Аватар: Легенда о Неудачнике

Бывают дни. Простые, серые, однотипные будни, когда всё идёт, как обычно. Ты встаёшь по будильнику, отчаянно ненавидя заезженную до зубного скрежета мелодию рингтона, слепо тычешь в экран, смахивая блокировку, чтобы, наконец, была тишина. Высовываться из-под одеяла отчаянно не хочется, и, пока ступни соскальзывают в мякоть тапочек, можно позволить себе помечтать… «Мам… Я что-то плохо себя чувствую, Кхе-кхе… Ооооочень болен. Температура. Падение. Занавес.» Но, конечно нет. На автопилоте двигаешься дальше, жуешь безвкусный завтрак, грея вечно ледяной нос над ароматным, горячим кофе, какой умеет заваривать только Катька — единственное, что есть хорошего в этой доставучей, самовлюбленной стерве. Проверить соцсети, вдруг, кто-то мог написать что-то интересное… Нет. И где-то в метро, в толпе таких же заспанных и обозленных на это серое утро москвичей, ты понимаешь, что проснулся. И впереди четыре пары унылых лекций, хорошо, если Фёдор Павлович не решит провести один из своих любимых блиц-опросов по второй мировой… Но, он, конечно же, решит. Бывают и другие дни. Они начинаются с того, что он просыпался сам. Подскакивал на месте с бешено колотящимся сердцем где-то у горла и долго всматривался в тени у потолка, иррационально боясь опустить глаза к полу. «Что-то будет.» Интуиция — не совсем верное слово, потому что это больше похоже на паука-птицееда, перебирающего пушистыми лапками по загривку. Ты его не видишь, но он есть. И его тяжёлое, мягкое брюшко легонько задевает выпирающий позвонок… Все самые грандиозные обломы в жизни начинались с чего-то этакого. С тяжёлого холода в животе и предчувствия белого, мохнатого песца, вышедшего на охоту. «Хватит, ну, что за бред. Сегодня — просто сегодня. Вдохни, выдохни…» Катя опрокинула солонку и с живописным звоном по кухне разлетелся белый песок в перемешку с стеклянным крошевом. — Чёрт! Сиди на месте, сейчас убер… Ай, кофе! — с булькающим плеском вулкан исторг бурлящую пену и… Прощай бодрость. Девушка схватилась за ручку, обожглась и выронила турку на пол, чудом не ошпарив ноги. — Осторожно, — с грацией ленивца, её брат отложил вилку с омлетом в сторону и покивал на исходящий паром бурый кипяток, заливший пол и осколки. Катя вскинула на него взгляд, фыркнула, и, прошипев что-то матерное под нос, потянулась к полотенцу. Он мог бы предложить свою помощь… Но в шесть часов утра зевать и то лень… У мягких тапок свои минусы, у вредных сестёр (она только выглядит ангелом, на самом деле внутри скрывается сущий дьявол. Манипулятор, садист и шантажист, каких свет не видывал), а у вредных сестёр свои плюсы. Она собрала почти все крупные осколки, когда сострадание к ближнему, перевесило вселенской «не хочу», и он выдавил что-то вроде: — Может быть… — Сиди, жри. — Ок, — всё же хорошо быть семьёй, когда все понимают друг друга с полуслова. — Утро, дети, — мама мягко улыбнулась и, потуже запахнув халат, закрыла форточку, — Я же просила не открывать окно на ночь, я мёрзну! И сменила обоих суровым, маминым взором, остановившись почему-то на нём. — Что именно ты не понимаешь в моей просьбе? Хочешь заболеть — пожалуйста! Ходи без шапки, но будь любезен уважать мои правила в моём доме! Слова слились в один жужжащий бессвязный поток звуков. Правила, шапка, дом… Окно? Кто-нибудь понял, какая тут взаимосвязь? Катя надула губки и сделала самые невинные голубые глазки на свете, прежде чем поставить грязные тарелки в раковину. — Мне пора в школу, мам, закроешь дверь? — Конечно, родная. А тебе никуда не надо, а? В университет, например? Жизнь с двумя женщинами — боль. И тлен. И снова боль. Мендоксе… Шикамару был прав, хочу стать облаком.