Альтернативный дозор

Я сидел за компьютером и писал квартальный отчет. Обычный скучный квартальный отчет. Обнаружено столько-то нарушений со стороны темных, из них со стороны вампиров — столько-то, со стороны оборотней — столько-то, магов — столько-то… Переходим в следующую графу. Седьмого уровня нарушений Великого Договора — 212, шестого — как ни странно, больше, 230, ну и так далее вплоть до четвертого уровня. Первого, второго, третьего уровней, как водится, не зафиксировано, ну и слава Богу! Допечатав очередную страницу, я в который раз задумался о бессмысленности своей деятельности в Дозоре, и Дозорной Службы вообще. Что-то рано у меня началась эта усталость от службы. Семен вот недавно юбилей отпраздновал, двести лет беспорочной службы силам добра, и по-прежнему полон энтузиазма. Хотя… это он говорит, что полон, а как оно на самом деле? Все эти его периодические пьянки в странных компаниях со странными личностями… Все эти его игры в хитрого мужичка… Да и он сам про себя все знает. Он ведь и сам как-то сказал, что каждый бережется по-своему. Да и чем ему еще заняться? Любимая его умерла почти сто лет назад, а он сам как-то в доверительной беседе признался мне, что он однолюб. Действительно, кроме службы ничего больше не остается. Кстати, Семен в последнее время достаточно охотно берет учеников, и его игра в ленивого наставника — это скорее всего тоже игра. Юлю он воспитал замечательно. Просто Семен дает своим подопечным полную волю и начинает их строить только в случае действительно серьезных провинностей. Пожалуй, я бы предпочел, чтоб наставником Нади был не Игорь, а Семен. Я наконец-то осознал причину своего смутного беспокойства. Что-то Игорь последнее время глядит на меня глазами несчастного спаниеля. А спрашивать у него или у Нади, что там приключилось как-то неловко. Нет, пожалуй, во мне проснулась обычная человеческая тоска по обычной человеческой жизни, которой осталось не так-то уж много. По человеческим меркам от силы четверть века. Нет, понятно, что как иной я могу прожить еще несколько веков, а в случае безумно удачного расклада — и тысячелетий, тьфу-тьфу. Я постучал по клавиатуре, сообразил, что делаю что-то не то, еще раз плюнул уже не через плечо и постучал на этот раз правильно — по столу. Как справедливо говорил мне Гесер, да и не только он, первые сто лет человек живет все-таки обычной человеческой жизнью. Так может уволиться и пожить оставшиеся лет тридцать-пятьдесят именно этой жизнью? А потом, лет через сто, когда все окончательно надоест, вернуться в Дозоры к новому начальству. А пока пожить как человек — семья, жена, жена, дочь. Собственно говоря, именно Надя меня в Дозорах и удерживала. Она все еще была практиканткой, и переходить в основной штат не спешила, что вызывало некоторое недоумение других сотрудников. В общем, мне спокойней было, когда Надя была у меня на глазах. При этом никаких неразумных поступков, свойственных молодым иным, она не совершала. В дурацкие стычки не ввязывалась, на провокации темных не велась, явных ляпов за ней не числилось. Но при этом какое-то смутное ощущение неудовлетворенности ее работой в Дозоре в воздухе ощущалось. Те, кто был в курсе великого предназначения моей дочери, похоже, были недовольны тем, что великие свершения запаздывают; рядовые сотрудники Дозора, видимо, считали, что Надя проявляет мало энтузиазма, а что думала по этому поводу Света, я так до конца и не понял. После первой ее реакции на весть о том, что она должна стать матерью Мессии, что лучше бы она осталась человеком (и произнесено это было с большой болью), она практически никогда не касалась этой темы. Несколько раз еще в раннем надином детстве Света подчеркнуто говорила о том, что она намерена воспитывать дочь, прежде всего, как человека. Но затем после надиной инициации это стало просто невозможно. Ребенка, инициированного в четыре года, и с такой магической силой, просто было невозможно воспитывать как человека. Это было слишком опасно для самой Нади. Поэтому Надя стала заниматься индивидуально с Игорем, в семь лет пошла в школу при Дозоре, честно отучилась десять лет в обычной и дозорной школах, а потом на некоторое время взбрыкнула, бросила Дозор, поступила на истфак, проучилась там два года и, наконец, снова вернулась в Дозор, чем и объяснялся ее нынешний невысокий статус. Я снова принялся за отчет, подсчитывая на этот раз количество урегулированных и неурегулированных