Офицер

Снег растаял, оставив землю во всей её неприглядной, грязной наготе. Ночью мороз прихватывал раскисшие дороги, оставлял тонкий узор на стёклах и пушистым инеем серебрился на тёмных камнях. Но с первыми лучами солнца, неспособными пробиться сквозь низкие тяжёлые тучи, налетал с моря влажный пронизывающий ветер и приносил с собой даже не дождь, а холодную морось, ледяными каплями оседающую на ветвях деревьев, на оттаявшей земле, на лице и одежде каждого, кто рискнул выйти за дверь. Замок казался насквозь промокшим и промерзшим, и лишь у самого огня, у распахнутой пасти огромного камина можно было найти спасение от этого мерзкого, слякотного, мрачного безвременья. — Добро пожаловать в Нортумбрию, мой драгоценный друг, — усмехался граф Форстер, играя бокалом с подогретым вином. — Здесь так: сегодня дождь, завтра снег, а в основном не дождь и не снег, а что-то среднее, чему нет названия. Впрочем, местные крестьяне называют это «слэш». Слово — точно удар кнута — слэш-ш-ш… В неверном свете огня черты графа казались особенно тонкими, переменчивыми, нервными. Его лицо, изрезанное глубокими тенями, расцвеченное яркими бликами, казалось Альберту нечеловечески прекрасным. Он почти не слышал слов Эдварда, он вдыхал звуки его голоса, впитывал их кожей и, подхваченный мощным течением, уплывал, сдавался, покорялся. Граф был так близок — стоит только руку протянуть — и так невозможно недоступен. Альберт не понимал своего возлюбленного и всеми силами растерянной души, каждым вдохом обезумевшего тела — желал. Незавершенность их непрочной близости измучила его. Казалось ему, что на долгий и болезненный миг повис он над пропастью, но отчего-то не падает, хотя и назад уже не шагнуть. Он никогда не посмел бы навязываться графу, а глупые игры соблазнения считал ниже своего достоинства, да и возможно ли соблазнить того, кто всё уже испытал и, возможно, всем пресытился? Альберт с болезненным удовольствием припоминал рассказы о любовных похождениях графа Форстера, о блестящих любовниках и любовницах и в их череде видел себя не более чем лекарством от скуки, очередной безделушкой в умелых и холодных руках. А граф дразнил его случайными ласковыми прикосновениями, лёгкими касаниями губ, которые и поцелуями трудно было бы посчитать, а потом забывал о намеках на особую близость, отвлекался, сам с собой играл в шахматы, лениво и довольно бездарно наигрывал на рояле популярные пьески, занимался поисками каких-то книг в огромной библиотеке или давно утраченной бутылки вина в необъятном погребе. Иногда он говорил с Альбертом, как говорят с другом, с собутыльником, с милым, но глуповатым ребёнком. И, кажется, это был один из таких разговоров о погоде, скажите на милость… А не лучше ли взять эту покрытую благородной пылью бутылку, подняться в спальню графа, по-хозяйски зажать в кулаке эти длинные тёмные пряди, бросить к стене это тонкое и сильное тело, прижать грудью, бёдрами, коленями, впиться поцелуем в тонкие губы… Почувствовать тепло гладкой кожи, поймать быстрое дыхание, выпить тихий глубокий стон… Альберт отвлёкся мечтами глупыми, и грешными, и грустно-несбыточными и оттого услыхал лишь окончание мистической истории: –…А поутру юная дева, с кожей белой, как снег, и устами голубого льда, растаяла в его объятиях, оставив лишь влажные простыни и запах несбывшейся зимы… — А поутру домочадцы нашли его в мокрой постели и отчего-то никогда не смогли поверить в эту правдивую историю о ледяной деве… — уныло пробормотал Альберт и с удивлением понял, что сказал это вслух. Эдвард ахнул, наклонился к Альберту так резко, что вино выплеснулось из бокала, алая струйка зазмеилась по белому запястью. Глаза графа сияли сдержанным смехом так близко, так пленительно. — Мой милый капитан, да вы ведь