special

Кларк, ощущая когда-то привычный, но теперь проклевывающийся через ледяную, семидесятилетнюю корочку адреналин, пульсами распространяющийся по всему телу, прячется за машиной, с выбитым лобовым стеклом, с вмятиной на правом боку, с треснувшей краской по бокам. Тяжело дыша, она успевает поймать собственное искаженное бегом отражение в зеркале, и вот, она вновь вынуждена вспоминать свой поход в музей. Он всё не выходит из головы, его туда точно впаяли, как в сетчатку глаз воспоминания. Девочка-солдат, девочка-капитан, девочка-со-звездой-на-щите. Легенда (из) прошлого. В прошлом, кажется, и осталась. Мир изменился, но она совсем нет. Её годы — вся её жизнь — замерла подо льдами. Может, те никогда не смогут растаять? Треск отвлекает. Под подошвой армейских ботинок хрустят осколки стекла, которые усыпали асфальт, наверное, с таким же треском под ногами Зимнего Солдата хрустят чужие позвонки и переламываются хребты. Так же погибают невинные. Слова Лайтборн о безжалостности и вероломстве крутятся на переферии, между мыслями-стрелами, мыслями-гарпунами. Кларк глубоко вдыхает и переходит к сути. Пора заканчивать тут. И в целом с этими погружениями в прошлое. Повсюду раздаются звуки неутихающей перестрелки, а в воздухе ощущается стойкий запах гари, дыма и крови. Всё, как прежде; Кларк, удерживая щит в правой руке, ждёт заветной минуты, чтобы заманить соперника в ловушку. Джози наверняка шипит где-то на мосту, ждёт условного знака, всматривается в прицел и ругается на французском, не изменяя себе, мысленно четвертуя того, кто едва не подпалил её. С Лайтборн легко почти всегда, пока та не начинает рыскать в подробностях отсутствующей личной жизни Гриффин. Шаги затихают. Кровь шумно стучит в ушах. Кларк поднимается на ноги рывком, делает выпад, но натыкается на пустоту, оторопело моргая. Чувствуя неладное. И точно в такт осознания ошибки — сзади шаркает подошва, будто предупредительный выстрел в воздух, и на неё нападает Зимний Солдат. Металлическая рука стремится ударить её в спину, но Гриффин чудом успевает отскочить. Карие глаза мажут по ней гневом, ярым и нечитаемым. Всё равно, что бой с машиной, настроенной убивать. Удар. Блок. Удар. Она рассекает рукой воздух, метнув щит. Дзынь. Лязг металла о вибраниум стучит в ушах ещё долго, особенно, когда маска спадает с лица, когда парень поднимает взгляд. Дзынь. Гриффин застывает, нервно, неверяще выдыхая забытое имя: — Беллами? — Кто, чёрт возьми, такой Беллами? — гремит в ответ голос мёртвого друга. Дзынь.

