Fuge, late, tace

      Всадники в бело-пурпурных одеждах были так непохожи на других воинов. Они не кричали, не били, не резали своими до блеска начищенными мечами. Не хотелось убежать и спрятаться, как просила опекунша перед тем, как накинуть на хрупкое дитя тяжёлую шкуру и наброситься на пришедших чужаков. Те ломились в их убежище, выкрикивая что-то страшное на своём непонятном языке, а потом утащили всех до единого… Кроме него. Ему было страшно пошевелиться даже тогда, когда всё стихло, ибо в памяти засели мольбы не убивать, глухие удары, рыдания. Нет, вблизи всадников он о таком не думал, да и не видел вокруг ни одного умершего сородича. Присутствие того, Первого, как будто дало надежду, что всё не так плохо и что остальные воины пощадили родных.       Римлянин вывел его наружу, укрывая собственным плащом из тёмной овечьей шерсти. Тогда показался Второй, раненый, уставший и такой же беззлобный. Ему впервые доводилось видеть чужаков так близко, и было немного стыдно признавать, что их вид вызывал внутреннее восхищение. Чуть дрогнув при виде длинных копий, он успокоился, когда лезвия отвели в сторону, а Первый как-то успокаивающе провёл рукой по его плечу. Всадники о чём-то тихо и коротко поговорили. Потом Второй спрыгнул с коня, осмотрел поклажу, которая была зафиксирована на спине животного, рядом с седлом, и оторвал от какой-то багровой материи небольшой кусок. После подошёл ближе к блондину, присел перед ним, пытаясь вызвать доверие. Мальчишка опасливо заглянул в глаза Первого, тот с лёгкой ухмылкой что-то сказал. Наконец, пришлось позволить завязать себе глаза. Мир погрузился не в темноту, но был скрыт тёмно-красной тканью. Тут же пленного подтолкнули вперед, а затем вдруг подхватили за бёдра. Сжавшийся от неожиданности, он не сразу понял, что его усадили на скакуна так, что ноги оставались свисать с одной стороны. Всадник запрыгнул на седло следом, берясь за поводья и попутно чуть обхватывая пассажира руками, чтобы тот не сорвался. Впрочем, в этом не было особой необходимости: дрожащее тельце само с испугу вжималось в легионера, неловко придерживаясь за край чужой туники в страхе упасть. Неизвестно, куда его везут, непонятно, что происходит вокруг. И всё же он верил, что спасён.

