Не гаси свечу

      Не успел я сесть, как двери купе с шумом разъехались, а между ними неожиданно показался рослый, худой, словно щепка, мужчина, среднего, как для человека, возраста с бесконечной усталостью на неестественно бледном лице, где тени на острых скулах и темные круги под глазами добавляли к невыносимой измученности еще и крайне болезненный вид. Его волосы, черные, словно воронье крыло, сальными кольцами ниспадали на тощие плечи, жутко выделяясь на белизне его кожи и создавая образ какого-то чудовища из страшных сказок. От человека веяло чем-то нехорошим, так сильно и ясно, что лишь совсем недалекий этого бы не ощутил, только я не мог понять, чем же именно это «нехорошее» было. Даже крыса, подтвердив правдивость моих опасений, беспокойно засуетилась, юркнув в испуге под мои длинные волосы. Но мог ли я, привыкший доверять своим чувствам доселе, быть уверенным в них и сейчас? Кто знает, что за порядки в удивительном мире чародеев? Может быть, и люди здесь не такие, какими я привык их видеть прежде? Возможно, обладать такой странностью подобно этому незнакомцу являлось в мире волшебников естественным? В конце концов и маги здесь отличались от тех, каких я знавал в Средиземье. — А, это Вы, — хрипло выдохнул незнакомец, — видел Вас на перроне. Прошу прощения, могу я тут сесть? Повсюду одни дети, мозги от них кипят. Но голос его, на удивление спокойный и размеренный, совершенно не вязался с отталкивающим видом. Если бы я слышал только его звучание, то возможно решил бы, что этому мужчине можно доверить самые потаенные секреты души. — Вы не человек, — вырвалось из меня быстрее, чем я успел обдумать собственные крутившиеся в голове мысли и надобность их озвучивания. Отец часто корил меня за мою несдержанность, говорил, что в детстве я обо всем высказывался прямо, и это страшно не нравилось моей матери. Он говорил, что она постоянно из-за меня краснела, а сам отец выбивался из сил, ежедневно стараясь мне втолковать, что есть хорошо, а что — плохо. Какое-то время мне даже думалось, что королева бросила нас именно из-за меня, из-за непутевого сына, и уплыла она за море только потому, что в нём разочаровалась, обрекая на вечную тоску и горячо любимого супруга, и целый лес. Но то были только глупые мысли ребенка. И все еще прежняя несдержанность уже взрослого эльфа. Незнакомец же не ответил. Лишь усмехнувшись чему-то своему, он молча вошел в купе, и, плотно закрыв двери, уселся на место напротив, выдыхая тот час так облегченно, словно три дня бежал без остановок. — Я учитель, — сказал мужчина, устремляя на меня черные безрадостные глаза, в которых я, как ни старался, не узрел ничего, кроме тьмы и глубокой печали. — Разве это ответ? — смягчая тон, настаивал я, раз уж неловкий вопрос имел неосторожность случайным образом прозвучать. — А разве это вежливость? — бросил незнакомец, не скрывая едва различимых ноток раздраженности во все еще спокойном голосе, — где ваши знаменитые эльфийские манеры? Пристыженный я, вмиг осекся, лишний раз убеждаясь в том, что в этом месте собственному чутью более доверять я не мог. Я даже не мог с уверенностью сказать, человеком ли был тот, кого в Средиземье без тени сомнений я бы назвал порождением Тьмы. Как же, Эру, странно было находиться в месте, о котором ты не ведал ничего, но каждый знал всё о тебе. Как же странно было ощущать свою беспомощность и ничтожность, когда еще ночью перед тобою в уважении склоняли головы, а теперь позорно упрекают в отсутствии манер! Всего лишь несколько часов среди волшебников, а тоска по дому уже начала пожирать сердце. — Прошу меня простить