***

Рейвен вытаскивает истину, все равно, что вспарывает коробку с теми невкусными хлопьями, и закидывает Кларк в тарелку. «На, смотри.» — В нём от прежнего ничего, кроме плохой причёски. Опомнись и отпусти навязчивую идею о том, что из этого выйдет толк. — Он мой друг, — упрямо складывают губы. — Джарвис, — насмешливо интересуется Рейвен у своей программы, крутя в руках ручку, — как думаешь, какова вероятность того, что Кларк не успеет вымолвить и слова «друг» прежде, чем он сломает ей шею? — Слишком высока, — отвечает механический голос. В последствии это часто мелькает на задворках сознания. И в дни, когда она бессмысленно ищет намёки на его присутствие рядом, и в моменты, когда ей кажется, что за ней наблюдают. Спустя две недели на кухонном столе девушка находит записку: «Китайский квартал. 23:45. Я найду тебя сам.» Шум поглощает всё. И их плотно окутывает тьма переулка, где пахнет острыми специями, лапшой быстрого приготовления и сыростью подвалов. Беллами впечатывает её в стену, мягко, но небрежно. Он безумным взглядом нанизывает её на разгоряченные спицы, отрезая все пути отступления, внутренности затягивая в спираль, смотрит так с минуту своими неизменными тёплыми глазами, цвету которых Кларк никогда не могла дать точного определения, а потом говорит. — Кто я? Она — ниточка из жизни, которой его лишили. Она — единственный выход. А ещё — противник. И это всё потоком проскакивает в его глазах, пока она сама жадно вглядывается в изменившийся профиль. Выцепливает детали, которых ранее не было: шрам над правой бровью и лёгкую щетину, а потом те, что раз за разом воспроизводила перед сном: беспорядочный вихрь тёмных волос, веснушки, родинки и шрам над верхней губой. — Беллами Блейк. Кларк хватается за его плечи, резко крутанув их обоих и изменив тем самым положения тел, тянет к нему враз онемевшие пальцы, когда мир сужается до переулка в китайском квартале, до его шуршащей куртки, трущейся о каменную кладку, когда он небрежно опирается о стену, не зная, какую позицию занять с ней — его заданием, на минуточку, миссией с пометкой «ликвидировать любой ценой» — до нарочито спокойно вздымающейся груди; до её тонкого пальто, продуваемого сквозными ветрами затхлости, до оскомины, сбившейся тугим комом в горле от осознания, что Беллами, чёрт возьми, жив. Он позволяет ей это, поддаётся её слабости, но не выдаёт себя ничем. Абсолютно. Только смотрит и смотрит. Но прежних искр мальчишки-соседа, мальчишки-лучшего-друга, мальчишки-её-единственной-семьи Кларк не видит. Глаза полны тёмной бездны, полной изломанности, внутренней ржавчины, внутреннего напряжения. И от этого в нутро заскальзывает ужас. Что они с ним сотворили… — Ледяные, — шумно выдыхает парень, пока подушечки холодных женских пальцев рисуют неясные, только ей понятные, узоры на его щеке, немного жёсткой, слишком тёплой для того, кто может выстрелить, и глазом не моргнув. Кто делал это не раз, кто наставлял на неё дуло, кто был готов спустить курок, отправив пулю ей в лоб. — Ты совсем ничего не помнишь? Она шумно выдыхает, не сдержавшись, с ним она забывается, становится уязвимой, теряет хватку и скидывает броню. Рейес, как всегда, права. Кларк продолжает всматриваться в его мерцающие в темноте глаза и не верит. — Ничего, — отвечает оторопело, что вздергивает её на фантомной петле, — кроме твоего имени. Ты словно назойливая мысль. — Мы из Бруклина, знаешь. С детства друзья. Вместе были на фронте. Ты защищал меня от нападок этих тупоголовых мужланов, очаровывал всех медсестёр и даже шпионок, а потом… Я видела, как ты упал, я была там. На том поезде. Беллами, я думала… Гриффин жмурится до белых пятен перед глазами, потому что ободранная коленка ноет и жжёт из-за спирта, которым Блейк добротно смочил ткань от своей старой футболки. — Ч-чёрт. — Терпи, идиотка, — шикает он, а потом неожиданно дует на худую, разбитую коленку, пока Кларк не может отвести взгляда от перекатывающихся, тугих мышц на его голой спине. Беллами только вылез из чужой тёплой кровати, чтобы снова ей помочь. Кто знал, что девушка, планирующая идти в армию, может так легко навернуться с велосипеда и разбить в кровь ноги. — Это хотя бы стоило того? — Что? — она отводит взгляд быстрее, чем успевает поймать её на горячем, чем успеет понять, что она бесстыдно его разглядывает. Так делают все друзья, чего уж. — Парень, на которого ты засмотрелась настолько сильно, что выпустила из рук руль. — От кого я это слышу? — злорадно насмехается Кларк, скидывая с колен его горячие ладони, хранящие чужое тепло. — Ты разбил машину! — Но я смотрел на тебя, — хмыкает парень. — Беллами, милый, ну, ты где там?.. — с верхнего этажа шелком струится мягкий женский голос, и Кларк проклинает себя, поторапливая друга. — Иди уже, а. — Расскажу все подробности потом, — целуя её в висок, подмигивает Блейк и подрывается на ноги. Под угнетающий скрип старых половиц негодует она: «О, святые, избавьте меня от этого святотатства.» — Не дождёшься! — Девочка из Бруклина… — Чертовски верно. -…задержись в моей голове подольше. Он отмирает, отшатывается от неё, будто ещё одно касание и его плоть расслоится, слетит обожженными и вмиг сгнившими ошметками. Кларк остаётся одна, уперев затуманенный взгляд в стену, и всеми силами пытается удержать ощущение его мимолетного лёгкого поцелуя на собственном виске.