на дельфинов, о какой воле шла речь? Что ему делать там, в мире, в котором он — чужак? Чужеземец в стране, в семье и в своём же теле. Тэхён не находил себя, потому что не слышал ему же принадлежащего голоса.       — Надень эту рубашку, дорогой. Она делает из тебя невообразимой красоты принца, — миссис Ким воодушевлённо повела ладонью по мягкой шёлковой ткани светлого цвета. Искрящийся люрекс и впрямь создавал впечатление роскошности.       Тэхён согласно принял её в руки и улыбнулся.       А позже, они вышли в свет. Красивые, нарядные, до неузнаваемости статные. Тэхён прямо держал спину и изредка поднимал уголки губ из вежливости, когда-то кто-то подходил к ним, чтобы поприветствовать. Людей было много. Несмотря на этикет, зал шумел. Тэхён издали увидел накрытый стол с белой накрахмаленной скатертью. За ним он узнал все лица. Не было среди них одного, но Тэхён был уверен, что то вот-вот появится. Мысль эта вызывала неподдельную радость, Тэхёну очень хотелось заглянуть в живые глаза вновь. Он тихонько попросил мать следовать к знакомым, останавливаясь позади неё. Та без лишних слов, но с коротким красноречивым взглядом, окинувшим его, оставила юношу одного. Тэхён двинулся вниз по лестнице.       Глаза бежали по чужим силуэтам, выискивая один-единственный вдали. Тэхён шёл медленно, стараясь зацепиться взглядом за темноволосую макушку. Как назло, её совсем не было видно. Тэхён опустил глаза под ноги, на мгновение почувствовав укол где-то в груди, и сошёл с предпоследней ступеньки. Взор упал на чёрные оксфорды, зеркально отражающие на себе свет хрустальных люстр. Тэхён остановился, поднимая голову, и расплылся в облегчённой улыбке: Чонгук стоял прямо перед ним и улыбался в ответ не менее лучезарно. Кажется, радость от встречи была не односторонней. Восхищение таким же.       Тёмные, почти чёрные, глаза блестели, медленно очерчивая стан Тэхёна, застывший на месте. Они встретились с чужими, завороженными, и сказать было нечего. Слова просто не шли, Чонгук был поражён. Он не догадывался, что Тэхён был им очарован не меньше.       — Тебе комфортно? — подал голос Тэхён, не отрывая глаз от глаз Чонгука.       — Здесь?       Вопрос из разряда глупейших.       — В этой одежде, — тепло улыбнулся Тэхён, не скрывая восторженности во взгляде.       — Абсолютно нет, — честно ответил Чонгук, игриво прищуриваясь. — Но ты ведь не выдашь меня?       Тэхён нахмурился в ответ.       — Я подумаю над этим, — деловито промолвил он, задирая подбородок, и спустился вниз.       Они последовали в залу.       Тёплый свет проливался на толпу людей. Он освещал радостные ухоженные лица. Тэхёну хотелось смеяться, казалось, внутри всё клокотало и щекотало, подначивая его задорно расхохотаться. Он, улыбаясь, повернулся к Чонгуку, еле заметно кивнув головой вперёд. Настроение менялось с неподвластной ему скоростью.       — Мне будет отказано, если я попрошу твоей руки на своём локте?       — Тебе будет отказано, только если ты попросишь моей руки и сердца к ней в придачу, — шутливо бросил Тэхён, цепляясь ладонью за чужой согнутый локоть.       Чонгук удивлённо распахнул глаза, слегка двинув головой в сторону.       — Ты, оказывается, умеешь веселиться?       — Ты мне, я полагаю, не поверишь, но, — растянуто прозвучало рядом, и Чонгук заинтересованно повёл ухом, — ещё и очень люблю.       Не сказать, что поверили ему так уж сразу. Тэхён действительно, ещё в первую их встречу, не выглядел как тот, у кого в жизни было много поводов для веселья. Но так или иначе, Чонгук был рад, что этим вечером чужие глаза смотрели на него с сиянием. Их блеск разительно отличался от того, что завораживал его ещё солнечным утром. На такого Тэхёна хотелось только и смотреть, не отвлекаясь на что-либо постороннее. Очень жаль, что этот маленький жест не расценивался в обществе положительно.       — Верить тебе порой и правда очень сложно, — негромко и без доли шутки подметил Чонгук, заставляя перевести на себя короткий взгляд. Тэхён слегка стушевался, но быстро выпрямился и удобнее перехватил чужой локоть, двигаясь вперёд. — Но я буду, — ещё тише добавил, глядя в залу.       А Тэхён в тот момент вынес для себя несколько вещей.       Вещь первая: мир несправедлив. До такой степени, что впору рыдать от отчаяния и смешения чувств, ведь таким, как он, не верят. Улыбаются в ответ, любезничают и льстят, но не верят. А чему? Его поставленному выражению лица? Так они здесь все такие. Деловитые и с картинкой идиллия в жизни. Они все в приподнятом настроении и в каждом разговоре способны принять участие, словно знают всё на свете. Тэхён знает тоже, многое и отнюдь не нужное. Кто вообще может давать такие обещания? Ему сказали, что будут верить. Это ли не показатель скудоумия? Был бы им, если бы Тэхён не видел Чонгука так же хорошо, как мог это делать он. Прятаться за вуалью лжи перед ним хотелось в последнюю очередь.       Вещь вторая: оказалось, он отлично понимал чужие намёки. Чонгук очень тонко дал понять, что с ним не только можно быть собой, но и нужно. Чонгук был проницательным. Тэхён никогда не сталкивался с такими людьми, и хотя для него подобное было новым, он осознавал, чего от него хотели. В нём не видели аристократа. В нём видели человека. Притворяться кем-то, вместо себя самого, просто не имело смысла.       