у нас реалист, не так ли? Вы придерживаетесь мнения, что правдой является лишь то, чему можно найти логическое объяснение. Вынужден признать: это убеждение не лишено некоторого наивного шарма. Оно позволит вам объяснить половину жизненных явлений, меньшую и простейшую их половину. Но зато объяснить ясно и без малейших сомнений. Скажу вам честно: так хочется разрушить эту стройную систему мироздания. Как хочется одним небрежным движением смести со стола искусно сложенный карточный домик, просто чтобы увидеть торжество первозданного хаоса. Просто чтобы ещё раз показать: всё так непрочно, и мы — всего лишь рябь на воде, и наши твёрдые мнения не более, чем сон бабочки-однодневки, сложившей крылья на лепестке падающего с ветки цветка. Резким движением граф опрокинул бокал, прикончив остаток багряного вина. Альберт с жадностью проследил, как рубиновая капля окольцевала запястье. — А хотите, мой капитан, я покажу вам самое бесценное сокровище пропавших королей Берники? Конечно, как же иначе. Альберт послушно поплёлся за потомком королей, но его угрюмые мысли витали вдалеке от бесценных сокровищ. Он думал: «Главная ценность Баббенсбурга надёжно спрятана за шнуровкой графских штанов, и хранят её так, будто сделана она из хрусталя… А может быть, просто не нашлось этому сокровищу достойного применения и не моя ли в этом вина?..» Они прошли анфиладой пустых и холодных комнат. Свет масляной лампы в руке графа выхватывал из темноты зачехлённую мебель, тусклую позолоту портретных рам, блики окон. За почерневшей от времени дверью оказалась короткая лестница с истёртыми ступенями. За ней — длинный каменный коридор, гулкий и промозглый, со стенами крупной норманнской кладки. Альберт вдруг подумал, что выпил этим вечером слишком мало. Слишком ясно он ощущал, как давят на плечи толстые стены, как не принимает, отвергает его эта северная земля, и замок древних королей, и тот, кто идёт впереди, в чьих руках золотится неверный огонь. Единственный, о ком болело его сердце. Длинный коридор закончился ещё одной дверью, которую граф открыл не без труда. Крохотная комната без окон дохнула в лицо грубой и чуждой стариной. Эдвард повесил лампу на крюк, вмурованный в стену, и указал на что-то, едва различимое в полумраке: — Вот, Альберт, взгляните. Эту святыню уже сотни лет не видел никто, кроме наследников рода Форстеров. Это флаг фейри. Альберт разглядел короткое древко, а на нем небольшое, около пяти ладоней в ширину, полотно, золотистое, с тонким, едва заметным коричневым узором. Флаг казался изношенной тряпицей, ветхой и вполне бесполезной. — О, мой милый друг, — задумчиво проговорил граф, — вас и в самом деле нелегко впечатлить. Впрочем, позвольте рассказать вам историю этого артефакта. Видите ли, мой далёкий предок, один из Гододдинов, охотился в вересковых пустошах к северу от Дин Гуари. Случилось так, что свита отстала, потерялась среди холмов. А может быть, наша обычная северная непогода разбросала охотников по пустоши… Такое бывает, вы и сами это знаете теперь. Заблудился и Гододдин, потерял тропу в наступающих сумерках. В поисках места для ночлега он набрел на неглубокую пещеру, небольшой провал в каменной гряде, но вдруг увидел, что облюбованное им место занято. Кто-то, укутанный в плащ цвета сумерек, свернулся в клубок под каменным навесом. Неподвижность этой фигуры насторожила Гододдина, он заподозрил неладное. И правда, юноша необычайной красоты, который лишь казался спящим, погибал от ран. Мой предок перевязал его раны, остановил кровотечение, развёл огонь, согрел и напоил целебным отваром. На следующий день ему повезло встретить кого-то из свиты, и вместе они доставили раненого в Дин Гуари. Юноша оказался принцем фейри. За своё спасение он расплатился по-королевски: дал