претензий, когда в дверь позвонили. Что в гости пришла Надя, я понял только открыв дверь. Она в последнее время навешивала на себя столь мощную защиту, что почувствовать ее приближение не могли ни я, ни Света. А увидеть, что она иная, наверно могли бы только высшие, да и то, если бы специально пытались пробить иллюзию. В общем-то тут я Надю понимал. В Москве все-таки достаточно много иных, и идти и непрерывно излучать во окружающую среду сигналы, вот, дескать, я высшая иная, действительно как-то неприятно. Надя по этому поводу как-то выразилась достаточно резко: «Не хочу выглядеть мартышкой на ярмарке». Надя переступила порог и сразу же сообщила: — Извини, папа, у меня к тебе неприятный разговор. Вот к этой манере дочери я так и не смог привыкнуть. Она всегда переходила прямо к делу. С одной стороны, это, конечно, облегчало выяснение всяких сложных моментов, а с другой стороны, я все время чувствовал себя застигнутым врасплох. Хотя …когда дочь мирно пьет с родителями чай, а потом говорит «А, кстати, я беременна, и с отцом будущего ребенка знакомить вас не собираюсь» — это наверно, еще хуже. Впрочем, в данном случае о беременности явно речь идти не могла, поскольку уж такие вещи иные могут регулировать даже и без всяких современных противозачаточных средств. Несколько успокоенный этой мыслью, я сказал: — Ну тогда пойдем в кабинет. Кабинетом я обзавелся после того, как Надежда съехала от нас, и освободилась бывшая детская. Впрочем, утепленный балкон все еще выполнял функции кабинета, когда в тишине хотела поработать Светлана, которая в последние годы вернулась к брошенной профессии и теперь писала какие-то отчеты по повышению квалификации. Мы вернулись в комнату. Надя, остановившись у стола и не делая попыток присесть, сказала: — Папа, я понимаю, что все это будет для тебя тяжело и неприятно, мне очень жаль, но я полагаю, лучше, чтобы это сообщила тебе я, а не какие-нибудь анонимные доброхоты. Я люблю. Иного. Вампира. Это твой знакомый, Константин Саушкин. В Физиологическом смысле любовниками мы тоже являемся. Я вздохнул, пошарил за спиной компьютерный стул, потом передумал. Да, такие вещи, пожалуй, лучше обсуждать стоя. Это было похлеще, чем внеплановая беременность и, если честно, я б конечно предпочел ее. Необходимо было отреагировать как-то разумно и так, чтобы не поругаться с дочерью вдрызг. Но единственное, на что я был способен в данный момент — это жалобно вякнуть: — Надя, он вампир! — Я знаю, — Надя сочувственно улыбнулась, — но боюсь, что для меня это совершенно не важно. — Он пьет кровь. — Да, я знаю, у вампиров такой метаболизм. А мы пьем чужие эмоции и едим мясо животных, которых умерщвляют не самым гуманным способом. — Он получал лицензии и охотился на людей. — Да, я знаю. К сожалению. К сожалению — охотился. — Он темный. — Я знаю. Да уж, все мои реплики были просто шедевром с точки зрения осмысленного и разумного диалога. Я, наконец, попытался взять себя в руки. — Надя, ты уверена, что это не провокация со стороны темных? — Уверена, абсолютно точно. — Надя отвечала совершенно спокойно, и видно было, что она это действительно обдумывала и действительно уверена. — Откуда ты знаешь? Вас могут использовать вслепую. В конце концов, ни ты, ни Костя — все ругательства и проклятья, которые мне в этот момент хотелось обрушить на голову высшего вампира я старательно проглотил — не слишком искушены в этих интригах. — Могут, — ответила спокойно Надя, — и даже наверняка в ближайшее время попытаются использовать. Именно поэтому я и хотела, чтобы ты был в курсе. — Но ты уверена, что это изначально не интрига кого-нибудь из темных? — Что изначально нет, я абсолютно уверена, — отвечала дочь так же спокойно. — Я проверила все линии вероятностей. О моем первом визите к Косте никто знать не мог и догадываться тоже не мог. Все произошло слишком спонтанно. С горя я ухватился за это «спонтанно». — Надя, извини меня за бестактность, но может быть… — я запнулся — извини, ты сама предложила такой тон разговора, но ты уверена, что ты его действительно любишь? — Я замялся. Блин, как бы это поделикатней-то сказать. Н: ет, определенно манера дочери называть все вещи своими именами имеет преимущество. И я брякнул: — Ты уверена, что у тебя это не просто юношеский протест? Мы тебе все так надоели с твоей светлой миссией, что ты неосознанно влюбилась просто из чувства противоречия? Надя слава богу не оскорбилась и не стала