И вещь третья — будь она неладна: Тэхёну нравилось держаться за чужую руку. Незадача в том, что насколько комфортным бы это не ощущалось, он как безумный старался прогнать назойливую мысль самыми глупыми и несуразными. Он не признавал, что навредить это ему никак не сможет. Это было непривычно, но пугало то, что не отталкивало. Притягивало, как мотылька на свет, как глупого необразованного мальчишку, не видавшего жизни, и хорошо бы, окажись оно так. Тэхёну так сильно хотелось стать ребёнком. Почувствовать чью-то ласку, познать истинность человеческой дружбы, обрести обыденность и беззаботность. Возможностей для этого было, увы, совсем немного. Он разуверился в чудесах ещё несколько лет назад. Тогда он мечтал обо всём и сразу.       Он снова кинул на чужой профиль взгляд. Каким же всё-таки Чонгук был обворожительно красивым. Строгий костюм сидел на нём как влитый, а естественно вьющиеся тёмные локоны спереди были зачёсаны назад, открывая его в меру высокий лоб и густые чёрные брови. Брови у него были особенно притягательные. Волоски на правой совсем слегка сбились в самом конце в другую сторону, и их хотелось пригладить пальцем. Тэхён смотрел на него, такого спокойного и уверенного, и не мог перестать растягивать губы в радостной улыбке. Он чувствовал за Чонгука гордость.       — Что ж, тогда тебе придётся внимательнее относиться к моим словам. Быть может, в один момент я оставлю тебя в дураках, — пшикнул он и с неловкостью переметнул своё внимание на людские лица. — Как вон та дама в роскошном бордовом платье.       Он приветственно улыбнулся заметившей его темноволосой женщине и, не глядя на своего собеседника, слегка двинул подбородком в его сторону.       — Она размотала своего пожилого недальновидного, но души в ней не чаявшего мужа на целое состояние и ушла к другому, — он, не переставая тянуть губы, взметнул рукой, приветливым взмахом здороваясь с мужчиной рядом, — мистеру Кеннет, — и, немного погодя, добавил: — Кажется, ему не больше пятидесяти.       Чонгук, стараясь соответствовать спутнику, тоже улыбнулся, когда бесстрастным взглядом коснулись его. Пара непринуждённо беседовала о чём-то между собой и рядом стоящими разодетыми господами.       — А тот мистер, что возле соседнего от лестницы стола, — мистер Невилл, — имеет на руках забитый сейф, французскую машину и пару жён.       На Тэхёна непонятливо и настороженно уставились, теряя связь с толпой. Он усмехнулся, поймав на мгновение взгляд чёрных глаз с вопросом в них своим.       — Одна по паспорту, вторая — для постели.       — А первая об этом знает? — задал резонный вопрос Чонгук, на что Тэхён растянул свои губы ещё шире — уже искренно и для одного, только его смешащего, человека.       — Об этом в курсе каждый находящийся здесь, — со знанием дела ответил парень, бегло осматривая залу. — Кроме неё самой, разумеется.       — Никто правда не передал ей это ещё? — удивлённо округлил глаза Чонгук, не в силах увериться в происходящем.       — Конечно нет, в глаза им улыбаются и восхищаются семейным счастьем.       Таков уж был этот мир, в котором каждый нуждался в собственной роли. И ничего странного в этом не было. Лицемерие являлось неотъемлемой частью жизни людей, потому что все в нём находили своё спасение.       — Позволишь узнать, каким видит общество тебя?       Тэхён и призадумался.       Ему самому было интересно, что в нём разглядывали в свете. Какие черты спрятанного характера ему приписывали, что говорили и думали на самом деле. Он ни разу не пытался посмотреть на себя с чужих глаз. Анализировал своими, ему и этого было достаточно. Не сказать, что поменялось много.       — Таким, каким и все, — уклончиво ответил он, не желая развивать тему. А может просто не найдя на элементарный вопрос ответа. — Персонажем не своей истории.       Чонгук не стал комментировать чужое умозаключение. Вместо этого он театрально обидчиво подметил следующее:       — Иногда твои слова мне кажутся другим языком. Красиво, но очень далёко. — а затем, и впрямь заинтересовавшись, спросил: — Чтение приносит тебе удовольствие?       — Не настолько, насколько может показаться, — Тэхён едва заметно кольнул чужой локоть пальцами, а затем слегка потянув Чонгука за собой, коснулся ладонью женского плеча. — Мама, дорогой, — обратился он следом и к мужчине, — вы, должно быть, помните мистера Чона.       Чонгук сначала опешил, услышав суть сказанного, но быстро собрался, когда понял, к кому именно они обращались. Удивительно, как за разговором с человеком может рассеяться всё внимание к происходящему.       — Мистер Чон? — переспросил Лесли, отвлекаясь от беседы с беременной графиней и улыбаясь. Он окинул Чонгука задумчивым взглядом, на мгновение задержавшись им на чужом лице. — Конечно, — в итоге согласился он, ещё раз быстро пробежавшись по его внешнему виду и выгибая брови дугой. — Просто поразительно, ты вполне можешь сойти за джентльмена.       Чонгук добродушно улыбнулся, ответив лаконичным и непринуждённым:       — Можно и так.       И после этого они спокойно последовали к столам.       