* — Мне выходить через пятнадцать минут, ма, — пытаться задавить широкий зевок было столь же невозможно, как сдвинуть плечом гору, поэтому он просто отвернулся от нервной женщины. Очень дорогой и близкой, оказавшейся слишком хрупкой… После того, как отец их бросил, устав придумывать отговорки, вроде «мне надо в командировку, друг попросил подменить на сегодня, нам задерживают зарплату». Не сказать, что его было сложно понять. Жить на две семьи, наверное, то ещё испытание, особенно если представить, что есть секретарь Ниночка и небо знает, кто ещё. Врать только не надо было. Посиделки на выходных, цветы для «любимой» по праздникам, то, как широко и свободно он прижимал их с сестрой крепкими отцовскими объятиями… А потом выяснилось, что это всё ложь. Вонючая, припудренная сахаром гниль: трусливо убегающий взгляд синих глаз, как две капли воды похожих на собственные, прикушенные тонкие губы и потное, прощальное рукопожатие. Пустое. Равнодушное. «Прости. Когда-нибудь ты сможешь понять, сынок. Береги сестру и маму, мне, правда, жаль.» «Береги маму», — безвкусный пакетиковый чай мутно всплеснулся в чашке, как мрачные воспоминания в голове. — Хорошего дня, милый. — Ладно, я пойду, до встречи, — и неловко приобнял её перед уходом, косясь на полосатые зелёные обои. Слишком сильно жгло глотку. Невозможность что-либо исправить, беспомощность, вина. Он её сын, старший брат Кати, он не должен был смотреть на отца потерянным мокрым щенком, шмыгая носом. И последнее… «Не уходи», — было слишком жалким, чтобы говорить. Но папа… Развалил семью. Его ключи (с новым брелком) слишком гладко звякнули в замке. Дорога от дома до метро была короткой, минут пятнадцать и он привычным жестом запихивает наушники в уши, поморщившись, когда в левом музыка стала играть громче, чем в правом. Черт. Этот день решил собрать всю отпущенную на год неудачу в одно утро? Словно в ответ на невеселые мысли любимые чёрные конверсы смачно вляпались в осеннюю слякоть. Вашу мать?! Соскоблив с подошвы максимум грязи, злой на весь этот мир, всё ещё полусонный юноша решительно двинул к переходу. Ему даже хотелось, чтобы его сбили. Самую малость, просто, чтобы появился реальный повод прогулять римское право. И не видеть все эти рожи, хотя возможно, он был бы не прочь… Визг шин чуть не выбил позвоночник сквозь лёгкие, тело насмерть задеревенело, зрачки испуганно впились в фары, будто сила мысли способна сдвинуть металл, мокрые кеды вмерзли в асфальт и всё. Мозг стерилен от мыслей, стук крови в ушах почти заглушал рев солиста: «I don't know what to take Thought I was focused, but I'm scared I'm not prepared…»** — Ты больной, сука?! Или с бодуна, нахуй?! Куда, блять, прёшь! Свали на… Пока я тебя не переехал, кретин! Пиздюк малолетний!!! — и только спустя полминуты мата, три яростных» биип-биииип» удара по рулю и "l'm my own worst enemy I've given up I'm sick of feeling Is there nothing you can say?» — до него, наконец, дошло, что он ещё жив. И даже почти невредим, так, бедро побаливает — будет смачный синяк, а в остальном всё в порядке. От облегчения он сдулся, как шарик от булавки, смеясь, почти в истерике. Адриналин гулял в крови привкусом эйфории — он жив! Здоров, почти вменяем! Оттопырив оба средних пальца в сторону водителя серого седана (ибо он тот ещё урод, как ни крути) недосуицидник перешёл дорогу и с преподнятым настроением влился в толпу спешаших в метро сограждан, безразлично пихающих друг друга в плечи, прорываясь к эскалаторам. *** Предпоследнюю пару сняли. Препод неожиданно заболела и