Не забывай меня

В «Черном замке» все как обычно. Посетителей – три дебила и калека, колонки под потолком гоняют американское кантри, бармен играет в кенди-краш, правый локоть прилипает к барной стойке. Чжань Чжэнси с удовольствием сдвинулся бы на другое место, но слева стул шатается, а если он подвинется вправо – попадет в радиус миазмов забулдыги Бао, который дрыхнет, обнимая пивной стакан и источает такой ядреный запах перегара, что аж глаза слезятся. На то, чтобы встать и поменять стулья местами у него не хватает энергии. Или не энергии, а желания. Липкое пятно на столешнице просто недостаточно… существенно. Какая, в сущности, разница? Чжань все чаще замечает за собой такие мысли. Какая разница? Череда бесконечных пар в университете, вечерние бдения перед телевизором, еда навынос, липкая столешница в пабе под домом – все это как будто блекнет, теряет значение. Сегодня утром он минут двадцать стоял под душем и пялился в ничем не примечательный зеленый кафель. Стоит помыть голову? А зачем? Почему бы просто не завернуть кран, выползти из кабинки, лечь на пол и больше не вставать? - Еще? – интересуется бармен, забирает его пустой стакан и обмахивает стойку посудным полотенцем – таким грязным, что Чжэнси им бы и пол помыть побрезговал. Если бы, конечно, он все еще мыл пол. Чжань кивает. Алкоголь, наравне с играми, редкими встречами с семьей и новыми выпусками любимых с детства комиксов, все еще в состоянии придать его однотонному существованию какое-то разнообразие. Слабое подобие удовольствия. С семьей он старается встречаться поменьше – не потому, что не хочется, а из-за глаз мамы и Цзы Цянь. Каждый раз, когда он стучит в дверь квартиры, в которой вырос, и одна из них открывает, радостную улыбку на чистом лице на мгновение затмевает горечь. Правда, улыбка сразу же возвращается – они любят его, Чжань знает, любят и всегда искренне рады видеть – но промелькнувшее в глазах выражение это не отменяет. «Он кажется еще более потухшим, чем в прошлый раз», наверное, думают они. «Еще более пустым». - Держи, - бармен ставит перед ним вторую порцию рома с колой, не утруждая себя подстаканником. Чжэнси ходит в этот паб, чтобы выпить после особенно нудного дня, уже несколько месяцев, но до сих пор не удосужился спросить у парня за стойкой его имя. Потому что… какая разница? – О, гляди-ка, это не твой рыжий приятель? Снова с разбитой мордой, хе-хе. Чжэнси оборачивается. Мо Гуань Шань идет к барной стойке, на ходу разматывая шарф, путается в нем и куртке и от души посылает оба элемента гардероба по матушке. - Здорово, - буркает он и начинает переставлять стулья. Вот у кого ни энергии, ни желания не занимать. Иногда Чжаню кажется, что этот человек живет на одних ярости и упрямстве. Ну, еще, наверное, на заботе о матери и ненависти к богатеям. Но ярость все равно играет в этом тандеме первую скрипку. Она для Рыжего как топливо – когда начинает кончаться, сходить на нет, уступая место чему-нибудь другому, он тут же ввязывается в очередную херню, чтобы пополнить резерв. В большинстве случаев – в херню кровопролитную и уголовнонаказуемую. Не очень здоровая привычка, но Чжэнси ему не мамочка, поэтому держит свое мнение при себе. К тому же, еще неизвестно, что лучше – козлить 24/7, как Шань, или постепенно превращаться в призрак, как это делает он сам. У каждого свои загоны и свои методы. Наконец устроившись рядом с ним за стойкой, Рыжий в два мощных глотка ополовинивает стакан Гиннеса, утирает пенные усы и от души рыгает. - Че нового? Чжань пожимает плечами. - Ничего. Вчера семестр кончился. - Ааа. Гуляли? - Типа того. Вечеринка по поводу конца семестра и начала летних каникул была ого-го, но Чжань недолго на ней задержался. Пьяненькие однокурсники галдели и веселились, танцевали под гремящий из динамиков хаус или зажимали друг друга по углам. Он немного пообщался с парой приятелей, выпил пунша – то есть, сделал необходимый минимум, чтобы не прослыть совсем уж букой – и свинтил домой. Дома, по крайней мере, можно было ничего из себя не строить, а просто пялиться в светящийся в темноте экран остановившимся взглядом и остервенело долбить по джойстику, ни о чем не думая. - Ты мне своим видом всех клиентов распугиваешь, ты в курсе? – Бармен одаривает Рыжего недовольным взглядом и достает из заднего кармана мобильник – видать, соскучился по кенди-краш. – Вечно ободранный, как помойный кот. - Иди нахуй, Ки. Было бы, кого распугивать. Рыжий прав – распугивать особо некого. «Черный замок» - захудалый паб, который спасает лишь горстка постоянных клиентов вроде них и алконавта Бао. Ну и подпольное казино в подвале, но об этом никто вроде как не должен знать. Чжэнси прикладывается к своему рому с колой и просит у бармена