Людей невозможно было разглядеть всех разом. Они были красиво разодеты и ворковали друг с другом, как добрые друзья, обсуждая самые последние новости и нахваливая одного за другим. Дамы гордо держали осанку, помощником которой неизменно оставался туго затянутый корсет. Он, казалось, должен был сковывать каждое движение, но женщины умело и свободно перемещались по зале, даже не думая о такой глупости. Чонгук выглядел ничуть не хуже каждого. Тэхён незаметно поглядывал в его сторону и каждый раз убеждался в том, что ни о какой помощи речи идти не могло. Он знакомил его со своими приятелями, вслушиваясь в заданные Чонгуку вопросы, сам выхватывал для себя интересное. Чонгука принимали за своего. Богатого, воспитанного и интеллигентного. За нуворишу, быть может, но не чужого круга. И этого было уже достаточно.       — В чём же суть вашей деятельности, мистер Чон? — спросила за столом уже мама.       Чонгук думал недолго, прежде чем поделиться своими рассуждениями.       — В самом разном, смею предположить. И в том, к чему стремлюсь, и в том, чего желаю.       — Много ли стремлений перед вами? — вопросил мужчина сбоку от него. Мистер Болдуин, с огромным интересом вслушивающийся в разговор, любопытствовал со всеми.       — Полагаю, очень. Не думаю об этом слишком часто. Только по ночам, а в основном стараюсь больше делать, нежели предаваться мечтаниям. В жизни всегда хочется преуспеть, а времени на задуманное порой очень не достаёт, — подметил он, помахивая головой в подтверждение своим же словам.       — И правильно, сынок! — рассмеялся мистер Болдуин. — Жизнь одна, в ней важно действовать.       Действовать важно всегда. Особенно в момент, когда к столу подают блюда, а единственный человек за ним глядит явно не туда, куда нужно. Чонгуку бы последовать собственным словам о решительности действий, но всё, на что его хватило, когда за плечом появился стюард с подносом — это застыть с немым вопросом в глазах, взволнованно глядя на Тэхёна. Тот, ухватившись за растерянность на чужом лице, скрыл цветущую на губах улыбку за тканевой салфеткой, глазами указывая убрать ладони со стола на колени. Чонгук в неловкости прокашлялся, как только понял, что к чему, и скорее сдвинул руки вниз, освобождая место стюарду.       — Что ж, а вместе с тем, мистер Чон поднялся к нам из третьего класса, — буднично подал голос Лесли, напомнив о себе и привлекая внимание Чонгука. — Поделитесь впечатлениями?       — Говорят, — послышалась и миссис Ким, — каюты третьего класса довольно неплохи. Нас не обманывают, это так?       Тэхён, если бы мог, точно фыркнул. Звучно и показательно. Его маме в язвительности не было равных. Из всех присутствующих она единственная, кто нисколько не интересовался личностью молодого парня и той положительной чертой характера, которая не позволила ему оставить её сына в холодный первый вечер в тяжёлом состоянии.       — О да, мэм, — утвердительно кивнул Чонгук, замолкая на долю секунды, после чего со всей серьёзностью в тоне добавил: — Мышей и крыс там почти нет.       И за столом все громко, искренне расхохотались. Тэхён и сам не удержался, счастливо заулыбавшись с чудаковатости такого искреннего Чонгука.       — Чем же вы увлекаетесь, мистер Чон? — поинтересовались у него, а Чонгук сначала и не понял, с какой стороны последовал вопрос. Затем он начал рассказывать.       — Моя страсть — музыка. Я никогда не расстаюсь со своей флейтой. Звук она льёт чудесный. Не только она, стоит отметить.       — Так вы играете на инструментах! — восторженно воскликнула женщина рядом. Тэхён заинтересованно повёл ухом, взглянув на Чонгука.       — Ещё и на каких, — как гордая за своё чадо мать похвасталась миссис Браун. Улыбчивая женщина встретилась с парнем добрым взглядом, и Тэхён отчётливо видел, как ласково и безмолвно они умели говорить друг с другом. И вот ещё одна занимательная тема для беседы. Тэхён уж очень старался не слишком широко растягивать свой рот от теплоты картины.       — Я играю на пианино, — с толикой смущения, но с превалирующими гордостью и благоговением, поделился Чонгук, не скрывая своей любви к музыкальному инструменту. — Мне довелось познакомиться с ним ещё в детстве. С тех пор к моим целям прибавилась ещё одна: заиметь своё собственное.       Тэхён, удивившись, приподнял брови, и, не желая искать свидетелей своих обнажённых эмоций, уставился в тарелку перед собой. Он понятия не имел, как можно перестать восхищаться человеком, которого знал едва ли несколько суток. В Чонгуке было столько всего замечательного, что узнавая о нём больше, отдалиться с каждым разом становилось труднее. К нему притягивало магнитом, о нём хотелось узнавать ещё и ещё, и Тэхён не мог отделаться от настойчивого чувства, что подобного человека на его пути никогда больше не встретится. Таких простых, но мудрых людей в его мире не сыщешь. Он был первым человеком, на которого Тэхёну хотелось равняться.       — Так чего же мы ждём? Сыграйте нам, мистер Чон! Мы все заинтересованы вашим талантом.       Но от зоркости чужого взгляда скрыться не удалось. Чонгук, глядя Тэхёну прямо в глаза, немо задавал вопрос, в его лице искал... Что он там искал? Согласие — на что? Как будто Тэхён вообще мог давать здесь на что-то согласие. Но, как ни странно, именно он добавил уверенности. Он мягко улыбнулся, едва шевельнув бровями, поддерживая, и, если уж быть до конца честным, очень желая услышать чужую игру. Чонгук с каждым новым словом открывался для него больше, он ловил себя на паршивой мысли о том, что ему становилось мало. Чонгук утвердительно кивнул головой, поднимаясь с места. За столом ещё с полминуты переговаривались, в ожидании не отрывая глаз от него, шагающего к пианино. Походка его была небыстрая, но так он, кажется, только старался не выпрыгнуть из штанов при виде инструмента, дабы не обнажать истинные эмоции. Тэхён почему-то думал именно так. Или представлял. Это совсем неважно.       