у всей группы образовалось окно. Студенты единым, галдящим потоком хлынули в коридор, дружно забив на вялые попытки старосты призвать к дисциплине. — Хей, народ, тише! Мы не хотим, чтобы Фёдор Павлович выглянул из кабинета!!! У нас следующей будет история! — «рупаром» прижав ладони ко рту, надрывалась Лиза. Светлые глаза воинственно блестели, гордо топорщился накрахмаленный воротничок, за спиной сурово изгибалась классическая русая коса… Всем было наплевать, ребята активно спорили пойти в столовку или в ближайший торговый центр, минуту спустя кто-то высказал сомнение… «А может, ну, его?..» Истерическое наследие Родины»?» И обсуждение перешло на новый виток, в котором фигурировал недавно вышедший боевик от Марвел, что в свою очередь разбудило двух поклонников DC. Желая свергнуть анархию, Елизавета Власова подбоченилась, сжав в кулак корешок журнала и набрала в грудь побольше воздуха. — Тихо! Я! Сказала! Тишина! Никто никуда не идёт, мы ждём, пока я позвоню куратору! Не то, чтобы эта вразумляющая речь имела какие-то последствия… Но наш герой, в числе десятка прочих, опасливо покосился в сторону двери ближайшего кабинета. Имея тонкий музыкальный слух и развитую интуицию можно было заметить повисшую за стеной тишину… И тяжёлый, «мужской» стук каблуков. Фёдор Павлович носил классический костюм-тройку и лакированные, остроносые туфли. — Мих, Жень… Предлагаю… — Да. О, да, — «Лучший друг» и его «милая» девушка обменялись игривыми взглядами и, прихватив за шкирку «третьего лишнего», направились к ближайшему торговому центру, зависнуть где-нибудь в пиццерии или, может быть, сходить на премьеру «Мстителей», если те не столь… бредовые, как предыдущая часть. У лестничной площадки они расслышали, как «Истерическое наследие родины» (ИНР) громогласно отчитывает несчастную Власову и двух её подруг (все прочие, будучи людьми просвещенными, ритировались кто-куда). — Что бы сказал ваш прадед?! Так вы чтите подвиг своих предков?! Подрывая престиж учебного заведения, староста Власова?! Как вам не стыдно! — Фёдор Павлович, мне жаль, но пойми… — Я всё прекрасно понимаю! И очень надеюсь, что вы готовы к проверочной! «Дур дом» — руки удобно легли в глубокие карманы толстовки, работающий наушник вжался в ухо, кобальтово-синий взгляд впился в широкую спину в растянутом свитшоте с дурацким зелёным принтом-кляксой. «Точно дурка. И как тут вообще учиться? И почему на юриста? Может быть лучше экономист? Или филолог? Или кем там становятся люди вроде меня — без гениальных мозгов, ленивые, но неизъяснимо талантливые в… Чём-то. Может, дизайнер? Чем не профессия? Накалякую следующую схему метро, заменив кружки на квадратики и продам за лимон баксов. Отличный бизнес-план!» Тем временем Женя (она же Евгения, крашенная блондинка в джинсах в обтяжку и персиковом топике) повисла на своём парне, видимо, надеясь отпилить ему руку своими острыми трехсантиметровыми когтями. Не то, чтобы Миха был против, улыбаясь на её щебет кривой самодовольный ухмылкой и глупо «случайно» поигрывая бицепсом. И нет, слюна не набежала от этого в рот и бабочки не стали активнее копошиться в животе. И вообще, кому какая разница, как себя ведут эти влюбленные придурки? Но, черт возьми, неужели так необходимо картино подавать ей куртку? У самой нежные ручки отвалятся? Женя очаровательно покраснела и поцеловала «любимого» в щеку, но, вот, он уже прижимает её к стене, зажимая тонкую дивичью талию в тиски и голодно втягиваяет пухлые губки в глубокий, сосущий, омерзительный порно-трэш, собираясь, видимо залезть ей в трусики прямо в раздевалке! Нет, а что? Она, изгибается, прижавшись