за мою грубость, — мрачно пробормотал я. Незнакомец вздохнул, укутываясь по самый нос в свой темно-синий поношенный плащ. — Вам, эльфам, здесь всё простят за одну лишь красивую мордашку, — хмыкнул он. Суетливая крыса, больно царапая острыми коготками кожу, то и дело все время перебегала с одного моего плеча на другое, пока в конце не спрыгнула вниз, не зная, где себе найти место. — Sedho, nar, sedho, — приговаривал я, ласково пропуская сквозь пальцы мягкую шерстку вмиг замершей крысы, которая и представить себе не могла, как спасла ситуацию, позволив мне ненавязчиво перевести свое внимание на нее, делая вид, будто бы слова человека, а, может, и не человека абсолютно меня не смутили. — Losto. — Я и забыл уже, как красиво звучит ваш язык, — задумчиво отметил незнакомец, внимательно следя своими черными глазами за угомонившейся крысой. — Черт возьми, давно же вас здесь не было! — Что Вам известно об эльфах? — не имея больше сил сдерживать свое любопытство, нетерпеливо сказал я. — Вы так много знаете о нас? Но незнакомец лишь ухмыльнулся, удивленно вскинув брови, будто бы я спросил самую большую глупость в мире. — Расскажите мне, — игнорируя оскорбленное чувство достоинства, настойчиво потребовал я. — Не думаю, что уложусь в несколько предложений, — смачно зевнув, сказал мужчина, прикрывая веки, — а на большее я сейчас не способен. Прошу меня простить, ехать нам с Вами целый день, и я бы хотел немного вздремнуть. С этими словами незнакомец, накрывшись длинным плащом до головы, удобно улегся на сидении и отвернулся от меня к стене. В тот же час и крыса успокоилась, не без труда, но все же, наконец, умостившись у моего бедра, свернувшись в клубок.       Позже появилась Гвэлвен. Потоптавшись немного в коридоре, она бесшумно вошла в купе, опускаясь на сиденье рядом со мной, не проронив ни слова. И так мы сидели, в молчании лишь наблюдая, как стремительно проносились за окном скрытые пеленой упорно не прекращающегося дождя тени пейзажей: равнин, полей, рек и озер. Гвэлвен рассказывала, что здешние красоты так же чудесны, как и в Срединных землях, и что мне они обязательно придутся по душе. Но я, хоть и понимая, что провел среди волшебников одно утро, одно несчастное, ничтожное утро — меньше мига в жизни эльфа, уже знал, что этот мир никогда не станет мне родным. Все здесь обжигало колючим холодом, отовсюду будто сотни глаз смотрели на меня волком, и все кричало не своим криком, что я чужак, которому нет здесь места. — Роза не прекращает говорить о тебе, — мягко сказала Гвэлвен, и я, нахмурившись, повернул голову к ней, встречаясь с голубыми, казавшимися почти прозрачными на пасмурном свету серого дождливого дня глазами, с таким вниманием изучающими меня, словно вокруг не нашлось больше ничего и никого интереснее. — Ты ей нравишься. — Как и ты Джеймсу, — в свою защиту отрезал я. — Да, знаю, — внезапно сказала Гвэлвен. Я ведь ожидал от нее что-то вроде «нет, неправда, что ты такое говоришь, быть такого не может», как на подобные замечания высказываются обычно все дамы, тут же заливаясь краской. И этот ответ меня отчего-то неприятно задел. Может, потому что я не был к нему готов. — И что, он тебе тоже? — мрачно поинтересовался я. Гвэлвен загадочно расплылась в улыбке. — Мы с ним еще недостаточно знакомы, чтобы я могла ответить тебе. Я решил, это был ответ «да». — Отказывать всем в Лихолесье, чтобы спутаться с нелепым человеческим ребенком? Ты с ума сошла? Я заметил, как лицо Гвэлвен изменилось. — Это будет мой выбор, и тебя он касаться не должен, — серьезно произнесла она. Голос ее оставался спокойным и тихим, почти