Когда Чонгук сел за пианино, в зале не замолчали, но добрая её половина из любопытства устремила взгляд в конец помещения. Он с осторожностью приподнял верхнюю крышку, застывая в одном положении. Глаза его бегали по клавишам, а руки, вслед за ними, охотно потянулись вперёд. Он лёгкими движениями прошёлся по верху, как будто изучая уже изученное, беззвучно очертил подушечками. У Чонгука внутри всё трепетало, и этому трепету он не мог подобрать действительную причину. Он с предвкушением легонько нажал пальцами на пробу, крадя одному ему слышный звон, и почувствовал, как в спину вперились десятки, а то и сотни пар глаз. И то ли вуалью опустившаяся тишина, то ли ещё какой фактор указали ему на это, но он с облегчением выдохнул, будучи уверенным: на него смотрел тот, в чьём взоре он нуждался этим вечером больше всего. А затем он медленно начал играть.       В его несмелых движениях не проскальзывал профессионализм, в них были только чувства. Любовь была основой — ничего не делается без неё. Никакому учению не будет успеха, если в процесс не вложено искреннее желание и стремление, не принесёт радости то, что человеком нелюбимо. Чонгуку с этим повезло. Садиться за пианино его никто никогда не принуждал. Он сам делал это с большим рвением, стараясь ухватить любую возможность, которая только выдавалась. Как и сейчас. Он начал робко, а, войдя во вкус, заиграл увереннее, вливая в каждое своё действие всю палитру своих ощущений. Музыка струилась шёлковой лентой по зале, огибая людей и лаская слух. Трудно было не признать, что Чонгук по истине обладал огромным талантом. Ему словно всё давалось легко: держать планку в светском обществе, говорить на самые различные темы, отвечать на бесчисленное множество каверзных вопросов и играть. Игра расслабляла его, как ничто иное.       Музыка была спокойная. Небыстрая, плавная и нежная. В ней было какое-то особенное тепло, которое согревало людские сердца, внимающие мягким звукам. Люди заворожённо наблюдали за молодым пианистом, уже более расслабленно восседающим на твёрдой банкетке. Чонгук ни на один посторонний шорох не обращал внимание, всецело отдаваясь звукам, что создавали его музыкальные пальцы. Они ласково говорили с клавишами, раскрывая беседу перед огромным количеством посторонних лиц. Никто не смел оторвать взгляда, стараясь вслушаться в их беседу, да только суть понимал лишь один. Чужие длинные пальцы встретились с руками Чонгука, в мгновение остановившегося и недоумевающего. Мелодия треснула как корка льда, и вместе с тем чьё-то горячее сердце забилось быстрее. Чьё из них удалось услышать Тэхёну — он не понял. Блеск в глазах Чонгука сказал ему, что и он тоже. Где-то на задворках сознания послышались тихие голоса. Люди что-то негромко говорили, торопливо отвечая друг другу. Чонгук краем уха успел услышать спешную просьбу поставить стул и не успел даже моргнуть, как Тэхён уселся рядом с ним, опуская взгляд на клавиши. На лице Чонгука хорошо читалось, как сильно он был потрясён происходящим, но увидеть это не довелось никому. Он в неясности взглянул на левую ладонь Тэхёна, которую тот устроил на инструменте, приготовившись играть. Чонгук навсегда запомнит, с каким трудом ему далось понимание, а главное — осознание: в Тэхёне крылось не меньше, чем, как казалось тому самому, было в Чонгуке. Они оба видели друг в друге загадку, которую стремились разгадать, и одновременно с тем понимали её лучше всех на свете. То, как тепло они ощущали себя рядом друг с другом, нельзя было описать словами. Ни один из них только не верил в судьбу. Она, хитрая, наверное, обещала дать о себе знать. Об этом уже никто не мог быть в курсе.       Чонгук не заставил себя ждать. Он опустил правую ладонь на клавиши, ловя себя на том, что играть эту мелодию одной лишь рукой было слегка непривычно, но ему самому — комфортно. Ему так хотелось улыбаться оттого, что Тэхён сидел не за его спиной, а рядом, Чонгук не стал сдерживать себя, когда их руки начали плести мелодию. Она ассоциировалась у него с шелестом тёплого ветра; напоминала свежее весеннее утро; показывала любимый родительский дом. Композиция с говорящим названием была воплощением того, что зовётся родным и надёжным. Местом, в которое хочется возвращаться. Он догадывался, что и для Тэхёна она была чем-то подобным. Чувствовал это, хоть и не мог описать эти ощущения точно. Он, играя, взметнул взгляд на улыбающегося Тэхёна и понял, как хороши бывают спонтанные встречи. Ему правда в жизни очень везло. В этот раз ему посчастливилось познакомиться с таким человеком. Тэхён очень старался быть с ним искренним. Чонгук видел, как тяжело ему давалось то, от чего его отучили, но он не мог не заметить, как тот этого хотел. Его душа, не прогнившая в светском обществе, охотно тянулась к его, и это было именно тем, что зажигало изнутри словно свечку. Когда их руки остановились, разнося по зале тягучие угасающие звуки, помещение неожиданно громко заполнилось шумом. Люди с удовольствием аплодировали, в голос проговаривая слова восхищения. Тэхён вздрогнул от контраста плавности, с резкостью восторженного гама, слегка повернулся головой к Чонгуку. На его губах играла благодарная улыбка, а в глазах плескалось неверие, тонко граничащее с воодушевлением. Кто бы мог подумать, что драгоценность высшего света способна плюнуть на всё и просто усесться рядом, не взирая на мнение окружающих. Тот Ким Тэхён, которому как воздух нужна одна свобода, впервые за столько пролетевшего времени потянулся к ней без сомнений и страха. Они обернулись к обществу спустя секунды, показавшиеся вечностью.       