Overdose.

      Джисон просыпается от криков из гостиной. Минхо, видимо, уже встал, ведь в кровати его не было. Он хотел уже выбежать из комнаты на звуки, но вовремя вспомнил про вчерашний конфуз. На серых штанах виднелось уже засохшее пятно. Блять какая же мерзость. Он ковыляет в ванную, где моется и меняет нижнее белье и штаны, кидая их в бак с грязными вещами. После выползает из своей обители и обнаруживает удивительную картину: Чан сидит на диване с ватками в носу, которые ему любезно предоставил Феликс, а Минхо и менеджеры матерят Уджина. Вау. Прекрасное начало дня. Разобраться в ситуации не получается, потому что спустя пару секунд Уджин вылетает из квартиры, а Чан запирается у себя. Единственное, что успевает заметить Хан, это сбитые костяшки Уджина. Картинка сама собой складывается воедино. Он бы соврал, что это первый раз, но не видит в этом смысла. Ситуация с поведение Уджина давно вышла из под контроля. Это не первая подобная ситуация, просто до этого на Чана он никогда не поднимал руку. Ну, все бывает впервые. Феликс и Ли идут на кухню доготавливать завтрак, Джисон присоединяется к ним. Сегодня будет тяжелый день, это чувствуется по атмосфере и состоянию окружающих. К двум часам все разбредаются по своим делам: Феликс уезжает в торговый центр, Чан уходит в студию, Уджин так и не возвращается, а Минхо решает потренироваться в спортзале. Чудесно. Хан остается один. Настроя писать у него не было, но и сидеть без дела тоже не хотелось. Потуги Джисона длились часа три, за это время успел вернуться Феликс. Естественно выдавливание из себя текстов ни к чему кроме трех строчек не привели. Чан за это время смог накидать бит и скинуть его парню. Хан понадеялся на то, что музыка друга вдохнет в него вдохновение, но этого не произошло.       Мелодия была до жути грустная, от таких мотивов хотелось по стене ползать, стекло жрать, гвозди жевать, ртуть пить, что угодно, но не писать песни. Поток мыслей начинал сносить все в сознании Джисона, порождая собой вихрь из нежелательных сейчас переживаний. Ему давно уже плохо. Это длится около трех месяцев. Как там врачи это называют? Эмоциональное выгорание? Наверное, это оно. Наверное, Хан исписался и устал от постоянных съемок, надоедливых фанаток, жадных взглядов. Особой радости не добавляют еженедельные панические атаки. Хан довольно замкнутый в себе человек. Он привык к одиночеству, он всегда был один, он почти никогда ничем по-настоящему не дорожил. Ему было комфортно в своей скорлупе, из которой никто его не мог достать, где он был защищен от внешнего мира, где никто не мог ему навредить. Его вытащили из маленького мирка и запихнули во взрослый, не дав даже адаптироваться. От этого порой становилось очень страшно. Сердце начинало жутко заходиться, воздуха с каждым вдохом становилось как будто меньше, дышать было больно, ощущение, что грудную клетку изнутри стягивало два магнита, в голове все звенело и жужжало, а самые страшные мысли вылезали из темных уголков и начинали вгрызаться клыками в черепную коробку. Все тело тряслось, как молодой листик на ветке в ветреный день. И никто не мог его спасти от самого себя. Никто. Только Минхо. Сейчас Минхо нет рядом и Хана никто не спасет, поэтому он сворачивается клубочком и ложится на ковер. Он вжимается ногтями в колени и прикусывает нижнюю губу, в попытках отвлечься от нарастающей паники. Страшно. Очень страшно. Джисон думает, что еще мгновение и он умрет. Секунда и его разорвет на атомы. Минхо. Только он может спасти его, только он и никто больше. Джисон трясущимися руками звонит парню и дрожащим голосам, глотая слоги и давясь слезами, умоляет прийти. Он не знает сколько времени проходит от звонка до прихода. Ощущается как целая вечность. Минхо влетает в комнату и скорее поднимает Хана с холодного пола, прижимая его голову к своей груди. Так обычно матери пытаются успокоить своего ребенка во время истерики. Джисону это помогает. Джисон успокаивается, прислушиваясь к сердцебиению друга. Господи, спасибо тебе за Минхо. Ли гладит его по голове и спине. Так ласково, как будто Джисон для него хрупка стеклянная игрушка, которая может сломаться от легкого давления. Отчасти он прав. У Хана тяжелеют веки, они непроизвольно закрываются, и он проваливается в царство морфия. Просыпается он на следующее утро, осознавая всю бесполезность прошлого дня. На тумбочке он обнаруживает записку и таблетки от головы.       «Ханни, я уехал к родителям – у мамы что-то с сердцем, нужно будет пару дней помогать папе, пока она в больнице. Феликс и Чан уехали на рыбалку с менеджером, приедут завтра утром. Чанбин вернется сегодня ночью. Нам нужно будет поговорить. Выпей лекарства!» Джисон решил провести этот день более продуктивнее предыдущего, поэтом начал его с готовки и уборки. За бытовыми делами он провел пол дня, лишь ближе к вечеру у него появилось время и вдохновение для написания текста. Он начал рыться в столешнице в поисках тетради. Видимо, Ли вчера ее куда-то убрал вместе с наушниками. Ему удалось найти пропавшие вещи в свое прикроватной тумбе. На глаза попался также кошелек Уджина. Хан решил вытащить его и выкинуть, но смог выполнить лишь первое. Он слишком отвлекся на написание текста. Его захлестнуло волной вдохновения, рука сама писала, ему не нужно было даже напрягаться. В такой нирване он находился часа два, за это время успев написать два текста. Он отправил их Чану и заметил аудиофайл, который тот вчера ему прислал. Точно. Сейчас состояние парня было стабильнее, поэтому он решил вновь рискнуть. Вдохновение его покинуло на третьем куплете. Что только он не делал для того, чтобы вернуть его. Все попытки были безуспешны. Тут взгляд привлек кошелек. Это чертово любопытство. Хан высыпал часть порошка на стол и поделил его на две ровные дорожки. Он отошел от стола и застыл, пялясь на сделанное им. Сердце забилось с адской скоростью. С одной стороны он понимал, что это неправильно. С другой его тупой башке очень хотелось попробовать. В голове звучал голос Минхо. «Ханни, какой же ты дурачок!» «Что бы ты делал без меня?» Да, Хан – идиот, поэтому он спустя пару минут без каких-либо угрызений совести снюхивает обе дорожки.