как шепот. Я не припоминал, чтобы между нами когда-либо возникали сильные раздоры, но когда мы спорили — она не позволяла себе повышать на меня голос и уж тем более переходить на крик. — Не должен? — вспылил я, — ты жила в моей семье, пользовалась всеми ее благами, я учил тебя, потакал всем твоим прихотям, я лес из-за тебя оставил, а теперь, вернувшись домой, ты думаешь, что можно просто обо всем забыть? Гвэлвен смотрела на меня так, будто бы впервые видела. — Значит, раз твоя жизнь меня отныне не касается — делай, что хочешь, но не смей ко мне больше приползать с нытьем и жалобами! Пусть теперь все вопросы решает твой человеческий воздыхатель. Я обидел ее. И я прекрасно это знал. Боль отразилась на ее бледном лице, а глаза больше не смотрели на меня с былой преданностью, только с презрением и яростью. Меня утешила та мысль, что я сумел причинить ей такую же боль, как и она причинила мне. Какую нужно иметь наглость, чтобы заявить о подобном мне в лицо? На какой ответ расчитывала Гвэлвен? Что я так просто смирюсь с ее вздорным выбором, и мы вместе радостно посмеемся?! Гвэлвен ничего не сказала. Она просто ушла прочь, громко захлопнув дверь. Незнакомец испуганно подскочил на месте, сонно оглядываясь на меня. — Любовные разногласия? — хрипло хохотнул он. — Вас еще тут не хватало, — ядовито выплюнул я, вскакивая с места. Сердце взбудоражено колотилось в груди. — И то верно, — спокойно согласился незнакомец, отворачиваясь обратно к стенке, намереваясь продолжить крепкий сон. Я выбежал в коридор. Дрожащие кулаки так и просились пуститься в пляс, а засапожный нож умолял позволить ему воткнуться в чей-то глаз. Во время Войны Кольца я привык выплескивать злость на орков, но теперь даже дерева вокруг не нашлось.       За всю дорогу Гвэлвен со мной более не разговаривала. И даже после того, как мы сошли с поезда. Подостыв к тому времени слегка, а с первым вдохом полной грудью свежего ночного воздуха, которого за весь, показавшийся вечностью день, мне так не доставало, я уже и вовсе успокоился с концами. Я долго выглядывал знакомую фигуру на перроне, пока юные волшебницы, все как одна, словно сговорившись, буравили меня отнюдь не равнодушными взглядами. Я чувствовал себя невероятно глупо, но продолжал уперто стоять около замершего поезда, выжидая Гвэлвен, пока совершенно случайно острый эльфийский взор не заметил уже давно отдалившийся запряженный мерзким крылатым созданием дилижанс и до боли знакомую золотую, но во мраке ночи казавшуюся темной, макушку в нём. А нелепый мальчишка волшебников, ерзая на сидении напротив, всё рассказывал ей что-то без умолку, пока я как дурень, облаченный в такие же идиотские одежды, ждал ее, словно верный пес. Гвэлвен уехала вместе с Поттерами и Уизли, бросив и унизив меня, будто бы какое-то ничтожество не достойное ее светлого внимания. И ярость вновь меня поглотила. Несмотря на нашу ссору, какой бы та ни была, я бы никогда не позволил себе оставить ее в чужом для нее мире, где даже камни казались не похожими на камни, где воздух душил, и где звёзды больше не светили. Это стало последней каплей, я решил, что по прибытию в замок во что бы то ни стало нужно найти способ вернуться в Лихолесье. Но я понятия не имел, как это сделать. Я даже не был уверен в том, стоило ли мне вообще ехать в замок. Моей задачей было провести туда Гвэлвен, а теперь, когда она дома и более во мне не нуждалась, я внезапно ощутил себя потерянным. Странное чувство — беспомощно раззираться по сторонам, не зная, куда воткнуться, в какую сторону броситься, если отовсюду веяло зимой и холодом. — Прыгайте в