После же игры за столом все заметно утихомирились. Чонгука расхвалили, Тэхёном в очередной раз изумились. Мистер Болдуин ещё какое-то время не мог прийти в себя от восторга, осыпая молодых людей приятными словами. Все и правда были переполнены энтузиазмом, но если от Чонгука такие эмоции получить ожидали, то внезапность со стороны обычно отстранённого Тэхёна произвела настоящий фурор. Для увлечённого игрой пианиста это было не менее неожиданно, хотя он и достаточно быстро взял себя в руки.       По окончании ужина мужчины отправились в курительную комнату распивать бренди. Одни остались проводить своих дам до кают, те же, чьи женщины решили потолковать в зале, покинули помещение. Тихая музыка продолжала поднимать присутствующим настроение, людей стало гораздо меньше. Чонгук тоже поднялся с места, завидя уходящих мужчин, собрался уже было повернуться к Тэхёну, как его окликнули где-то сбоку. Вопрос последовал максимально глупый, о том, собирается ли он на мужские беседы. На отрицательный ответ его похлопали по плечу.       — Правильно, разговоры пойдут о бизнесе, о политике, заставим вас скучать, — усмехнулся Лесли перед тем, как уйти.       Чонгук только бесстрастно проводил его взглядом. Что он должен был на это ответить? Улыбаться так, как это делал Тэхён, он не умел. Его никто и не заставлял.       — Ты уходишь? — последний, к слову, приковал внимание к себе сам. Чонгуку уходить, конечно же, не хотелось.       — Я должен, — вопреки желанию с полуулыбкой на губах ответил он, наблюдая разочарованную, но тёплую такую же. — Вечер с тобой был прекрасен, Тэхён, — честно прозвучало с чужих уст, а ладонь в прощальном рукопожатии встретилась с большой и аккуратной.       В прочем, мнение его разделяли.       Тэхён улыбку больше не прятал. Она была тёплой, но с оттенком льющейся тоски, а вот глаза заблестели по-новому и округлились, когда кожа ладони ощутила неаккуратность бумажного клочка. Он вопросительно уставился на Чонгука, играя бровями с целью получить безмолвный ответ. Желаемое принял сразу же — Чонгук не стал тянуть резину. Он взглядом сказал ему всё, медленно опускаясь им к их сцепленным ладоням, после чего ещё раз коротко взглянул в чужие глаза, с надеждой рыскающие по его лицу, и расцепил руки. Тэхён не глядел ему вслед. Вместо этого он, не привлекая к себе внимание, пару раз посмотрел по сторонам и опустил сжатую в кулак ладонь под стол. Содержимое на скомканном листке заставило в груди несколько раз остро кольнуть, Тэхён старался дышать не так, словно он украл сейф с зелёными купюрами в сумму на целое состояние. Получалось плохо, а кто бы его этому научил? Чонгук со своим кратким и обобщённым «у парадной лестницы» ситуацию лучше точно не делал.       На столе стоял пустой бокал из-под шампанского. Пить там было нечего, Тэхён прикоснулся к нему губами без задней мысли, для чего — сам не понял. Унять беспричинное беспокойство? Какая дурость. Он без предупреждений поднялся с места, кивнув головой оставшимся дамам в знак прощания, легонько примял тканевую салфетку, оставляя её по левую сторону от тарелки, и без спешки последовал к выходу. На пути встретилось несколько человек, которым он улыбнулся и с которыми даже успел обменяться парой фраз, хотя обсуждено было уже всё, что можно и не. Ему поскорее хотелось уйти. Ближе к лестнице в голове стало гудеть. Мигрень Тэхёна никогда не беспокоила, да и похожей эта внезапная пульсация на неё не была. Сам он, конечно, знал её значение. Догадаться было не так уж сложно. Тэхён впервые очень сильно волновался, а самому себе признаться всё равно не мог (или не хотел, но это уже другой разговор). Принять правду — значит принять все её последствия. Тэхён готов к этому не был.       Как и к тому, что сердце застучит при виде едва ли знакомого человека в несколько раз быстрее и ощутимее. У подножия лестницы он остановился, не сумев сделать шаг вперёд. Он глядел на широкую спину, покрытую белой плотной тканью рубахи, и не мог понять, поступал ли он правильно. Грани у этого слова для себя Тэхён никогда не определял — это делали за него, — а потому ему было немного... страшно? Точно от непривычки. Он глубоко и шумно вдохнул, медленно испуская воздух с приоткрытых губ, и шагнул к неизвестности, имя которой так красиво и просто. Чонгук обернулся к нему, краем глаза заметив присутствие, и расслабленно улыбнулся. Не было в нём и доли той серьёзности, с которой он сидел за столом минуты назад. Не было на нём никакого груза.       Взволнованного Тэхёна он спросил в этот момент только об одном:       — Хочешь увидеть настоящий праздник?       И вряд ли на это можно было дать отрицательный ответ.       Потому что Чонгук точно знал, что такое веселье. И Тэхён не просто был в этом убеждён. Он увидел это воочию.