к его «лучшему другу», стонет, вливая слюни в его рот и лапает напряженную шею, притираясь бёдрами к его и… «Просто отвернись и уйди. Вряд-ли тебе предложат присоединиться. Просто, возьми себя в руки, тряпка, собери сопли-слюни, и двигайся. Нефиг на это смотреть.» Но он не мог сделать и шага, даже моргнуть, разрываясь на части от колющей правды, жгучей слезами глаза и камнем повисший в глотке. «Я люблю тебя», — слова, которые нельзя говорить. Не в этом мире, ни в этой жизни, не этому человеку. Они дружат с пятого класса, если повезёт, Миша не познакомит его зубы с асфальтом в первые три минуты после… Но на этом всё, что их когда-либо связывало заглохнет. Даже хуже… Извратиться, люди ведь так любят всё опошлять. Женя распахнула поплывшие очи, томно сверкнувшие из-под нависших ресниц и их взгляды пересеклись. Мука и наслаждение. Она не знала… Чувствовала что-то подобное, но наверняка — нет… И теперь у неё не осталось сомнений. Это бледное, искаженное болью лицо, закушенная до крови губа и зависть, смешанная с отчаянной злостью рассказали куда больше, чем любые признания. Он ненавидел её. Потому что отчаянно ревновал. Мороз по коже прошёлся вместе с той пронзительной ненавистью и отдался где-то глубоко внутри, приливом первобытной страсти, вырвавшись гортанным стоном кристально-чистого удовольствия. Она овила бедро партнёра ногой, и всем своим существом почувствовав исходящий от соперника ледяной жар. Это было… Почти как оргазм. И, да… Она не станет стесняться. И не скажет Мише сегодня, но вот позже… Конечно, Пудинг поверит не сразу, но даже крошки сомнения хватит, чтобы разрушить этот осточертевший дуэт. И тогда, никто не будет маячить кислой тенью на фоне их счастья. Прекрасно всё понимая, «тень» отвернулся и, шумно сглотнув (не шмыгнув, нет, никаких соплей) потопал прочь, оставив рюкзак и куртку валяться где-то за спиной, у шкафчиков. К такой паршивой ситуации нужен подходящий саундтрек. Но, как назло в ленте не попадалось ничего стоящего. «Hurricane»,"Falling insade the black»,"Burn it down»… Когда яд в жилах вспенился до стука крови в висках, палец ткнул в следующую же попавшуюся песню. Что угодно, что заткнет звон в голове, шепчущий о шальной улыбке, глубоких темно-карих омутах, их мечте создать свою рок группу, игре в полуночный футбол во дворе с ребятами постарше, первой бутылке водки распитой на двоих, зависании друг у друга на хате и просто лете, которое он провел у Мишиной бабушки на даче, во время развода родителей. О полуобъятии. И молчаливом позволении отпустить душу, кричать до хрипоты в чужое плечо, ставшее до рези родным. Тогда. Или, может, раньше? «They've got me running, but I can't stap, cose I'll never, never survive… The city press on the wike, you know I'm needable, it's eating, it's eating me alive…»*** Ветер пронзительно задувал под кожу, морозил нос и остывающие дорожки слёз, казалось, окунал всю душу в бурный поток. И он, наконец, отодвинул бурю эмоций вглубь. Накатила апатия и ленивое перетряхивание перспектив из одного закоулка сознания в другой. Идти по улице. Ждать у светофора, зайти в обдавший теплом, людный холл, постоять у искрящегося фонтана, потыкать воду пальцем, забыв о правилах приличия и своих, аж целых восемнадцати годах прожитой жизни. «Мне слишком плохо. Пусть будет семь, тогда всё было замечательно. Парк аттракционов, из проблем — у меня клубничное мороженое, а у Катьки шоколадное. Вот ужас-то! Папа купил нам по ещё одному, чтобы… Отец.» Раздражённо зарычав и пнув грязным кедом ближайшую стену, юноша решил подняться на второй этаж и заглянуть в художественный