карету, эльф, — хохотнул кто-то сзади. Я обернулся. Сливаясь своей чернотой с беспросветной ночью, в карете, запряженной жуткой тварью, скалился мой недавний сосед из поезда. Лицо его отчего-то казалось еще бледнее, чем днём. То ли от лунного света, то ли от недосыпа, который явно приходился человеку лучшим другом. Бросив последний печальный взгляд на почти исчезнувшую карету Гвэлвен, я поехал с незнакомцем. Дождь к тому времени прекратился. Незнакомец молчал всю дорогу, разглядывая меня своим до невозможности усталым взглядом, как диковинную вещицу, а я, узрев вблизи замка лес, нечаянно чуть бы не решил спрыгнуть с кареты, чтобы убежать к деревьем, затерявшись в них ровно до того момента, пока бы не нашел способ вернуться домой. Но именно этот момент меня и остановил. Не зная здесь никого, кто бы мне помог? На многое ли я был способен, не владея колдовством, как каждый здесь ребенок? Но мог ли я войти в замок? Разрешено ли мне — не ученику и не преподавателю? А если бы и пустили, чем бы я занимался? Осознав внезапно всю безысходность от ловушки, в которую сам же я и попал, бросило в холод. Тщетно старался отец, пытаясь втемяшить разум в бестолковую по природе голову сына. — Она еще молода, — внезапно встрял в мои мысли человек напротив, рассекая их так же резко, как молния рассекает тьму ночных небес. — Что вы будете преподавать? — почувствовав облегчение, вздохнул я, переводя тему разговора на незнакомца в нежелании обсуждать нашу с Гвэлвен ссору. И тот, чуть усмехнувшись, это понял, невозмутимо отвечая: — Трансфигурацию. — Думал, ее преподает профессор Дам… Дам… — имя, давно названное Гвэлвен, так позорно вылетело из головы. — Дамблдор. Альбус Дамблдор, да, — ни разу не посмеявшись, понимающе кивнул человек, — да, это был предмет профессора Дамблдора до того, как он стал директором. Затем его сменила профессор Макгонагалл. Она ушла в отставку, так что я заменяю ее на этом посте. Не знаю, правда, как надолго получится задержаться, но, надеюсь, надолго. Человек негромко хохотнул, кутаясь в свой поношенный темно-синий плащ. — А вы, похоже, давненько здесь были, раз еще Дамблдора на трансфигурации застали, — чуть прищурив тёмные глаза, отметил человек. — Я никогда здесь не был, — возразил я, пожав плечами, — это Гвэлвен. Она мне всё рассказала. Лишь благодаря ей я до сих пор тут не умер. И могу изъясняться с вами. — Намекаете на свой английский? — хмыкнул незнакомец, — право, он у вас чудесный. От моих трех несчастных слов на синдарине ваши милые острые уши свернулись бы в трубочку. — Я бы с удовольствием послушал. — Они неприличные, — рассмеялся человек, — я пока еще не могу себе позволить так упасть в грязь лицом. Да и перед кем! Перед эльфом! — Уверен, я бы это как-нибудь пережил, — усмехнулся я. — Не сомневаюсь, — кивнул человек, протягивая руку, — Бладфир Мурис. К вашим услугам. — Профессор Мурис, — пожал я руку в ответ, замечая, как скривился человек, — я Леголас. — Сильное рукопожатие, уважаю, — довольно произнёс Бладфир, мотнув копной своих черных сальных прядей, откидывая их с лица. — Что же, добро пожаловать в Хогвартс.       