издавать возмущенные восклицания. — Думаю, что нет, — ответила она спокойно. — Хотя может быть некоторая доля протеста во всем этом и есть. Но я все-таки полагаю, что это все достаточно серьезно, хотя может быть когда-нибудь и изменю свое мнение. Ну и вот что я должен был делать в этой ситуации? Дочь меня выслушала, со всеми моими характеристиками вампиров согласилась, с тем, что нужно быть аккуратной и опасаться провокаций — согласилась. Абсолютно никаких рациональных доводов мне в голову не приходило. Я рискнул воспользоваться нечестным приемом и спросил: — И тебе не противно? ты ведь знаешь истинный облик вампиров в сумраке. Надя не оскорбилась и не стала возмущаться. — Нет, не противно. Про облик знаю. Кстати, он очень зависит от того, как смотреть. В словах дочери прозвучала еле заметная ирония. Что ж, скорее всего она была права. Похоже, в том, как мы видели других иных в сумраке, было действительно очень много субъективного. Завулон мне как-то сказал, что я отнюдь не выглядел рыцарем в сияющих доспехах, и тогда я воспринял это просто как очередную колкость. Сейчас, исходя из своего опыта, я вполне мог предположить, что Гесер, видящий меня в тот же самый момент вполне мог видеть во мне безупречного Ланцелота, а какой-нибудь низший темный мог видеть и не то, что видел Завулон. И скорее всего, для подчиненных выход Завулона из портала тоже выглядел совсем иначе, как для меня. Черт возьми! Что я тут занимаюсь теоретизированием! Мне дочь, светлая волшебница, только что сказала, что любит темного, да к тому же еще не мага, а вампира, да к тому же того, кто ее можно сказать насильно инициировал… Стоп. Вот это действительно довод. Я осторожно сказал: — Надя, а ты помнишь свою инициацию? — Сейчас уже помню, папа. Давай все-таки присядем. Ну да, дочь как всегда грамотно снизила накал страстей. Мы опустились в кресла. — Вы с мамой очень тщательно наложили блок. Думаю, в основном мама. Но сейчас я все помню. Да, возможно, действительно, Костя меня сам не желая того инициировал, я допускаю, что за этим стояла чья-то тонкая интрига. Хотя, возможно, это было предопределение. В любом случае ни я, ни ты не можем отмотать события на двадцать лет назад. Другой я стать все равно не могу, да и не хочу. Папа, мы с Костей уже на десять раз все это обсуждали. Сказанные абсолютно естественным тоном слова «мы с Костей» больно резанули меня, но я попытался сосредоточиться на сути разговора. — Это может быть предопределение, это может быть случайность, это может быть интрига Завулона, Гесера или кого-нибудь еще из высших. — продолжала Надя — Это может быть проявление каких-то неизвестных нам законов природы, я могу тебе перечислить еще с пяток это «может быть». Вот теперь Надя действительно выглядела взволнованной: — Но тогда мне можно вообще не жить. Можно сесть и просто до бесконечности гадать, какой мой поступок является собственно моим, а какой предопределен обстоятельствами. Этак и свихнуться недолго, а мне бы этого не хотелось. Возразить было нечего, тем более весь мой опыт тоже говорил о том, что в делах иных разделить судьбу, интригу и свободу воли практически невозможно. Сколько раз я сам на этом обжигался. Я попытался использовать еще один нечестный прием: — Надя, ты говорила с мамой? — Нет, и боюсь, что не смогу. Папа, ты лучше сам ей об этом сообщи. Боюсь, что у нас с ней выйдет слишком неприятный разговор. Для нее все это физиологически неприемлемо. И вот что мне оставалось делать, только смириться. У меня в голове мелькнула еще одна спасительная мысль: — Надя, в конце концов это просто опасно. Все равно рано или поздно об этом узнают. Ты представляешь, сколько темных и светлых будут возмущенны вашим… вашими… отношениями? — Представляю. Именно поэтому, папа, я прошу тебя дать слово ни при каких обстоятельствах не нападать на Константина. Разумеется, ты можешь и не давать слово, но я хотя бы буду знать, чего мне ожидать. Ну все, шах и мат. Надя загнала меня в угол. Слово мне давать категорически не хотелось, а хотелось сию минуту развоплотить Константина, и было очень жаль, что я остановил его тогда на космодроме. Ну и какой интересно у меня был выход? Сообщить дочери, что я готов приложить все силы, чтобы уничтожить человека, то есть нет, иного, которого она любит? Я мрачно сказал: — Ну что ты хочешь, чтобы я изображал из себя Кочубея? Хорошо, клянусь абсолютным светом. На моей ладони вспыхнул ослепительный белый шарик.