Gaelic Storm — An Irish Party In Third Class (OST TITANIC)

      Два мира, казалось, имели чёткую границу друг перед другом (что на деле не далеко от правды). Первый и третий классы действительно различались как минимум этажами, то есть местом расположения, а как максимум — тем самым переходом от неживого к наполненному жизнью. Здесь, в шумном простецком пабе, у Тэхёна лезли на лоб глаза. Он встал истуканом, совершенно не зная как себя вести, ноги как будто приросли к полу, хотя так и просились к простодушному народу в пляс. Изумлённый взгляд прыгал от силуэта к силуэту, Тэхён в неверии качал головой и рисовал на губах широкую улыбку. Люди сливались в единое-целое, пестрили тусклыми оттенками вещей с незамысловатыми узорами, чаще — клеткой на плотной ткани, и каждый отличался своей уникальной простотой. Тэхён обернулся на Чонгука, стоящего за ним в дверях, тот ярко улыбался ему и кивал головой вперёд. Приглашал он или зазывал за собой, Тэхён этого сам не понял, потому что в один момент его просто схватили за руку и утянули в самое сердце торжества. Не сказать, что он был против. Совсем нет. Тэхён, как и говорил, веселиться любил, но не умел. Сегодня его этому простому действу пообещали научить.       Они забежали в центр душного помещения, оказавшись посреди смеющейся, танцующей толпы. Люди без зазрения совести утягивали друг друга за локти, громко стучали ботинками по деревянному настилу и отдыхали. Отдавались задорным ирландским пляскам, как настоящие весельчаки, не знавшие забот. Они все, казалось, не то что знали друг друга, а были одной большой семьёй, где никого не оставляли без внимания. Тэхёна в первую же минуту затянули в огромный кружащий хоровод, он не успел оглянуться, как потерял Чонгука, но этого даже не испугался, а только громко расхохотался в унисон с чужими звонкими голосами. Мчась в бесчисленном множестве незнакомцев, он ощутил себя на своём месте. Пусть не в своём доме, с абсолютно непохожими на него людьми, но в тепле и на свободе, к которым так стремилось сердце. Кудрявые густые волосы быстро взмокли, прилипая прядями к вискам, и подскакивали с каждым прыжком быстрых ног. На лбу и подбородке вышла испарина, но Тэхён не обращал на это внимание. Он бежал, чувствуя на руках чужие, и бездумно щурил глаза. Где-то рядом голосила звонкая флейта, а ещё отчётливо слышались ирландские волынка и скрипка. На происходящее так любопытно было посмотреть, но глаза были просто не в состоянии уследить за всем. Тэхён словно потерялся во времени и пространстве, а уже в следующее мгновение он встретился лицом с Чонгуком, когда тот пробежал с несколькими людьми под руку прямо напротив. Большущий круг вдруг быстро распался, народ разбился по тройкам и парам, и Тэхёну удалось слегка перевести дыхание. Совсем немного, он смог утереть ладонью выступившую над бровями влагу, а сразу после он уже не видел своих гудящих ступней снова. Рядом ожидаемо оказался раскрасневшийся и растрёпанный Чонгук, и Тэхён снова заливисто рассмеялся. На его старательно громкое «Чонгук, стой!» несколько раз категорично покачали головой и подцепили локоть своим. Они ловко развернулись, скача в обратную сторону вокруг себя. Остановиться просто-напросто было невозможно.       В конце композиции Тэхён, благо, выдохнул. Он отошёл к столам, усевшись на один из деревянных покрашенных стульев. Ступни немного побаливали, но это было такой ерундой и никак не портило настроение. Двое парней уселись рядом, в руках у них были по паре высоких стаканов с крепко-тёмного цвета алкоголем. Каким именно — Тэхёну оставалось только догадываться, он преспокойно принял один, сразу же поднося к губам. По вкусу было не слишком-то ядрёно, даже сладковато, дёшево — откровенно не очень, ему понравилось. Он, улыбаясь, развернулся и стал хлопать в ладоши, наблюдая за тем, как Чонгук кружил вокруг себя курчавую девчушку малых лет. К ним подбежал того же возраста мальчик, почти сразу же принимая широкую ладонь, и они все вместе принялись без остановки бегать по кругу. Напряжённые щёки Тэхёна грозились лопнуть, как большой мыльный пузырь, он не мог перестать улыбаться. Не тогда, когда остановившийся Чонгук опустился перед детьми на корточки и принялся трепать их по всклокоченным макушкам, переговариваясь о чём-то. Он неожиданно обернулся к Тэхёну, поднимаясь на ноги, и поспешил к нему. Тот сразу же понял намерение, только не успел вымолвить слова прежде, чем его вытащили из-за стола и за талию прижали к груди. Глаза распахнулись, а рот приоткрылся в попытке хоть как-то возразить, потому что танцевать так Тэхён не умел. Чонгук поспешил убедить: в этом они были похожи. Переживать было не о чем и некогда, ступни снова оторвались от пола.       