О замке Гвэлвен всегда отзывалась с небывалой теплотой, мечтательно, с особым трепетом рассказывая о его захватывающей дух величественности, витиеватых, самих себе на уме лестницах, запутанных коридорах, таинственных комнатах и о старых временах, чьей памятью пропитаны стены. Гвэлвен в Лихолесье ничего так сильно не восхищало, как волшебный замок. Она правда его любила. Я же ее любви разделить так и не сумел. Мне Хогвартс показался несколько зловещим, эдаким мрачным пристанищем для недобрых призраков. Даже огни, пляшущие в окнах огромных залов, не растопили тревогу в моей душе, напомнив лживую улыбку притворно радушного хозяина, что, пригласив гостя в дом, уже готовится проникнуть ночью в его покои и перерезать ему глотку. Нет, замок мне не понравился. И даже, когда я убедил себя не думать о том, что я здесь чужак. Он мне всё равно не нравился. Толпа учеников разделилась на несколько груп. Одни, из более старших, уверенным шагом направились по лестницам вглубь замка, другая кучка с теми, что казались самыми маленькими, остановилась около весьма эмоционально размахивающей руками низенькой женщины в причудливой голубой конусной шляпе с огромными вычурными птицами. Бладфир сказал, что это была Ансилла, заместитель директора, и что в ее обязанности входит встречать в замке первокурсников. Я остановился на мгновение, но не чтобы послушать громкую речь Ансиллы, а потому что заметил длинные золотые волосы, мелькнувшие на ступенях. Около Гвэлвен довольно шагал Джеймс, а рот его, открывшись еще в карете, так по прибытию в школу не закрывался. Гвэлвен ему лучезарно улыбалась, как не улыбалась мне, и это настолько поражало, что я не заметил, как Роза, поднимавшаяся следом за Гвэлвен, весело помахала мне рукой, но не дождавшись ответа, грустно поджала губы, опустив глаза вниз. Мне всё думалось, какая же Гвэлвен неблагодарная, двуличная, корыстная, получила прибежище в моем доме, а как возможность выпала — ушла, и «спасибо» не сказав, а теперь и вовсе делала вид, будто бы меня не существовало. Вот она, ее человеческая суть. Взять, что нужно и исчезнуть бесследно. Разъяренный я смотрел на Гвэлвен, умоляя про себя лишь об одном: чтобы она обернулась. Я ведь должен был ей еще отдать крысу, удобно пригревшуюся на моем плече. Но Гвэлвен, весело щебеча со счастливым Джеймсом, так и не обернулась. И тогда я, поникнув, направился вслед за профессором Мурисом, свернув вместе с ним куда-то за угол, на безлюдную темную лестницу, чтобы по его словам встретиться перед началом банкета с директором Альтусом Дигнусом, которого Бладфир всю дорогу расписывал мне, как достойного и справедливого человека. — Сама Макгонагалл назначила его директором, — говорил Мурис, — это его первый год на посту директора после отставки Минервы. Каждый говорящий на стене портрет радостно и не очень приветствовал нас в замке, и почти каждый, едва признав во мне эльфа, громко вскрикивал в своем восторге. Некоторые волшебники даже почему-то убегали прочь, оставляя пустое тёмное полотно и золотые рамки. Это не стало для меня неожиданностью. Гвэлвен рассказывала, что люди на картинах в ее мире всегда живые. Они двигаются и с ними можно поговорить, как с настоящими, а когда я рассказал об этом отцу — тот печально улыбнулся, отметив, что хотел бы такой портрет моей матери. Вскоре Бладфир замедлил шаг, и на середине лестницы нас встретил высокий, облаченный в дорогой чёрный костюм, молодой мужчина. С кожей гладкой и чистой, будто фарфор, со здоровым блеском вьющихся волос цвета пепла, красив и статен, как бог, — ничто, абсолютно ничто не намекало на его очевидно немалое количество прожитых годов, кроме выдающих возрастную мудрость его невероятных, глубоких фиалковых глаз. Горделив и холоден, держась перед нами достойно, словно король, он даже усмехнулся по-королевски сдержанно. — Это директор Альтус Дигнус, — улыбаясь, сказал профессор Мурис, положив на мое плечо ледяную ладонь. — А это Леголас. Он опекун одной из учениц. — Как занимательно, — бархатистым, чуть с хрипотцой голосом загадочно произнес директор, вцепившись в меня колким взглядом. Мороз пробежал по моей спине, и я почувствовал себя крайне неуютно — будто бы директор без стыда и совести прочёл все мои тайны, а я никак не мог ему в этом помешать. Но, к счастью, вскоре внимание профессора Дигнуса переметнулось на, похоже, ничего не ощутившего Бладфира.