Аватар: Легенда о Неудачнике

Маленькая на фоне бескрайнего севера фигурка тихонько кралась по скрипящему снегу. Незаходящее, негреющее солнце белым диском зависло высоко в безоблачной синеве, это был час, когда все ещё крепко спали, и девушка в котоволчьей шубке не боялась быть обнаруженой. Костры племени не горят, вход в каждую иглу плотно занавешен шкурами, ручной щенок-подросток медведесобаки сонно и приветливо тявкнул в её сторону… Катара сурово нахмурилась, грозно шикнув в ответ. Тонко заскулив, полуторометровый зверь грохнулся обратно на задницу, но девушка лишь облегчённо выдохнула: «Ей не нужно привлекать внимание. То, что она собиралась сделать — строжайше запрещено. Кто знает.? Быть может, старик Хан просто оттаскает её за это за косы? Ей всего пятнадцать, ещё целый круг луны и океана до того дня, как её признают Женщиной племени, а не ребёнком. С детей какой спрос?» Девочка очень на это надеялась, но, конечно, все её силы и чутье покорителя были сосредоточены на скрытности. Мир состоял из воды, пусть заморожено-твердой, но её самой верной союзницы. «Тишина, Катара» «Никто не стучит ногами, кроме тебя, покоритель» «все спят, все глубоко и крепко спят» — представляла она свой разговор со стихией. И лёгкий снежный пух, оставленный успокоившейся за ночь метелью, мягко шуршал в согласии. Выбеленная, украшенная синим ромбом краски шкура отогнулась и малышка оказалась внутри уютно-тесного жилища матери её мамы. Пра-пра была мудрой и сильной Женщиной племени. К её словам и опыту прислушивались вожди, охотники и старейшины, она сама стала одной из трёх. И как бы девочка не надеялась убедить свою любимую, смешливую бабушку проявить понимание к своей крови, та лишь поджимала старческие губы и удрученнно качала ссохшейся шеей. «Ты покоритель, Катара. Великая сила полагает великую ответственность. Тебе нельзя видеть брата, даже близко подходить к моей Иглу не смей, или ты знаешь, что будет! Я не шучу. Это не игра, моя девочка. Прости, но если ты начнёшь зазывать брата, мы не знаем, кто первым откликнется на твой зов… Ты так молода и неопытна! Старейшины знают Путь. Следуй Пути, Катара», — надрестнутый временем голос унылой мантрой звучал в голове. Девчушка зло фыркнула, стряхнув снежинки с роскошной, чёрной в тусклом свете углей, шевелюры. «Никто из них не понимает. И никогда не поймёт! Потому что они не ощущают мир так же полно, как я. Откуда бы Пра-пра это знать? Она не покоритель, да и уже стара, как свет, нет… Старше Луны! Ей столько лет, что она давным-давно забыла всё про Магию Воды. А отец велел нам заботиться друг о друге! И я помогу Сокке, а когда он придёт в себя, все поймут, что я была права и не станут меня наказывать. Вот. Всё будет в порядке. Мне просто надо… Тянуть и толкать.» Это было большое, выточенное изо льда жилище: общий купол и три полукруга спален — в них мог лежать ребёнок лет десяти или невысокая девушка, скрючившись в позу эмбриона; мужчина едва помещался по пояс, но какое-никакое — личное пространство — редкая роскошь в Южном Племени. И сейчас подобное строение играло покорительнице на руку. Неслышно переступив через бабушкины ступни, она, затаив дыхание опустилась на колени перед прерывисто дышащим юношей. Он лежал под слоем из множества шкур, на жарком лбу подсыхала тряпка с растаявшим льдом, а между зубов была втиснута палочка-оберег, вырезанная Пра-пра в ночь полной луны и вымоченная солью Великого океана. Капли пота блестели на смуглой коже, впалые щеки красил тёмный румянец, волосы налипли на лоб и выбритые виски, а губы стянула корка, заметная даже