магазин. Магазин-студию, в котором пахнет краской и мелом, развешены чистые холсты, громоздится глина всех сортов, стопки твёрдых и мягких грифелей, палитры, мольберты и мягкие кисти. Рай для расшатанных нервов. Просто пройтись между полок — сродни медитации; накидать с десяток образов в голове, улыбнуться ненавязчивому консультанту (да, такие существуют). И отвернуться к панорамному окну на пол стены с видом на осенний парк-аллею и оживленную трассу. Тихо опадают пожухлые листья, дождь барабанит в стекло, оставляя на гладком пейзажей мутные разводы, желто-коричневые кроны, чёрные ломаные стволы деревьев, размытая, рыхлая тропинка, присыпанная втоптанным в почву гравием… Фигурки зонтов. Чёрные, цветасто-радужные, прозрачные… Лужи, брызгами разлетаются под шинами разномастных машин, мощенные блоки тротуаров и свинцовое небо в вышине, на секунду разрозившееся раскатом грома. Красиво. — Хей, чего грустишь? — ну, разумеется! Сегодняшний день состоит из неудач! Мир не мог обойтись часом тишины и покоя, не подослав какую-нибудь сумасшедшую, зеленоволосую девицу с брекетами, которая решит прилипнуть, как жвачка к ботинку именно в тот момент, когда всё началось налаживаться! — Отвали, ладно? Я занят! — Фу, как грубо! Ты симпатичный. И вид хороший, я бы написала, — на переферии мелькнула яркая, несмотря на металлические вставки улыбка. Художница (от слова "худо") была невысокой, чуть курносой, с бледными веснушками, но милой. И явно в приподнятом настроении. Навеселе? Или под кайфом? — Ты рисуешь? Прочем, да, ты рисуешь, — он даже подавил желание стукнуться лбом о ближайший шкаф, — «Мы в художественном магазине!» — Ага. Люблю дождь, а ты? — девчушка глупо хихикнула в кулачок и подступила на пол шага ближе. Её подбородок мог бы уткнуться ему в локоть. Ну, чуть выше. — Одиночество. Уединение. — Это так мило… — Сдохни! Боже, зачем я вообще с тобой разговариваю? Ты какой-то глюк? Мне надо нахуй тебя послать, чтобы ты поняла намёк? Мне не нужна компания! — - когда на них покосился ненавязчивый консультант, парень зло скрипнул зубами и демонстративно отвернулся от докучливой незнакомки. «Это, действительно, было грубо. Может быть, даже слишком грубо. Но мне, правда, не до неё…» — Стой! Ты слишком длинный, быстро ходишь вообще! На голову наехал капюшон, и, нет, он не бежит от кнопки-школьницы. Дьявол, это самый хреновый день в его жизни! Спасительный эскалатор матово мелькнул чёрной резиной перил, призывно спустившись вниз, на этаж забитый набежавшей с улицы толпой. До цели оставалось каких-то жалких три метра… Она дёрнула его за рукав. Кулаки сжались сами собой, он развернулся, пепельно-бледный от взметнувшейся в душе ярости и навис над мелким очкастым чучелом. За толстыми стёклами почти просвечивали анимешные сердечки. — Просто съебись, ок? Тебе ничего не светит, ты не в моём вкусе. Мелкая, прыщавая и навязчивая. Отвали. — Ты гей, да? — с предыханием отозвалась пигалица и втянола носом воздух, словно могла различать ориентацию людей по запаху, — А я яойщица… «Никогда. Никогда. Никогда и не при каких обстоятельствах, в жизни моей ноги в том магазине больше не будет!» Он сдавленно прорычал обещание вслух, но это не помогло, скорее наоборот. На ступеньке они оказались одновременно. — Ты… Суровый теме, которого бросил уке, потому что ты во всём гру-у-убый, да? И теперь ты гадаешь, как извиниться, но не умеешь, потому что ты… Такой теме… — на них стали поглядывать приличные люди, но вряд-ли зеленоволосую трогало хоть чье-то мнение. Зефирная блевотина прорывалась в мозг сквозь неработающий правый наушник. «Девочек бить нельзя. Девочек