— Надеюсь, дорога была спокойной? — без особого интереса спросил Альтус. — Как и всегда, директор. — Чувствуете себя хорошо, профессор Мурис? Я нахмурился странному вопросу. — Как и всегда, директор, — чуть замявшись, повторил Бладфир. — Замечательно, — кивнул директор, отходя в сторону, — профессор Мурис, я счастлив вас приветствовать в замке и надеюсь, вы окажете нам честь, присоединившись сегодня к нам на ужине. — Директор бросил на меня неоднозначный взгляд: — дорогой Леголас, как столь благородному гостю, безусловно вам в замке рады всегда, но, к сожалению, правила школы вынуждают меня сообщить, что Хогвартс надолго вас принять не сможет. Оставайтесь на ночь, присоединяйтесь на банкете к вашей подопечной. После ужина вас проведут в покои, но к завтрашнему вечеру вы должны будете покинуть замок. Мне очень жаль. Я печально усмехнулся. Конечно, мы вам рады, но уходите поскорее. Моего отца считали напыщенным, лицемерным гордецом. Как прискорбно, они просто не были знакомы с директором Дигнусом. С другой стороны, я ведь и не надеялся на тёплый прием. Профессор Дигнус был прав: у меня не было причин оставаться в замке. Я бы мог попросить директора помочь мне вернуться, но после того, как меня грубо вышвырнули, моя гордость выразила свое твердое «нет». Я бы предпочел умереть, чем просить Дигнуса о подобном. — Кстати о птичках, — вкрадчиво, словно кошка, Мурис встрял в разговор, поднявшись на пару ступеней выше, приближаясь к Альтусу. — С вашего позволения, директор, могу ли я спросить, неужто для эльфа не найдется в Хогвартсе местечка среди учителей? Он бы стал отличным примером высокой культуры и манер. Молодежь сейчас, — Мурис недовольно качнул головой, цокнув языком, — не в лучшей форме, вы ведь сами понимаете. Он бы их перевоспитал. Директор, одарив Муриса холодным взглядом, ни разу не повелся на его уловки. Да и я сам стоял будто опозорен и пристыжен, когда Бладфир так за меня просил, не будучи ни дня толком со мной знаком. Я всё ума приложить не мог — зачем ему это? — Боюсь, что нет, профессор, — директор оставался непоколебим. — Все посты заняты. Но вы можете заняться вопросом культуры на своих занятиях. Прошу пройдемте, нас уже ждут. Дигнус развернулся, стремительно уходя прочь то ли во избежание продолжения разговора, то ли от того, что и правда не хотел опаздывать на ужин. У меня же идти туда не было ни малейшего желания. — Если вас это не оскорбит, директор, я бы хотел пропустить ужин, — отозвался я, представив, как неловко будет заявиться на праздничную трапезу, как ни в чем не бывало усевшись рядом с Гвэлвен. Нет, уж лучше голодать, чем так унижаться. Профессор Дигнус слабо кивнул мне в ответ, изящно очертив кончиком пальца невидимый круг в воздухе, чьи линии тут же вспыхнули ярким синим огнём. — Идите за светом, — холодно произнёс директор Дигнус, надменно глядя на меня с верхних ступеней из-под полуприкрытых ресниц. — Он проводит вас в покои. Альтус направился дальше, а Мурис, обернувшись ко мне, обреченно развел руки, словно извиняясь за неудавшуюся попытку выбить мне в Хогвартсе место. Он последовал за директором на банкет, а я направился в обратном направлении за синим мерцающим шаром в надежде проснуться следующим утром дома, в Лихолесье, и узнать, что всё произошедшее оказалось лишь страшным сном.