в полумраке потухшего огня. «Плохо, очень плохо», — подумала Катара и сморгнула набежавшие на глаза слёзы. Сокка простонал что-то во сне, словно почувствовав присутствие сестры, и та взволнованно сжала его горячую, мозолистую ладонь. — Я помогу. Обещаю, Сокка, я помогу. Я справлюсь, — отчаянно прошептала девушка, смахнув крупные капли с трепещущих, пышных ресниц. В синих радужках всколыхнулась отвага вождя-воителя и, отбросив во вьюгу последние сомнения, она преступила: Левая рука опустилась на высокий лоб, правая легла точно над лихорадочно бьющимся сердцем. Она ощущала ток его жизни в венах, как свой собственный… И чуть дальше. Его блуждающий во тьме разум, мятущийся дух… «Сокка», — тихонько позвала девушка. Но ей никто не ответил, лишь тени сгустились чуть больше и крошки снега за стенами взметнулись против ветра. Тудум-тудум-тудум… Размеренно стучал под пальцами, быстро пульсировали венки на висках, юноша прерывисто дышал, царапая шкуры и землю. «Сокка», — она метнулась во мрак, во что-то багрово-черное, жидко растекающееся под ногами, как-будто кровавое озеро. Густое, едва-тёплое, утягивающее её саму всё глубже и глубже. «Сокка!» — туман расстелился над головой, густой, как облако. Она по пояс брела в этом мутном и чуждом болоте, проталкиваясь всё дальше, пытаясь отыскать хотя бы тень её брата… Где же ты, Сокка? Ноги её не мокли. Вокруг иглу, в утренней морозной тишине водоворотом закручивался белый, искрящийся смерч. Щенок медведесобаки пронзительно тявкнул, отскочив проч и разразился паническим лаем. С возмущенным кряхтением, бурчанием и удивленными возгласами, Южное Племя проснулось, потихоньку выглядывая из своих домов… Прабабушка Катары подскочила на месте, будто кто-то зашвырнул ей пригоршню льда за шиворот. Растрепанная после тяжёлого, короткого сна (до поздней ночи женщина сидела у постели внука, протирая его снегом и вознося песнопения Великим Духам), она не сразу поняла, что происходит. Дрожали ледяные стены, угли затухли в кромешной тьме и даже солнце не проникало в щели захлопнувшейся ловушки. «Ууу-ум, ууу-ум, уу-ум» — завывала юная покорительница воды, раскачиваясь, будто карликовая берёзка на ветру. Канна судорожно сглотнула. «Что? Как.? Не может быть, чтобы её послушная, честная и исполнительная Катара нарушила закон Племени! Применила свою магию во вред! И всё после прямого запрета старейшин! Она же обещала… Глядя в глаза обещала!» В воздух поднялась вся вода — небольшая сфера зависла над кувшином. Раскачивалась у потолка перевернутая деревянная плошка, пар водоворотом кружил у стен и крохотные кристалики капель звездами застыли в воздухе. Бабушка содрогнулась, попыталась сдвинуться с места… Оттолкнуть детей друг от друга, защитить, привести в чувство! Но стоило ей сделать шаг, как всё тело отнялось, и она, пошатнувшись, упала, будто марионетка с подрезанными нитками. На мгновение ей показалось, что кровь в её жилах застыла, как и всё вокруг, но нет… Пока она, не двигаясь, просто смотрела всё было в порядке. Тьма и холод. Испарина, слетевшая со лба. Если бы не бешено колотящеесе сердце (а, ведь, она совсем не молода…) и животный страх, скрутивший внутренности, то Канна бы изумилась: «Как я могу что-то видеть? Здесь ни единого лучика солнца, ни языка пламени!» Но мир оставался четок, как никогда. Катара споткнулась и едва не очутилась в болоте с головой — блуждающий взгляд разлечил очертания большого, извилистого дерева, сочящегося кровавой смолой, его корни и ветви сплетались в узлы, и, раскорячившись, тянулись в туман и жидкость, шевелились, посылая мутные