Твой забытый друг

Так вышло, что нам было удобно дружить, не задевая наших тараканов — я не называл своего настоящего имени и цифр на счету, не рассказывал о себе ничего, что было указано в документах; а он мог без объяснений оборвать наше общение в любой момент и я не имел права навязываться. Однажды он дал мне взаймы двести рублей, заплатив за меня, когда я забыл кошелёк. С тех пор повелась традиция — каждый день после работы, с шести до одиннадцати мы шастали по городу и тратили строго по две сотни на каждого, по очереди. Но в тот день он заехал за мной в пять — прямо в офисном костюме и на лонгборде; Он с трудом стоял и светился от счастья. Он протянул мне вторую доску и сказал, что всю следующую неделю я плачу за нас обоих. Повязав пиджаки на бедра, мы пытались изобразить, что катание дается нам так же легко, как ловким проносящимся мимо нас одиннадцатилеткам даются трюки на самокатах. Затея обернулась разбитой об асфальт губой и ссадинами. Он извинился, наорал на столкнувшиеся лонгборды, стёр кровь с моего лица, извинился вновь, как будто не замечал собственных синяков. А я жалел его единственный пиджак. — Завтра снова катаемся? — Спросил я при прощании. — Мы? Разве что на инвалидных креслах! — Улыбнулся он. На следующий день я подъехал к дверям его офиса в пять. Он осмотрел протянутый мною потёртый шлем. — Б/у. — Гордо заявил я. Чего мне стоила эта честность! Я мог купить новый и поцарапать его ключами, соврав, что взял с рук за копейки. Но я и без того скрывал от него целую жизнь. Та крупица, которую он видел, должна была быть алмазной пылью — искренней, тёплой, яркой, живой. Ради этого, я жертвовал обедом, спускался в подземку в час пик, ехал на край города, терялся среди высотных бетонных трущоб и, забрав шлемы, возвращался в пропотевший вагон. Он с неохотой принял мой подарок. Ему нравился придурковатый принт с рожицей мартышки, но не нравилась моя старческая обеспокоенность маловероятными травмами. — Ты поди из тех, кто и на костылях ходит в наколенниках? — Сказал он, зачесав лохматые волосы назад. — Скоро узнаем. Щелчок — и мой строптивый друг в потрепанном после вчерашнего костюме фиксирует мартышку ремешком на подбородке. Я возлагал на этот принт четыре лишних остановки надежд. Я знал, что ему понравится. — Только ради твоего спокойствия, папочка. — Шутит он. — Спасибо. Вскоре он зашел обратно в офис, а через минуту вернулся юношей в майке с рюкзаком и лонгбордом наперевес. — За мной! — Задорно крикнул он, вставая на доску. Избегая горок, на одной ноге ковыляя на прямых и неуклюже расставляя руки на малейших уклонах, мы доехали до некой «новой точки». Кажется, это было разрушенное здание завода, где из земли торчали осколки массивных кирпичных стен. — Голоден? — Спросил он. Он не просто спросил. Он как-то знал, что я пропустил обед. — Не настолько, чтобы есть строительный мусор. Друг благородно пропустил мимо ушей моё ворчание. Он завёл меня за угол и наблюдал за моим удивлением — внутри развалины проросло летнее кафе. Он развалился на складном металлическом стуле и по-свойски протянул мне меню незнакомого ему места: — Любой твой каприз в пределах двух сотен деревянных. Не помню, что я тогда заказал. Не помню, что заказал он. Помню, что он поделился своей порцией и что кафе было дороже, чем мы себе тогда позволяли, так что вскоре мы набили карманы хлебом и уехали смотреть на закат: то ли на набережную, то ли в сквер. С того лета я бережно храню подаренную мне б/ушную потертую доску и всегда держу в кармане две потертые купюры на случай, если наткнусь на потерянного друга. «Эй, ты обронил» — скажу я и предложу сходить на аттракционы. Мне двадцать четыре. И перед сном я надеюсь, что где-то в маленькой квартирке на окраине города в углу шкафа лежит моя мартышка и про неё никогда не забудут. Никогда не продадут.