бить нельзя. Она ребёнок. Детей и девочек бить нельзя.» — Ахах, ты такой милый. Просто купи цветы и шоколад и он растает… — Сдохни. Заткнись и сдохни. — Отлично, да! — она хлопнула в ладоши, — Так ему и скажи! Он поймёт, что на самом деле… «Господи, если ты существуешь. Если ты, правда, существуешь, то я согласен на всё. Просто… Пусть она заткнется, хорошо?» Если бы он знал, чем всё закончится, то выбрал бы другую формулировку. Если бы он знал, то притвориться бы больным, прислушавшись к чуйке с утра. Если бы мог предположить — послушал бы старосту и остался в аудитории, подписавшись на проверочную работу. Но никто никогда не предполагает, что это случиться именно с ним. Именно в этом Торговом центре, посреди дня, когда потрепанные нервы выматывает помешанная, неадекватно-хихикающая девочка, а взрослые угрюмо и осуждающе косятся на вас со стороны. Погруженный в свои проблемы, вопящую песню Slipknot и единорожные извержения, он не расслышал то, из-за чего человеческая масса хлынула во все стороны, как крысы с тонущего коробля, снося всё на своём пути и отчаянно вопя, будто это может помочь. — Алах Акбар! Настолько избито, что уже стало шуткой. Никто не относиться всерьёз, если орущий исламист не распахивает на груди черную хламиду, обнажая увешанный тротилом жилет. Он не понял, как это произошло, просто на мгновение все волоски на теле вздыбились, а расширившиеся зрачки нашарили точку, свою смерть, буквально в десяти шагах… Тёмное, бородатое лицо, заплывшее жиром, чёрные пустые глаза и ястребиный нос. А потом хлынул ослепляюще-яркий свет, и звук выбил кровь из барабанных перепонок. Он отлетел на мясо, на треснувшее стекло и сталь, ослепляющий жар слизал всю плоть от кончиков пальцев до копчика и выше, пока не жахнул нос, вспенившиеся глаза и волосы. Затем наступила тьма… И чувство чего-то инородного, щекотно-налипшего, что палец дернулся отодрать… Откуда ему было знать, что это кусок живой кожи, сплавившийся с джинсами на ляжке? Дым захватил лёгкие. Это конец. *** Он был в невесомости, но… На глубине марианской впадины. Толщия воды сдавливала со всех сторон, особенно сильно досталось векам и носоглотке — жгло солёной водой, шкрябало изнутри будто нождачной бумагой. Вдох… Выдох… Вдох… Звуки пробивались сквозь вату, и самым тяжёлым органом в теле стал мозг — допотопно старый компьютер с полетевшей платой. Ещё мгновение тишины… И рука. Как разряд тока для каждой клеточки в том месте, где их ладони соприкоснулись и выше, сантиметр за сантиметром… Стало страшно. Давление было болезненным, жёстким, иссушающим, но как будто бы естественным. А это покалывание — нет. Его сущность разрывало на «до» и «ничего», потому что руку до самого плеча и часть груди он не чувствовал вовсе, словно кто-то несоизмеримо гигантский провел сверху ластиком и убрал «все лишние детали». Бок, шея, подбородок… Щёлк! Перед глазами распахнулся удивительный мир! Самый обыкновенный, но после всепоглощающего «ничто», в котором он побывал так долго… Больничная палата выглядела, действительно, невероятно. Зеленоватые стены, койка времен самого Сталина и древние оконные рамы с приоткрытой форточкой. Капельница, специфическая больничная мебель, массивное, тарахтящее оборудование… Провода и катетеры тянулись к кровати, к… Влажные, желтоватые от проступившей сукровицы и мази бинты широкими пластами обматывали пациента, впадины глаз… Очевидно пустые впадины заклеены широкими пластырями, в бесформенный, «понадкусанный» рот впихнута трубка, через которую несчастный калека дышал. На такое сложно смотреть, взгляд невольно отводишь в сторону, но плавно, чтобы