волны, трещали, заглушая настойчивый и испуганный голос: «Сокка! Сокка! Сокка, это Катара!» В какой-то момент, девушка услышала глухой, надтреснутый смех, полный ледяной ненависти и содрогнулась. «Нельзя… Нельзя отступить». Но как же ей стало страшно! Она уже думала повернуть назад, как вдруг, почувствовала крепкую хватку на запястье. Жгучую, холодную и липкую, точно вымазанную моржетюленьим жиром. «Сокка?» — дрожащим голоском пролепетала девочка, и попыталась, вытянуть кисть из-под плотной, богряной массы… Плечо, крупным бисером соскользнувшие с сухого локтя капли, предплечье и… Крик застрял у Катары в глотке. Лёгкая, невесомая, точно перешко, не реальнее ночного кошмара, обглоданная, покрытая нарывами и язвами конечность, сочащаяся вонючим, рыжеватым гноем с комьями трупных червей цепко сомкнулась на ней. Девочка застыла. По смуглой коже медленно стекла болотная ржавчина и вверх, против капель полезли, изгибая сегменты желе подобных тел личинки… Из воды с тихим, мокрым плеском вынырнуло что-то… Отдалённо напоминающее черноволосую женщину племени, с двумя косицами над желтовато-белесой костью, с выбитой, оскаленной кривой насмешкой гнилых зубов челюстью и рвано откромсанами крыльями аккуратного носика. Распухший от долгого пребывания в воде «лик» с синюшной кожей очутилось невозможно близко, таращаясь пустыми, чернюшными провалаи глазниц в Катару, она могла бы услышать чужое дыхание, но мертвецы не дышат. «Я Сокка… Забери меня с собой, Катара, я пойду»,  — надтрестнутый, похожий на скрежет льдин в океане звук, от которого вдоль хребта пробежался табун мурашек, промурчал прямо в голове. — Ты не Сокка., — неожиданно песня покорительницы прервалась и та сама попыталась отстранися от дрожащего, едва живого брата. Канна напряглась, ей казалось, что ещё чуть-чуть и всё — волосы на затылке стали дыбом, не будь они уже белы, как снег, она бы поседела дважды. Губы пересохли, они безостановочно, против воли, просили о чём-то у Туи и Ла, у неба и звёзд, у самой внучки… Но все мольбы проходили сквозь них. «Я Сокка», — что-то крепко сдавило лодышку и дёрнуло в сторону, так что дно на мгновенние выскользнуло из-под пят, и болотная муть густой рвотой затекла сквозь вдохнувший рот; её грубо дернули вверх, за волосы. «Нет, я Сокка!» — маленькие, детские пальчики оттягивали назад её косички, заплетенные у лба. На пальчиках не было кожи, мышц или сухожилий — пустой, ломкий скелет, хрупкие белые прутики, неожиданно так и оставшиеся странными, бренчащими заколками в темно-бурых кудрях. Девочка содрогнулась, пронзительно завизжав… Её плечи стали дёргаться проч, но ладони так и остались словно примерзшими к голове и груди… Надвигающейся груди не дышащего юноши. Её внук был мёртв. Не в силах ни принять, ни осознать, ни поверить, Канна впилась колючим, влажным взором в его поглощенную мраком фигуру и стала считать секунды. Один, два, три, четыре… Минута, вторая… Ни тихого вздоха, ни единого движения, лишь… Пустота. Последний раз колыхнувшись, юная ведьма осела на земь, бессильная кисть соскользнула с неостывшего лба… Сокка открыл глаза. *** Худшее похмелье в жизни. Во всех прошлых и будущих её воплощениях, за всю историю, начиная с Великого Взрыва, который, кажется случился где-то у него в мозгу. Серьёзно. Когда он проснулся, чтобы уставиться в белый, поблескивающий потолок, то ожидал увидеть там размазанные по стенам осколки гудящего черепа. Ему было так невообразимо хреново, что ни единая извилина не обеспокоилась окружающим миром: «Девочка.» Она была странной, лежала рядом так, что не будь они оба закутаны