***

      Чем дольше они ехали, тем больше вокруг доносилось голосов, и все они изъяснялись неизвестными словами. Изнутри никак не уходило беспокойство и ожидание опасности — не со стороны знакомых всадников, но других, возможно более жестоких и менее милостивых. Иногда конь приостанавливался, а всадники заводили разговор с кем-то. Из-за звучавшей совсем рядом речи становилось не по себе, а особенно хотелось спрятаться под легионерским плащом, когда собеседники переходили на смешливую, издевательскую интонацию. Разум не понимал, но душа чувствовала, что говорили о нём самом.       Дорога была недолгой, и совсем скоро лошадь остановилась окончательно, устало фыркая. Перед тем как слезть на землю всадник вздохнул и едва уловимо проворковал какие-то слова в макушку блондина, касаясь её то ли носом, то ли подбородком. Из-за убавившихся вокруг шумов и лёгкой прохлады этот жест казался таким уютным… Правда, пленный всё равно подрагивал, не понимая, как ответить. Через несколько мгновений теплая опора сбоку исчезла, а чужие руки снова коснулись ног и спины, стаскивая мальчишку с лошади. Затем повязка с глаз исчезла, и взору предстал вражеский лагерь, в котором царствовала атмосфера торжества и покоя одновременно. Самые энергичные воины собрались далеко, распивая вино и в полный голос обсуждая свои достижения, но до палатки всадников доносились лишь обрывки фраз. Рядом не было ни одной пары любопытных глаз, если не считать вопросительного взгляда Второго. Стоя рядом с Первым, блондин почувствовал некоторое напряжение в его лице. Они о чём-то спорили? Или просто негодовали. Он зябко переступил с ноги на ногу и приобнял себя за бока: вечером одна туника слабо согревала, а все теплые меховые одеяла остались в бывшем прибежище. Первому будто этого действия и не доставало, поскольку тот немедленно взял мальца за руку и твёрдым шагом повёл его в палатку. Второй двинулся следом.       Он сразу же задремал, стоило укутаться в чужой теплый плащ и обхватить колени руками. Всадники по-прежнему не вымолвили ни одного мало-мальски знакомого изречения, поэтому особо смысла вслушиваться в их разговоры не было. Взбодрило только прикосновение к ноге. Сонно вскинув голову, блондин попытался отогнать усталость и понять, чего от него хотят. Чуть помутнённый взгляд набрёл на двух незнакомцев. Сердце бешено застучало, а мальчишка весь встрепенулся, как воробей. Потом он обнаружил на земле два блестящих шлема. Снова посмотрел на сидевших рядом мужчин и понял: знакомые, просто без снаряжения. Пока он разнеживался от тепла, воины успели облегчить своё бремя, и теперь на них из одежды оставались только светлые туники с двумя пурпурными полосами — на груди и на спине. Однако на тунике Второго от левого плеча жутко разливалось смазанное темное пятно, сверху туго обвязанное какой-то тканью. Он как раз занимался тем, что пытался развязать тугой узел, болезненно морщась и шипя. Сжав края плаща, мальчишка сочувствующе шмыгнул носом. Это было замечено Первым, и тот указал пальцем сначала на ранение товарища, затем на блондина и вопросительно склонил голову чуть вбок. Спрашивает, есть ли у него раны, — догадался пленный через мгновение и отрицательно помотал головой. На лодыжке зудела маленькая царапина, но обращать на неё внимание не хотелось. Первый пожал плечами да потянулся ко Второму, помогая ему аккуратно отсоединить прилипшее к коже тряпьё. Когда прозвучало очередное громкое шипение вперемешку со словами, мальчишка вздрогнул и спрятал лицо в плаще. Ему не нравилось, что кто-то из всадников испытывал боль.       После обработки ран целебной мазью и наложения новой повязки, наступило время принятия пищи. К великому и глубокому счастью ребёнка ему тоже досталась порция каши — может, не очень вкусной, зато такой сытной, что чувство голода отступило до следующего дня.       Скоро стало совсем темно. Думалось, что теперь можно и поспать, восполниться силами, однако вопреки ожиданиям римляне вышли наружу, подозвав пленного за собой. Возле палатки Первым чуть ранее был разведён походный костёр, который уже догорал, но от него исходило достаточно света, чтобы разглядеть друг друга. Всадники сели напротив блондина и, переговариваясь, всё глядели на него. Захотелось неловко увести взгляд в сторону. Вдруг Первый прочистил горло и чётко выговорил некое слово, указывая на себя. «Луций». Имя? Титул? Понять было сложно, но, видимо, он хотел, чтобы его так называли. Второй повторил то же самое, но обозначил себя словом «Марк». Эти обозначения прозвучали ещё пару раз, а затем в сторону мальчишки устремилось требовательное «репит, репит!», что бы это ни значило. Они смотрели на него, выжидали… чего? Всё, до чего мог додуматься пленный, это тихо и неуверенно спародировать странных «Луция» и «Марка», поочередно смотря на каждого из них. Как оказалось, именно это и стоило сделать, во всяком случае, лица мужчин просияли. Думалось, непонятный повод для радости. Он повторил, но всё равно ничего в их речи не понимал. В смятении смотря на догорающий огонёк костра, блондин лишь краем уха услышал смех и бормотание со стороны своих мнимых собеседников, которые снова вернулись к каким-то размышлениям между собой. В конце концов Марк указал уже на пленника.       «Эразм». Теперь это его новое имя?