Так, как сегодня, Тэхён прежде не веселился. Да что там, он и в детстве позволял это себе редко, потому что такое в его кругу не принималось. В этот вечер ему было позволено всё. Кричать до хрипоты в голосе, смеяться до участившегося дыхания, отбивать ноги себе и окружающим, ему было велено только ни о чём не думать. Так он и делал. Жмурился и не контролировал свой внешний вид, снова смеялся и один раз едва не упал, однако сзади помогли и придержали. Он не успевал свободно дышать, о каких благодарностях шла речь? Этого здесь и не ждали. Зато ждали раскрепощённость, и он, наконец, дал себе волю. Забравшись на своеобразную танцплощадку, возвышающуюся над сидениями, Чонгук продемонстрировал ирландскую польку. Он, конечно, Тэхёна старался впечатлить, да только не тут-то было! Тэхён умел и не такое, а потому, когда он, закатав рукава белоснежной рубашки, начал стучать каблуками по полу прямо в такт музыке, Чонгук поразился так, словно увидел нечто, что величали чудом. Так Тэхёна звать и хотелось. Таким Тэхёна видели все и каждый.       И пусть они умело играли свои роли там, наверху, но здесь и сейчас они были собой. Могли и желали. Показывали себя без притворств и сомнений, а самое главное — доверяли. Чонгуку не были нужны какие-то резонные причины, чтобы проводить в чужой компании время. Тэхёну не нужны были причины, почему это время хотели проводить с ним. Один момент и есть самое главное, упустить его намного легче, чем распланировать дальнейшую жизнь. Они оба растворяли это мгновение в шуме и гаме, в людях и празднике, друг в друге.

***

      — И он опрокинул прямо на себя, а потом упал со стула! — мелодичный смех проливался в ночи, как звон колокольчиков. Он был негромким, но мягким и чистым, не мог не ласкать слух. Чонгук обладал голосом, синонимом которому были «нежность», «резвость» и ещё что-то очень индивидуальное, что нельзя было описать словами. Тэхён смеялся с ним, хватаясь за живот и поднимая голову к небу. Он щурил глаза и тщетно пытался смахивать слёзы. Они не переставали застилать взор, так смешно ему было.       — Я так испугался сначала, уже было думал бежать помогать, но он поднялся и попросил ещё стакан, Чонгук, ты это видел!       Чонгук активно закивал головой, продолжая сотрясать голос в хохоте. От полученных за несколько часов впечатлений энергия била ключом, вырывалась из самого сердца, и ни один из них не мог перестать нарадоваться пройденному дню. В нём было много всего хорошего и плохого, и этот контраст был сродни ярким звёздам в безоблачной замершей тьме. Они блистали над головами, а редкие прохожие не удостаивали их и взглядом. Как бесчестно это было по отношению к окружающему их миру.       — Где ты научился ирландской польке? Она вышла у тебя даже лучше моей!       Тэхён ехидно улыбнулся, шмыгая покрасневшим от холода носом. Его неприятно кольнуло, когда он игриво нахмурился.       — Тайны непринято разглашать, — он задиристо приподнял подбородок и брови, а потом натянул рукава пиджака до костяшек пальцев. — Их следует оберегать от посторонних заинтересованностей.       — И много их у тебя? — ухмыльнулся Чонгук, после чего тепло растянул уголки губ.       — Ты даже не представляешь насколько, — загадочно ответил Тэхён и в пару коротких шагов обогнал его, развернувшись лицом. Он шёл рядом, так, что Чонгук мог дотронуться до его руки своей вытянутой, и спиной вперёд. Наверное, это не очень удобно, но Тэхёну, он видел, нравилось. Чонгук мог глядеть прямо в его довольное лицо, и это радовало. Несмотря на это, он запросто мог споткнуться, потому Чонгук иногда придерживал его за запястье. — Могу поделиться с тобой парочкой, если ты так уж просишь.       Чонгук усмехнулся и поддержал шалость. Такой Тэхён открывался перед ним уже без былой скованности. Пускай так будет и дальше.       — Не то чтобы я прямо-таки учился, я просто был любопытным подростком, — Тэхён начал рассказывать и замедлил шаг. Людей на палубе почти не было. Они с Чонгуком шли в холодном, но комфортном одиночестве. — Когда папа ещё был жив, всё было немного по-другому. Он всегда относился ко многим вещам проще, — на губах у Тэхёна поселилась улыбка. Он продолжил: — Проще, чем мама.       Он развернулся, идя уже привычным ходом, и сделал глубокий вдох, чтобы собрать носом студёный воздух. Ночью температура едва ли достигала нуля. Во время разговора со рта шёл пар.       — Он позволял мне много вольностей и сам научил танцу.       — Научил танцу? — поразился Чонгук. Тэхён охотно закивал. — Он умел?       — О, ещё как! Он ирландец...       — Твой отец ирландец? — эмоциональности Чонгука мог позавидовать каждый. Его глаза каждый раз чуть ли не выпрыгивали из глазниц, когда он выпучивал их от ошеломления.       — Тебя это удивило?       Он дал себе мгновение на раздумья, после чего со всей честностью заявил:       — В тебе мало от ирландца.       Тэхён и сам это понимал. Однако надеялся, что в его привычной устойчивости мелькало что-то, что говорило бы о его корнях. О родителе, который очень хотел бы этого.       — Твоя мать не взяла фамилию отца? Прости, если это переходит границы.       — Это не переходит границы, — не после того, как ты показал мне меня, — это нормально, — уверил его Тэхён. — Этот момент мне не был разъяснён. Она всегда была сама себе на уме. Никогда ни с кем не считалась, просто делала... так, как считала нужным.       — Разве это не проявление эгоизма? По отношению к людям, которые любят её.       — Так и есть. Её не изменить, — вздохнул Тэхён смиренно. — Она только раз упомянула, что это важно — чтить свой род. Думаю, поэтому она решила оставить себе свою корейскую фамилию. Передала её и мне.       — Люди такие странные. Хоть это и не есть плохо. Не всегда.       — Глупо было бы ожидать от них чего-то другого. Миру нужен этот чёртов баланс яркого и мрачного. Тебе не кажется несправедливым то, — сетовал он, — что мы, люди, сбалансированности зачастую не видим? Может, просто не замечаем, увлечённые своими собственными проблемами, но сталкиваемся с перевесом. Что-то плохое может длиться гораздо дольше хорошего, ты не успеваешь хвататься за эту грань.       — Наше мироощущение — вещь очень интересная и вряд ли будет понятна. Мне, например, трудно контролировать себя, когда меня что-то не устраивает. Обычно я просто стараюсь взглянуть на ситуацию под другим углом, чтобы не довольствоваться одними умозаключениями. Не всегда, но это помогает.       — Поэтому ты так спокоен даже в самые патовые моменты?       Чонгук усмехнулся.       — Считаешь, что я спокоен?       — Выглядишь именно таким, — подтвердил Тэхён, мельком пробежавшись взглядом по чужому профилю. Чонгук улыбался, тёр внутренней стороной ладони нос (и почему эти носы так остро чувствовали свежий воздух?) и выдыхал клубы горячего воздуха, раскрывая при каждом новом слове рот. — У меня так часто возникает желание показать всем своим знакомым средний палец, — нахмурившись, признался Тэхён, и Чонгук не выдержал — снова громко засмеялся, заливистым хохотом пронзая ночную тишь. — Я едва сдерживаю себя, не смейся.       — Прости, это мне не по силам, — без сожаления ответил он, в очередной раз доставая из кармана ладонь и вытирая влажные от смеха глаза. Он успокоился, только когда Тэхён заговорил тише, и тон его растерял весёлые нотки. Он говорил раздражённо, но честно.       — Я просто не понимаю, почему должен всеми силами показывать своё радостное лицо, когда на деле мне хочется только сбежать. Беззаботность в наши дни ценится больше, чем моя недовольная физиономия, да? — прыснул он, на мгновение опустив глаза под ноги.       — Они просто не знают, что есть настоящая ценность, — хотелось сказать ему, но Чонгук молчал. Слова ничего бы не значили.       Только он и сам был в чём-то не прав. В чём именно, он даже не думал.       Они почти пришли, когда у Чонгука от холода начали неметь пальцы. Они были согнуты в кулаки в карманах пальто, но это всё равно было самое ужасное ощущение за последние несколько часов. В такой вечер не хотелось расставаться. Хотелось только говорить и говорить, без устали спрашивать о чём-то и делиться собственным. Тэхён молча был с ним солидарен, только не считал нужным произносить это вслух. Он тоскливо огляделся по сторонам прежде, чем поднять голову ввысь. Чонгук повторил за ним, заранее зная, что там увидит. А там была чистота. Без лиц и чёрствости, только непроглядная тьма, в которой горели звёзды.       — Что можно сравнить с ними? — шёпотом растворилось в тишине. Тэхён словно боялся нарушить покой, воцарившийся между ними.       А что можно сравнить со звёздами? Чонгук хотел бы дать на это ответ, но на такие вопросы не отвечают сразу. Он посмотрел на Тэхёна, который не двигался и просто стоял с поднятой головой рядом. Его лицо обласкал тёплый свет, этот свет был искусственным и приятным.       — Твои глаза, — еле слышно поведал он. Тэхён отвлёкся от размышлений. Он с ожиданием взглянул на Чонгука, обратив внимание на то, как дрожали его холодные губы. — Они горят, даже если их вновь и вновь заставляют потухнуть.       — И это я читаю много книг? — прошептал он в растерянности.       Чонгук мягко улыбнулся уголками губ.       — Было бы хорошо, если бы мы читали одни и те же, — тишину ни один из них не нарушил. — Спокойной ночи, Тэхён.       «Спокойной ночи» в ответ осталось очевидным и непроизнесённым.