в вонючие шубы от пят до подбородка, он бы заподозрил себя в чём-то нехорошем. Нееет… Садиться было ещё худшей идеей, чем очнуться. Всё вокруг завертелось серой каруселью, а к пересохшему горлу подкатила тошнота, тут же вывернув его наизнанку желчью и… Деревянной палочкой? Точно, его зубы смыкались на этом произведении искусства… Которое лучше теперь смести в совочек и смыть в унитаз, пока родоки подруги не вернулись. Мусоло…мусоропро в ввод, иначе канализации кранты. Кранты… Мне кранты… Если бы тут была какая-нибудь тумбочка или стул, чтобы можно было опереться и встать, то он был бы благодарен. Но увы, вся мебель казалась не надёжно хрупкой, музейной, да и располагалась слишком далеко, чтобы он мог до неё дотянуться. Стена холодная. Прижаться к ней затылком — лучшая мысль за всё это время. Морозная свежесть проникала сквозь гладкую кожу и просачивалась к механизму, долбящему молотком его лоб. Стало лучше? Или хуже? Потому что теперь от холода мелко подрагивала челюсть, да и шею дёргало… Он сглотнул кислятину во рту и, поморщившись, пополз, на карачках к свету. Наверное, стоило спросить себя, где он? Что с ним? Что происходит? Как так вышло? Кто, наконец, это такие и почему они бессознания? Или мертвы? На краю сознания мелькали все эти вопросы, кусочками одного пазла летали по кругу невесомости, стукались, не сходясь краями, отталкивались… От этого голова кружилась ещё сильнее, хотелось лечь, уснуть и больше никогда не просыпаться. Но пересохшее, горящее жаждой горло корябало сильнее. «Отдам первую руку и левое сердце за глоток минералки», — дивиз, толкающий его конечности попеременно вперёд, к тяжёлой зановеси дубленной кожи, за которой должны были быть люди. Желательно живые и бодрствующие. В белых халатах… Не, не надо. Со стоном, способным разжалобить фрицев, герой выполз… В тундру. «Что за.?» Вигвамоюрты, собранные из ледяных брусков, медведь, белый с длинным пушистым хвостом и аборигены с копьями, каменные наконечники были нацелены на него. «За что?..» — ибо это следовало обдумать. Он должен был совершить мыслительный процесс, прийти к выводу и что-то предпринять, но может быть?.. — Мужики, опохмела не найдётся? — сиплый голос заядлого пьянчуги и молитвенный взор дяди Васи из второго подъезда даже имитировать не пришлось. Весь его вид кричал: «люди, будьте вы человеками!» Охотники племени смотрели на сына Вождя со смесью ужаса и изумлении. Сокка был хорошим, добрым парнем. Хан был одним из тех, кто доверил ему его первое оружие, благословленное духами — зазубреннный нож, вытесанный из клыка саблезубого полярного леопарда. И последним, кто увидел мальчика, когда разведчики принесли его, завернутого в плащи из бушующей снежной пустыни. Синего, с потрескавшейся кожей на голени и лодыжках… Лезвие единственного стального меча едва-едва запотело от тихого дыхания — они продержали его над носом две минуты. Было ясно, чем всё закончится. И однорукий старик проплакал всю ночь у костра, как если бы хоронил собственного внука. Сокка был жив. Это не вызывало сомнений: щурился на слишком яркий солнечный свет, стучал зубами и мял голыми пальцами снег, морщился от сильной боли и шипел что-то невразумительное сквозь зубы. Но кроме всего прочего… Хан не сомневался, что это дело рук маленькой ведьмы. Как в легенде о прекрасной, что лунный свет Муи, спасшей своего возлюбленного от страшной гибели, чтобы облечь на чудовищное существование монстром, пожирающим чужие сердца каждое полнолуние. Каменный наконечник напряжённо застыл над беспомощным, больным ребёнком, возможно, представляющий угрозу