моему предку вот этот флаг. Поднявший его не узнает поражения в битве. Под этим флагом Гододдины завоевали Бернику. Этот флаг не был единственным подарком принца. Он также преподнес своему спасителю золотой медальон, обладавший странной магией — останавливать мгновения. Навсегда сохранять память о людях и событиях, даже не память, а возможность снова и снова переживать эти события, испытывая ощущения, над которыми время не властно… Вот этот медальон… На ладонь Альберта легла прямоугольная золотая пластина, изрядно потертая и тусклая, с неровными краями и грубоватым узором, изображающим странного зверя с затейливо переплетенными конечностями. Граф между тем продолжал: — Был и третий дар, а может быть, и не дар, а родовое проклятие, передаваемое от отца сыну, это зависит от точки зрения. Гододдин, живший за тринадцать веков до моего рождения, провёл несколько ночей с волшебным принцем. После чего женские прелести утратили для него своё очарование. Его новый взгляд мог оценить лишь мужскую красоту. Залечивший раны принц фейри вернулся в своё королевство, а рана околдованного им князя человеческого терзала Гододдина до конца дней. От восхода до заката метался он по вересковым пустошам, по каменным равнинам и безлюдным холмам своей страны в поисках пропавшего возлюбленного, диким зверем выл на восходящую луну, в безумии своём проклинал старых и новых богов, жёг костры на древних капищах, приказал своим рабам раскопать каждый курган в пяти днях езды от Дин Гуари. А от заката до восхода мучился странными видениями, в которых на руинах забытых дворцов танцевали призрачные фигуры, мерцали на болотах обманчивые огни, заманивая путников в трясину, а на прибрежных камнях пели чарующие песни водяные девы с зелёными волосами и очами лунного света… Не гнушался Гододдин и колдовством, уже тогда запретным. В ночь тёмной луны вскрывал вены на перекрёстке трёх дорог, умывался утренней росой и жёг вороньи перья в ведьминых кругах… Всё напрасно. Волшебный юноша покинул своего человеческого любовника навсегда. О да, Гододдин взял себе жён и родил сыновей, но вместе с кровью своей передал им мучительную жажду невозможного. Боль невосполнимой потери. Мечту о прекрасном принце из закатной страны, которого никогда не назвать своим. Которого не найти, а если и найдёшь — не удержать. А также единственную доступную смертным магию — остановить мгновение… Альберт не заметил, как граф подошел к нему вплотную, встал совсем рядом, лицо в лицо, глаза в глаза. Дыхание его — медленная гибель, желаннее которой лишь гибель немедленная. Голос его — шёпот холодных волн, наползающих на тёмный песок: — Тринадцать веков спустя я стою перед тобой, Альберт из рода Арденов, и не желаю ничего и никого, кроме тебя. Но мне нужен ты весь: тело твоё и душа, жизнь твоя и смерть, твои мечты и страхи, огонь твой и лёд, твой каждый вдох и каждое слово твоё… Вместо ответа Альберт жадно прижался к губам графа, в один поцелуй вкладывая всё своё нетерпение, и вскипающую лихорадкой страсть, и головокружительное облегчение: он призван, он желанен, наконец-то!.. Замигал огонёк масляной лампы, заметались нервные тени. Граф прервал поцелуй. Его глаза сверкали. — Нам нужно вернуться, моя радость. Мне не хочется оказаться в подземелье в темноте. Голова Альберта кружилась, словно после бокала бренди, он будто парил над землёй, не касаясь ногами каменной кладки. Всё казалось ему необычным и волшебным. Фигура графа стала как будто выше и тоньше, отбрасываемая ею тень ластилась сумрачной кошкой, тёрлась о его ноги, и откуда-то издалека, из невозможной глубины веков летел, летел едва слышный колокольный звон, печальный, прекрасный. Волшебный. Странно преобразилась и спальня графа. Стены источали мягкий перламутровый свет, в