время идёт, я боюсь потеряться

Этот день, наверное, стал чем-то особенным для Вани, ведь пришлось пройти столько времени, живя в маленькой квартире, смотря по телевизору успехи Эллисон, слушая по новостях о разбойнях Диего, иногда видя накуренного Клауса в подворотнях (она всегда проходила мимо, будто он чужой человек) и изредка гугля, как же живется космонавту Лютеру на луне. Они собрались для похорон отца, хоть и Ваня думала о том, чтобы оставить эту горечь обиды и забыть то-ли навсегда о том, что они семья, то-ли о том, что она была всегда лишней здесь. Даже войдя в дом, с такой неуверенной походкой, сжимаясь от каждого звука, мол, именно тут, именно сейчас её и убьют, Диего позволял себе издеваться над ней. Хотя, она не считала это за детские издёвки, это уже самая настоящая ненависть. Но почему? Этого она так и не понимала. Номер семь всегда желала своим родным только добра, но, кажись, это замечал только Пого, иногда видя её плачущей в саду или в своей же комнате. К ней никто и никогда не заходил просто так, чтобы поговорить ни о чем, как это приемлемо в любом возрасте. Либо нужно поиграть на скрипке, либо есть и всё в таких мелочах. Она не чувствовала тепла как и в детстве, так и сейчас, от чего содрогается, когда рука Эллисон опустилась на её плечо. — Здравствуй, Ваня. — Говорит та, улыбается и с нежностью и некой робкостью обнимает нашу маленькую и загнанную девушку. Ваня ненароком осознает, что по доброму завидует способности сестры. Подумать только, ты можешь заполучить всё, что тебе хочется одними словами. Может, первым делом, имея такую возможность, Ваня бы подошла к каждому члену семьи и прошептала, чтоб те стали хоть чуточку добрее к ней. Скорее, наша девочка слишком закрутилась на мыслях о несправедливости к её персоне, не чувствуя облегчение своей сестры, вновь увидя номер семь в целости и сохранности. Эллисон была способна на любовь, она не теряла возможности проникнуться ею, впасть в пучину липкого «я тебя люблю» и «я люблю тебя», а иногда и не замечая простого, в ответ брошенного «я тоже», а ведь это всё несёт в себе настолько разный смысл, стоит лишь представить. Например, в первом, будто нам, при измене, доказывают о своей любви, а то, что там было в кровати с другой/другим — чушь собачья и тут уже твой выбор верить или нет. А в другом сразу в голове возникает сцена, где вы только вдвоём, так романтично и банально одновременно, ведь твоей любви скоро уезжать, а вы, какого-то чёрта, тянули с признанием долгие месяцы и только сейчас решаетесь на этот маленький героический поступок и варианта только два: либо завтра вы лежите в кровати и содрогаетесь от слёз, смотря на часы, показывающие, что да, улетел и не вернётся и ты ему к чертям грешным не сдался, либо будете до утра танцевать, а потом, где-то только под 5 часов вернувшись домой, уляжетесь в кровать, засыпая в тёплых объятьях, забыв о каком-то там рейсе и о каком-то там времени. Ну, а «я тоже» бросается так налегке, ты будто даже не говоришь человеку, что любишь его, а просто отвечаешь на его чувства позитивно, в этом можно сгореть так быстро, оставшись потухать навечно, если время несёт в себе хоть какой-то смысл. А Пятый бы уже ответил на этот вопрос. Пятому всё ни почём, время стало его стихией с самого рождения. «Предначертано судьбой» — он ненавидел эту фразу, застрявши в том апокалипсисе в голове постоянно прокручивались эти два слова, которые вызывали агонию внутри, ведь, срань господня, он не сможет просто убежать от этих проблем. Он вернётся и пойдет спасать этот грёбаный мир, то-ли ради миллиардов невинных живых и что-то делающих тел, то-ли ради своей семьи. Доказать своему отцу (хоть он уже и мёртв, это роли не особо играло), что всё у него получится не было его главным желанием, хоть и стоит признаться, это желание посетило его мозг первым. Он хотел вновь встретиться со своими немного эгоистичными родственничками, так как здесь было чертовски одиноко. И он вернулся. Вернулся, правда, не без помощи этой чертовой комиссии времени и не особо важно, сколько всего ещё придется пройти с этими чертами, лишь бы они поняли, что академия амбрелла, а в особенности Пятый им не по зубам. Но это в будущем. Сейчас главнее то, что Ваня стоит перед ним. К ней он чувствовал особенное тепло, ведь он тоже замечал эту тяжесть, которую ей приходилось нести на себе и кажись, она была сильнее всех их вместе взятых. Он правда восхищался ею и был благодарен, что она здесь, не убежала, не проигнорировала известие о смерти отца. Проведя семейное собрание каждый разошелся по своим местам в доме, пытаясь переварить столь важную информацию. Интерес же нашего деда в теле подростка вновь вернулся к седьмой. Она была разбита, он видел это как и Пого, но никто больше. На собрании ему прям хотелось разбить чёртову кружку и крикнуть, что же такого произошло с ней и неужели они не смогли породниться за столько времени, хоть и ответ на этот вопрос он уже знал. Точнее, видел, как им неловко рядом друг с другом, как чувства Лютера и Эллисон ещё не угасли, как Клаусу никто не верит, как Диего нужно успокаивать, хоть и особо на него никто не смог повлиять. А она всё также сидела в сторонке, слушала, изредка задавая вопросы. Он решил подняться к ней, чтобы поговорить, узнать, утешить, ведь она нужна. Чертовски нужна, он это чувствовал душой и не мог с этим ничего поделать. А её не было, нигде и только через пару часов узнав адрес, он заявился к ней. В квартире её не было, а значит, можно было бы и осмотреться, но вместо этого он упал в кресло и просто ждал. Он был уверен, что она не изменилась.