всему племени. Но ещё… Это шестнадцатилетний сын его вождя. И он не должен быть заколот, как дикий зверь, потому что все они — пятеро беззубых стариков и инвалидов, испугались бабушкины сказок! Старейшины верят в это. И смерч обуявший жилище Канны, и дикие визги и вопли доносившиеся оттуда в миг, когда в безветренный полдень над деревней взвилась буря, лишь подтверждают их слова. Хан смачно сплюнул себе под ноги, и, откинув седые косы за спину, вонзил оружие в сугроб по самое древко. — Я не буду этого делать. Я сказал, — и, наклонившись к юному другу, решительно протянул руку, помогая ему подняться. Резкий переход из горизонтального положения в вертикальное ознаменовался чёрной вспышкой под веками и таким странным, тянущим ощущением, будто часть его размазывается в пространстве и времени, как на кадрах замедленной съёмки. — До решения старейшин, под твою ответственность, Хан! Я к этому спиной не повернутсь! — звуки проходили сквозь плотную толщу воды… В отличие от резкого, болезненного тычка в плечо. — Ау… ч, больной совсем, а? — ресницы тут же намокли от поступивших слёз и горячими дорожкам сбежали по покалывающей на холоде коже. Пальцы горят. — До совета никто его не тронет, ясно! Храбрый шибко, Соома?! Иди в иглу и посмотри, что с Катарой и Каной! — каждое слово грохотало гонгом прямо над ухом, юноша, устав шататься, повис на своей тёплой опоре всем весом… И уснул. *** «Я жив!» — он проснулся от неожиданного осознания этого факта. Расслабленность каждой мышцы, мех, ощущаемый затылком, мягкость и тепло, окутывающие тело. Какая-то лёгкость, граничащая со слабостью и кристальная чистота в уме. «ТЦ, деффка, теракт, больница, дед. А дальше…» Он резко распахнул глаза и, привстав на локте, осмотрелся. Да. Да, точно, друг и сподвижник Аватара, Сокка, как и его сестра Катара жили на полюсе. Каком конкретно он не помнил, но там были пингвины и юрты изо льда, в них ещё эскимосы какие-то обитали. Иглу? Внутри неожиданно тепло и ожидаемо тесно, самого парня, не долго думая, придвинули поближе к стенке и накрыли местным подобие одеяла — верно, шкурой. Белой, в тёмных подпалинах и судя по когтистым лапам, принадлежала она кому-то крупному, кошачьему и очень хищному. В центре единственной комнаты закипал котелок, источающий соблазнительный запах сытной рыбной похлебки. Кроме самого Сокки никого не нашлось и «попаданец» решил рискнуть размяться в новом «мясном костюмчике», посмотреть, как сидит так сказать. Кожа была слишком смуглой для северянина, на правом запястье, над выпирающей косточкой красовался длинный, изогнутый розовый шрам, ладони грубые до натертых мазолей… Оружие? Меч? Бумеранг? Рогатина? Крепкие мышцы, подарочные шесть кубиков пресса (видно только если напрячь живот) и крутые бицепсы причитаются, супер. На голове классический удлинённый андеркат с выбритыми висками и затылком, сами космы темно-русые, нечесаные, немытые… без членистонлгих нелегалов, и на том спасибо. Во рту стоял кислый привкус чего-то протухшего пару тысячелетий назад и желание выйти, пожевать снег стало почти нестерпимым, кроме того мучали голод и жажда. Супчик звучал всё заманчивее и интереснее. Напрягала лишь мысль, что… Он ничего не знал. Ну, как ничего. Он помнил Цветония и его «Двенадцать цезарей», прочитанных на днях по настоянию препода. Мог продекламировать любимого Маяковского, напеть с десяток текстов Арии, поскребя ногтями по памяти, выпилить принцип работы двигателя внутреннего сгорания и приблизительное значение числа пи (3,14), дату отмены крепостного права (3 марта 1861-го), с горем пополам