никто не подумал, что это из омерзения. Инстинктивного отторжения, записанного в гены здоровой человеческой особи:"Опасность, болезнь, заразно.» Даже, когда это не так… Хочется отвернуться и уйти, чтобы не чувствовать жалость и отвращения, не представлять (мимолетно) себя на его месте, выбросить из головы сюрреалистичный образ обезображенного существа. Вот только… Отойти от бессознательного тела не вышло… Голубоватый, полупрозрачный дух ниже пояса увяз в больном, деля с ним одни ноги. Образ пошёл рябью от воспоминаний о «пробуждении». Непроглядная тьма, боль, давление… Это оно? Его будущее? Следующие месяцы, годы? «Это… Это я?!» Если бы у души было сердце, оно бы тотчас остановилось от ужаса и шока, но призрак мог лишь метнуться прочь от своего вместилища, желая разорвать с этим любую связь, освободиться, вернуть своё нормальное, здоровое отражение… — Но-но, молодой человек, не так резво! — при соприкосновения с плотной, жилистой кистью плечо прошло коротким электрическим разрядом, как от игрушки-жвачки из бутика пакостей. Перед ним возник этакий моложавый старичок… От сорока пяти до двухсот пятидесяти, с раскосыми глазами, от уголков которых расходились едва заметные лучики морщин, впалыми щеками и с окладистой, педантично-оформленной бородой. «Китайские» усы двумя длинными, белыми прядками струись из-под острого носа, седые волосы разметались по плечами, на затылке красовалась старинная фибула, изображающая пасть дракона. Японское божество дополняли черно-красное кимоно и светящиеся потусторонним белым сиянием очи. — Ты ещё что за… Смерть? Ты смерть, да? — в голосе парня невольно промелькнула надежда. Ведь такой исход куда милосерднее… Ужасающий конец, чем ужас без конца, верно? Он вновь предпринял попытку подняться, дабы встретить своё избавление с подобающим случаю достоинством. И снова, «шинигами» толкнул его обратно на злосчастную койку пробурчав что-то про «вечно торопиться» и «невоспитанная молодёжь, огни на них на всех нет». — Меня всяко величали, юноша, но так — впервые. Я не Кох**, хоть и знаком с ним лично. Меня зовут Рокку, я Аватар эры Огня… И я здесь, потому что могу тебе помочь… Если ты согласишься помочь мне. Меж тем в коридоре у палаты послышался знакомый перестук каблуков и голоса, от которых невольно навернулись эфимерное слезы. Они все виделись совсем недавно, этим (этим ли?) утром, вместе завтракали, мама, как обычно пожелала ему успехов… — Аватар? Эээ… Вы не имеете ввиду синих трехметровых человекообезьянок с прикольными косичками-щюпальцами и кошачьими ушами? — «Аватар Рокку, эра Огня»… Звучит знакомо, будто он смотрел или читал что-то такое, может если зависнуть подольше в памяти, копнуть через игрушку или арт, то он вспомнит, где же уже слышал словосочетание. И без того степенно-кислое лицо старикана вытянулось в брезгливом изумлении, странные, длинные брови грозно насупились. — Нет, человекообезьянки тут не причём! Я не шутки шутить сюда пришёл, хотя судя по тому, что вижу — я определённо по адресу. Аватар — Великий Дух-Хранитель моего мира… Огонь. Воздух. Вода и Земля. Много лет четыре нации жили в мире, но всё изменилось, когда мой… Когда Хозяин Огня Созин развязал кровопролитную, военную компанию. Только мой приемник, юный Аватар Аанг, овладев всеми четырьмя стихиями, мог бы противостоять ему. Но когда мир нуждался в нём больше всего, он сбежал. Исчез в бескрайней ледяной пустыне Южного Полюса. Прошло сто лет, и некий воин Сокка вместе с молодой покорительницей воды должны были отыскать и вернуть Аватара в мир… Но некто, кто так же как и я знает несмертное пророчество вмешался