фисташек. Спрашивает у Рыжего, как дела на работе, не особо ожидая услышать что-нибудь вменяемое. В ответ, как и следовало ожидать, следует порция ругани и жалоб на босса, но Чжэнси ничего не имеет против. Они, может, и не так чтоб прям друзья, но Рыжего тоже можно причислить к списку вещей, которые его хотя бы отдаленно колышат. После краткого обмена новостями, состоящего в основном из матов (со стороны Шаня) и неопределенного пожимания плечами (со стороны Чжэнси), наступает привычное молчание. Джонни Кэш уныло тянет из колонок под потолком, что сегодня он причинил себе боль, чтобы проверить, может ли еще чувствовать. Бармен чертыхается, слив уровень в игре. Бао похрапывает в обнимку со своим стаканом. Они с Рыжим молча пьют каждый свою порцию вечерней анестезии, сидя рядом и иногда сталкиваясь локтями, когда одновременно протягивают руку за орешками. Чжань видел такое в фильмах. Люди, не имеющие ровным счетом ничего общего, сбиваются в некое подобие стаи, потому что их объединяет общий опыт. Что-то вроде братства, где холеная домохозяйка, беременная школьница и бомж из-под моста собираются каждый четверг, чтобы поиграть в покер, потому что однажды познакомились в группе поддержки анонимных любителей закинуться ксанаксом до полудня. Они с Рыжим ни в какой группе поддержки не состоят (хотя предложения поступали. Однажды после ланча с сестрой в кармане его куртки даже материализовалась брошюрка), но их все равно кое-что объединяет. Та Неведомая Ебанина, которая произошла почти два года назад, в конце старшей школы. И которая до сих пор не дает ни одному из них спать спокойно. Два года. Надо же. За спиной хлопает дверь, слышатся веселые голоса. Чжэнси не оборачивается. Это в первые месяцы после Неведомой Ебанины он вечно дергался, вечно крутил башкой по сторонам, силясь выцепить в любом скоплении людей – хоть в толпе на пешеходном переходе, хоть в очереди в супермаркете – знакомую белобрысую макушку. Со временем это отмерло. Теперь, завидев на улице прохожего с очень светлыми, словно выгоревшими на солнце волосами, он только сжимает зубы, ссутуливает плечи и идет своей дорогой, глядя под ноги. Они пытались. Шань, наверное, даже больше него, но не потому, что Чжэнси меньше свербело – просто у Шаня было больше возможностей. Он с детства терся во всяких подозрительных компаниях, знал много людей, был вхож во многие сомнительные места, где можно было разжиться важной, хоть и не менее сомнительной информацией. Он – Чжань сам видел – даже докопался до Шэ Ли, которого надух не переносил, но даже из этого полоумного, которого боялась половина города, им ничего не удалось выдоить. Неведомая Ебанина просто произошла – рухнула на них посреди бела дня, словно ураган на домик Дороти. А стоило осесть пыли, как не оказалось ничего – ни домика, ни каких-либо следов. Поначалу Чжаню не казалось странным, что из всех людей на свете помочь ему разобраться в Ебанине впрягся именно Рыжий. Если быть откровенным, поначалу он его даже не замечал. Трудно что-то заметить, когда с утра до ночи носишься по городу и терроризируешь все доступные инстанции, изобретая все новые и новые причины, почему тебе обязательно надо знать, куда съехали жильцы, которые снимали эту квартиру. Кому принадлежит номер, с которого ему звонили в такое-то время, и можно ли как-нибудь отследить его местоположение по GPS. А как сделать, чтобы стало можно? Кто приходил в школу, чтобы забрать документы, чья подпись стоит на бланке, свидетельствующем об отчислении? Что за люди живут теперь в особняке, где они однажды тусили вчетвером под присмотром брательника Хэ Тяня и того хрена с горы с крутым мотоциклом, знают ли эти люди прошлых хозяев, от кого получили ключи, остались ли у них какие-нибудь контакты… Потом, через несколько недель, когда мама на полном серьезе пригрозила, что запрет его в доме, если он не возьмет себя в руки, не начнет хотя бы немного есть и спать и не сдаст выпускные экзамены, Чжань задался этим вопросом. Почему Рыжий помогал ему? Хэ Тяня он на дух не переносил, с Цзянем тоже особо в десны не лобзался, хотя тот, святая простота, и пытался при любой возможности причинить ему добро и нанести дружбу. Может, в последнее время они вчетвером и проводили иногда время вместе, но Чжаню всегда казалось, что для Рыжего это всегда было чуть ли не в тягость. Выходит, он ошибался? Как бы то ни было, именно Рыжий в конце концов получил тот самый звонок, после которого все закончилось. Звонок поступил с неопознанного номера, голос, по словам Шаня, принадлежал Хэ Тяню и был очень холоден и зол. «Прекратите. Искать» - вот, что он сказал. Прекратите искать – и все, и больше ничего. Ни обьяснений, ни подсказок, ни секретного шифра, ни «мы в порядке», или «мы