процетировать первые десять пунктов конституции и, в общем-то, немало чего ещё, но… Абсолютный ноль по поводу выживания на крайнем севере. Или способов метания бумеранга в движущиеся мишени. Или… Да, что угодно! Как звали отца Сокки? Как к нему относились местные? Как они вообще тут живут и на каком языке разговаривают? От количества панически возникающих вопросов из разряда: «Где я, что делать?» до «а есть уху костной ложкой-поворежкой прямо из котла?» — потихоньку снова разболелась голова. Руки чесались вынуть из кармана смартфон, забить в гугл всё по порядочку, начиная с навигатора, только вот карманов в этих утеплённых мехом внутрь, кожаных штанах не было. «Могло быть хуже. Я мог попасть в Катару и стать девчонкой, или в Аанга, за которым охотится весь народ огня. Моя миссия по сути, не такая поганая. Найти Аватара, разморозить, обрадовать новостями о столетней тирании Огня, а дальше пусть идёт на все четыре стороны. Хотя, нет…» — будущий «друг и сподвижник» ещё раз оглядел голые, голубовато-белые стены и одинокую дыру-дымоход в потолке, --"Пусть подкинет меня до ближайшего цивилизованного царства, и будет свободен. Как ветер.» Думать о доме и семье было тошно. Не потому что он успел соскучиться или раскаяться, нет, на самом деле, он даже не верил в происходящее, не до конца. Всё слишком быстро, внезапно. Так же просто не бывает?! И хотя реальность ощутимо протопталась по всей его астрально-физической сущности, на краю сознания вертелась мысль, вроде: «захочу кому потом рассказывать, даже Миха меня пошлёт. Проспаться и к доктору.» Но воспоминания о больничной палате ещё слишком свежи. Углубиться дальше в себя, ему не позволил хрустнувший у входа снег и хлопнувший шкурой порог иглу: внутрь вошёл смутно знакомый мужчина. Высок, с глубоко посаженными глазами и дважды ломанным носом, суровым подбородком и седыми, скрученными в подобие дредов волосами. Пришелец чем-то неуловимо напомнил индейцев… Высокие скулы и разрез глаз, может быть? Либо дело в серых горизонтальных полосках симметрично рассекающих щеки? Он держал устрашающего вида рогатину, и как-то нехорошо сверлил своего гостя стылым взором. Совсем плохо. — Ты уже очнулся? Голоден? — первое внутреннее «уфф», вкупе со смахиванием воображаемого пота со лба. «Говорят на русском. Ну, или, логичнее, я говорю по, ммм… На языке племени? Или у них всеобщий?» — Да, я бы не отказался от супа, — и осторожно кивнул в сторону котла, скрестив руки на груди. Стоять полуголым перед вооружённым, незнакомым дикарем… Не самое приятное ощущение. — Садись к костру, поужинанем вместе, — преложил воин и прислонил рогатину (оба заточеных острия коричневаты от въевшейся крови) к коллекции оружия у входа: меч, выточенный из чьего-то бивня, копье с каменным наконечником, лук и стрелы, ножи, кинжалы… Отсутствие булата и доброй валирийской стали отнюдь не умиляло грозного вида всего этого добра. Особенно в воображаемом применении к вселенцу. «Пиздец. Мать твою пиздец. Совсем трындец. Нахуй блять. Так, без паники. Без, сука, паники», — самоубеждение помогало слабо, руки предательски подрагивали и даже на холод не сослаться, в жилище было тепло. Почти жарко. Однорукий, левая кисть у мужика отсутствовала… где-то по локоть, сбросив шубу на пол, вынул из сундука-стула-подставки под утворь две плошки, выкрашенные в синий цвет и протянул парню. — Разливай, — до этого момента «Сокке» ещё не доводилось держать кусок чьего-то черепа в руках. Прочем, человеческим он, наверное, не был, так что юноша героически попытался исполнить наказ, не расплескав угощение… Ходящими ходуном