запах близкого моря вплетался аромат незнакомых цветов, волнующий и зовущий. Альберт всё уже решил для себя, решил не думая, не терзаясь сомнениями, предав забвению прошлые планы и амбиции, будто нелепые химеры. Древние и могущественные силы связали его с Эдвардом, жадные, как корни тёмной земли, верные, как голос крови. Нетерпение пьянило его разум и заставляло тело содрогаться в жестокой лихорадке: да, сейчас, сейчас, немедленно! Он сбросил с себя одежду и упал на шелковые покрывала кровати, ни на мгновение не отпуская от себя возлюбленного, вцепившись в его волосы, плечи, руки. Он будет принадлежать графу или умрет, и скорее бы решилась его судьба!.. Но граф не спешил. Касаниями, то лёгкими, как дуновение ветра, то обжигающими, как удар хлыста, он умело разжёг его желание, удерживая на самой грани, не давая сорваться в вопящее слепое безумие, не давая разрядки. Казалось Альберту, что разум его отделился от тела, а тело стало переполненным сосудом, поющей на ветру струной, океанской волной, в бушующей агонии летящей к скалистому берегу. Ещё немного — и гибель, ещё чуть-чуть — и прозрение, или же смерть, или непереносимый восторг. И поскорее бы, господи! Когда скользкие от масла пальцы коснулись его сокровенного, грязного и постыдного, Альберт лишь шире развёл дрожащие колени, подался навстречу страшному прикосновению и захрипел, замычал в изматывающей душу муке. Властный и жесткий поцелуй оборвал стон, подчинил, покорил. Сильные и бережные руки перевернули его на живот, и он стал мягким воском, послушным велению мастера. Быстрая боль — огнём по венам — перегорела и опьянила, одурманила, зазвенела в каждой капле обожженной крови струной пронзительной и безумной. Когда могучая океанская волна в ярости ударилась в утёс и разбилась на мириады сияющих брызг, Альберт закричал. В ладони его оказалась небольшая гладкая фигурка, он инстинктивно сжал кулак. Чуть задыхающийся голос прошептал, тёплым дыханием лаская его висок: — За туманною чертою Ты меня не урони… И его непослушные губы сами собой проговорили: — Пусть останутся с тобою Наши ночи, наши дни. Неяркое солнце вставало над морем, окрашивая небо в цвета голубиного крыла, а море стало отражением неба. Граф не мог оторвать глаз от рассвета в тонах несбывшейся мечты. Казалось, буря пролетела над землёй. Невидимая, не ощутимая органами чувств, она оставила мир обнажённым, оглушённым и обессиленным. Граф чувствовал себя так же: начисто лишённым сил и эмоций, едва способным дышать. Он не слышал, как суетились за спиной слуги, как кто-то читал молитву, а кто-то ещё тихо всхлипывал. По самому краю сознания прошли слова кого-то знакомого, кажется, семейного врача доктора Саммерфилда: — Не корите себя, милорд, да и мои врачебные качества, надеюсь, не подвергаются сомнениям. Увы, такова природа зимней лихорадки. Иногда наступает облегчение, которое можно принять за полное выздоровление, но затем болезнь возвращается, и тогда любые меры оказываются тщетными. Спасти молодого капитана Ардена не могло даже чудо. Смею уверить вашу милость: мы сделали всё возможное. Резная фигурка белого офицера впилась в ладонь. Боль на мгновение отрезвила. Граф сумел проговорить: — Господин Морпет, распорядитесь отправить тело капитана в Лондон. Приготовьте письма его семье, командующему офицеру и мисс Флоренс Хартфорд. А потом волна накрыла его. Исчезло окно с видом на море, погас свет, уступая полночной тьме. Снова изгибалось в его руках тонкое белое тело, дрожали на губах глубокие стоны, сильные руки сжимали плечи. И его собственное тело, подчиняя, обладая, сдавалось, плавилось в небесном огне… Склонившись над внезапно побледневшим графом доктор Саммерфилд различил тихие слова, сорвавшиеся с губ лорда Форстера: — Наши ночи, наши дни…