в ход вещей. И теперь Аватар не проснётся, Народ Огня истребит все иные культуры, покорения, отличные от Огня и низвергнет на головы Выживших Апокалипсис. Наступит Хаос, и его будет уже не остановить, ибо чаша весов равновесия треснет и выпустит нечто, что человеческий разум не в силах вообразить, — длинные узловатые пальцы задумчиво пригладели бороду, Рокку словно мысленно взвешивал уровень своего собеседника и, кивнув самому себе, заключил, — Да, ты в любом случае не поймёшь, так что нет смысла пытаться что-либо объяснять. Суть в том, что Аватар Аанг должен очнуться сейчас. Для этого нужен воин Сокка. А для того, чтобы он, хм, пережил эту ночь — нужен ты. Итак, юноша, у тебя есть выбор. Ты можешь помочь моему приемнику спасти миллионы невинных жизней, повстречать свою истинную любовь, прожить долгую жизнь, наполненную приключениями, борьбой и победами, узнать чего ты на самом деле стоишь, превратиться в живую легенду и стать Великим правителем. Или… Оставить всё, как есть. Выбирай, — и точно в этот момент дверь, нятяжно скрипнув, распахнулась выпустив внутрь мать, которую безуспешно пытался придержать мужчина в белом халате. — Мария Сергеевна, прошу вас, ваш сын… — Мой сын! Пустите меня сейчас же, Богом клянусь, я не знаю, что сделаю… Нет. Нет… Это не правда… Мой мальчик, нет… — ещё секунду назад её глаза воинственно блестели, алые губы жёстко чеканили слова, а тугие локоны изящно ниспадали на гордую осанку плеч. Теперь она была похожа на маленькую девочку, чью любимую плюшевую игрушку в клочки изорвал соседский бульмастиф. Потерянная, отрицающая и такая хрупкая на фоне слюнявой оскаленной пасти и сантиметровых клыков, в которых застряла вата. — Маам, двинся, я хочу с ним… — Катька, накрашенная и аккуратно причесаня, в изящном сарафане выглянула из-за плеча трясущейся женщины и окинула помещение своим фирменным, стервозным прищуром. Жвачка смачно чавкнула, лопнув розовым пузырем на острый язык. Она стояла и смотрела с таким ледяным пофигизмом, что он даже восхитился их отношениями. Надо же… Шестнадцать лет росли бок о бок, а у неё бровь — и та не дёрентся! Ножки в удобных кросах на платформе подкосились и девушка грохнулась в обморок так внезапно, что ни врач, ни подоспевшая с успокоительным медсестра не успели среагировать. — Сестра, носилки! — рявкнул белый халат и склонился к Кате… Нащупывать пульс, который, слава Богу, был. Стоило всерьёз задуматься о «предложении невиданной щедрости» от Аватара… Из одноимённого мультика (разумеется, он его вспомнил, любимая история детства, как-никак), как внутрь ворвался последний персонаж театра абсурда. С небрежно повязанным шарфом на шее, в синей джинсовке с очаровательно-щенячьими бровями… И букетом свежих нарциссов. Миха. Ох, ты… Неожиданно. — Мария Сергеевна, держитесь, всё будет., — договорить парнишка не успел. Букет беззвучно выскользнул из онемевших пальцев, когда в поле зрения попался единственный пациент палаты. Знаете… Он и сам прекрасно всё понимал. Ситуация препаршивая. Больничная палата, собственное обугленное, увитое важными битами тело, почти лишенное кожи, с огрызками волос на затылке и слепыми провалами глазниц. Давящаяся рыданиями мать, тихонько сползающая по стенке, лежащая без чувств сестра и лучший друг (первая любовь по совместительству), блюющий в мусорное ведро… — Что скажешь, юноша? Быть опорой и другом Аватара — тяжкое бре… — Я согласен.

***

* Шикомару, "ленивый гений" из клана Нара, персонаж аниме "Наруто" и "Наруто: Ураганные хроники". Очень советую посмотреть, если не видели;) ** Linkin Park, Given Up *** Dirty monster, Eating me alive