культяпками. «Ха-ха. Ха-ха-ха, твою ж налево. Мама роди меня обратно. С хрена ли я вообще на это согласился? Спокойно. Не станет он меня резать, иначе не стал бы кормить. Или тип, откармливает? Они же не едят людей, правда? Добрые ребята, Аватару-пацифисту помогали. Не станут они меня убивать, не станут точно. Главное, чтоб не узнали. Главное не спалиться. Блять. Блять. Хуйли так сыкотно?!» — Всё в порядке? Ты дрожишь… Морозит ещё? Ешь, я схожу к Канне, за отваром. И, думаю, твоя сестра будет рада тебя увидеть, — светло-голубые глаза окинули подростка обеспокоенным взором, подмечая круги на осунувшемся, посеревшем лице, бегающий, испуганный взгляд и… Он его не узнал. Хан понял это едва вошёл: Сокка молчал. Сокка никогда не молчит, даже во сне. Его на охоте-то заткнуть целое дело, а теперь будто в рот воды набрал и едва не шарахается от каждого «лишнего» движения. Видеть такое отношение от мальчика, воина, мужа племени, которого нянчил почти с пелёнок… Больно. Но мужчина ни сказал ни слова, понимая, что давить нельзя, если это, действительно, сын вождя, ему нужна помощь и поддержка близких, чтобы с ним не случилось во льдах. А если… То твари незачем знать, что её заподозрили. Катара молода, но уже сильная ведьма. Она почует, что её брат перестал быть человеком. И тогда с одной рукой или нет, Хан защитит племя. Во что бы то ни стало. Густой, наваристый, в меру солёный бульенчик оказался поразительно вкусным и сытным, хотя в угощении не нашлось ни единого овоща. Только кусочки жирной, мясистой рыбины с плотной, не очень приятной кожицей. Напавший на сознание, резкопрорезавшийся голод, вытяснил все тревоги. Хотелось... Жрать. Весь этот котелок ухи и ещё два таких же, и, пожалуйста, небольшого слона. Можно даже без специй, сырым. Но не успел он съесть и половины, как желудок скрутило и пища попросилась обратно. "Это что ещё, за?!." -- тарелку пришлось отставить подальше. "Нельзя есть жирную пишу после голода. Нельзя вообще много есть после голода. Блять. Я голодал? Что вообще тут было? Что там говорил Рокку? Сокка присмерти и моё появление его спасёт? Ахуенно, да. Только кроме меня тут других жильцов не наблюдается. Что у лучшему. Отлично. Отлично же?.. " Стресс схлынул, оставив после себя чувство просветленного опустошения и тотального пофигизма, с примесью циничного любопытства. "И? Дальше что? Куда, где, зачем, почему?" Холодок пробежавший по вспотевшей спине напомнил, что, для начала, неплохо бы надеть футболку. Или рубаху, сорочку, тунику, кафтан? Что они тут носят? Главное, пожалуйста, без белых чулочков и кружева, его мужская гордость не перенесёт. Долго искать вязаный из голубоватой шерсти свитер не пришлось: он валялся на полу рядом со спальным местом, и совсем недавно служил ему подушкой. Текущая локация скудна на интерьер и инвентарь, и даже квесты так себе. Не долго думая, герой решил её покинуть... "Мороз и солнце; день чудесный!" За пределами мрачной, тесной иглу распахнулась снежная степь. Простор, свобода, слепящий белый снег и жестоко жалящий ветер, с тусклой, бледной лампочкой зависшей высоко в зените. Он с наслаждением втянул чистый морозный воздух, густой и сладкий. Холод в долю мгновения прогрыз вязаную кофту, штаны и уги, дёргая нос и запунцовевшие уши. "Сибирь матушка, ебта", -- кивнул самому себе Сокка. Постоял, потоптался, поглазел на местных, те косились в ответ, как на заразного, причём пришельцем из "Чужой против Хищника". Остро захотелось покурить. Затянуться чем-нибудь дико крепким и запить кашель коньяком Мишкиного батьки. "Внутри хотя бы тепло" против "снаружи не воняет" заставили помяться у порога секунд двадцать, и юркнуть обратно, дрожа всем его существом. "Да, ладно. Могло быть хуже. Ты мог бы остаться там, в той больнице, в том теле", -- чужие пальцы послушно сгибались и разгибались в суставах, чужие лёгкие тянули кислород и неродное сердце мернуло билось в грудной клетке, гоняя по организму кровь. "Скоро вернётся этот мужик. Как его звать-то? Он говорил, нет? Мм... Пошёл за "сестрой", Катарой, подружкой Аватара и покорительницей воды. Сколько ж бродить можно? Хоть за смертью посылай! " *** -- Сокка! -- в голосе отчётливо слышались слезы. Она бежала, так быстро, как только могла, не думая ни о чём, кроме того, что у неё получилось. Этот страшный, вязкий кошмар, оставивший на коже липкий солёный пот, осуждающе взгляды, обвиняющие речи, будущее наказание -- какая разница?! Её брат выжил, вернулся, он будет с ней! Сокка... С самого детства рядом, со дня её рождения, когда она впервые открыла глаза, так давно... Всю жизнь! Они вместе играли, рыбачили, ругались, слушали бабушкины сказки и достовали отца, когда тот возвращался с охоты, вместе потеряли маму, пережили это вдвоём, потому что Вождь Хокода ушёл на войну. Они собирались рыбачить в чистых водах сегодня, но брат зачем-то потащился в тундру! В сезон белых бурь! И вчера... Вчера... -- Катара! -- возмущённо воскликнула Мичи, когда девочка впопыхах перескочила через костяной оберег от злых духов -- дети часто так делуют, невысокая, бернчащая связками цветных льдинок конструкция так и манила её обрушить. Три метра, меньше, всего лишь шаг! И она оказалась внутри, а два уда сердца спустя -- стояла, зарывшись носом в ворот и втягивала родной запах всем своим существом, всхлипывая, стискивая его в объятиях. -- Сокка! Зачем ты туда пошёл?! Туи и Ла, я так волновалась! -- рыдала девочка, обжигая смуглую кожу слезами. Хорошо, что она не видела его лица. *** Н -- неловкость. "Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться", -- сказал какой-то умный человек. Хотел Катару? На! Девчонка комкала свитер у него на спине и слюнявила соплями шею. "Прояви сочувствие к горю!" -- надрывалась в недрах сознания совесть, голосом бабуськи из подъезда. "Какому горю? Какое сочувствие?! Это у меня тут трагедия!" -- отнекивался он. Рука машинально поглаживала гладкие тёмные косы, сплетенные на затылке. -- Ну... Всё уже хорошо... Я в порядке.., -- о том, что сам "Сокка" в принципе где-то не здесь, парень благоразумно умолчал. Если не умеешь врать красиво -- молчи и люди сами всё додумают! И амнезию, и потерю навыков и желание найти округлый ледник с летающим шестилапым бизоном внутри. В конце концов, о нём заботились, его любили... Потянуть немного и не спалиться. Делов-то! -- Не хорошо! Ты чуть не умер! Чем ты думал?! Остаться одному в тундре -- верная смерть! -- надрывалась "сестрёнка". "Катя. Катара и Катерина, в принципе, очень похоже звучит. И даже внешне есть некое сходство... Если бы отец был негром, и мы с сестрой получились мулатами, то в тёмной комнате можно было бы перепутать", -- отстранённо философствовал юноша, вперив пустой взор в дыру на потолке, -- "Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе Земля в иллюминаторе видна... Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери Грустим мы о Земле - она одна…" -- Ты меня слушаешь?! -- чёрные, влажные очи в обрамлении густых ресниц и насупленные щенячьи бровки. Очень живая мимика, милый, хоть и приплюснутый нос, жалостливо подрагивающие полные губы. -- Мне нечего сказать, Катара. Я... Не помню. Вообще ничего не помню.