вернемся», или «нам нужна помощь». Или «мы все еще живы». Ни хрена. Чжань плевать хотел на указания этого хмыря. Он собирался продолжать искать, пока не сдохнет. Сама мысль о том, что можно перестать, сдаться, казалась ему дикой. Цзянь И где-то там, хрен знает где и хрен знает с кем, и Чжэнси нужно найти его и за шкирку приволочь обратно. Он ведь обещал ему, что всегда будет защищать его. Что никогда не допустит… Не позволит!.. Шань тогда положил тяжелую руку ему на плечо, крепко сжал и заставил пристально посмотреть в свое насупленное лицо. Даже за подбородок ухватил, как будто Чжэнси – истеричная девчонка, которая вот-вот зайдется в панической атаке, а потом грохнется в обморок, взмахнув кринолином. «Я думаю, нам следует его послушаться», сказал он медленно и с расстановкой. «Хэ Тянь – тот еще мудила, но мы оба знаем, что его брательник не последний человек в свите папаши Цзяня И, который, судя по всему, дохуя важная шишка. Я думаю, он рисковал, звоня нам. А если так, ему было кровь из носу важно, чтобы мы послушались. Я понятия не имею, что у них там за поебень, но если есть шанс, что своими докапываньями мы можем им поднасрать, то я голосую за то, чтобы на время прикрыть сыскное агентство» Рыжий никогда еще не толкал таких длинных речей на абсолютно серьезных щах. Чжаню хотелось врезать ему за то, что он вообще допускает такую возможность – перестать их искать. И еще раз – за то, что он, похоже, прав. - Ладно, я домой, - зевает Рыжий, прерывая ленивый дрейф его мыслей. Покопавшись в кармане, он сует под свой опустевший стакан пару мятых купюр. - Так рано еще. - Маме с утра нездоровилось. Зайду к ней на работу, гляну, че да как. - Ясно. Ну, бывай. - Адью, придурки. Бармен – Ки, как выяснилось, - провожает его неодобрительным взглядом. - Странные вы, - бурчит он, когда за Рыжим захлопывается дверь. – Сидите целый час, молчите. Зачем вообще встречаться с друзьями, если не чтоб поговорить? Чжань пожимает плечами. * * * Дорога от «Черного замка» до дома занимает минуты две быстрым шагом. Как и почти всегда в последнее время, Чжань передвигается на автопилоте, не глядя по сторонам и не реагируя на внешние раздражители. Он машинально кивает минующей его в коридоре соседке, вытирает ноги перед тем, как войти в квартиру. Захлопывает за собой дверь, бросает ключи на обувную полку у входа, снимает кроссовки, наступая носком на задник, и отпинывает их в угол. Квартирка у него небольшая – одна комната, плюс мизерные закутки ванной и кухни – а из-за царящего в ней бардака кажется и того меньше. Экран телевизора уснул, но консоль, примостившаяся на стопке журналов, призывно мигает зеленым огоньком, выражая готовность унести его в мир монстров и автоматов по первому требованью. Чжань игнорирует ее и растягивается на диване – ром вроде бы немного дал ему в голову, так что вполне возможно, что сегодня он сумеет уснуть раньше, чем порозовеет небо на востоке. Хотя… какая разница? Может, думает он, Цзы Цянь права. Может, ему и правда пора в больничку для мозгов. Разве во всех песнях не говорится, что время лечит? Если так, ему давно пора проявить хотя бы зачатки ремиссии. Но боль и тоска не уходят. Ему как хотелось волком выть, так до сих пор и хочется. Разве он не должен… ну, жить дальше? Перестать бичевать себя за то, что обещал защищать Цзяня И, но феерически проебался именно тогда, когда был тому нужен? Перестать скучать по нему и тут же яростно глушить это чувство анестетиками вроде видеоигр… начать замечать мир вокруг? Съесть, черт возьми, мороженое, перекинуться мячом с парнями из универа? Сходить на свидание? Ты же не можешь жить, чтобы ждать, мысленно уговаривает он сам себя, завернувшись в одеяло. Прошло два года. Он, скорее всего, уже не вернется. Может, ему хорошо там, где он сейчас. Значит, и тебе стоит попытаться навести в своей жизни порядок. О другом варианте – что Цзяню, где бы он ни находился, не хорошо – Чжэнси предпочитает не думать, чтобы окончательно не двинуться кукухой. В конце концов долгий день, ром и поздний час берут верх над его болезненными мыслями, и он засыпает - на разложенном диване, не почистив зубы, не стянув с себя даже рубашку. Ему снится дом, в котором он вырос: дом его родителей, дом, в котором они с Цзянем проводили столько времени. Дурачились, делали уроки, читали комиксы, продували в приставку его сестренке. Целовались. Цзянь и сейчас тут: сидит на нем верхом. Его глаза горят, ладонь крепко зажимает Чжэнси рот, юбка – юбка, черт подери – собралась между ними серыми складками. Чжань думает, что это, в общем-то, хорошо – благодаря складкам не видно, как сильно у него стоит – но тут Цзянь прижимается к нему ближе, задевает его ширинку своим стояком, и дальше ни о чем связном думать не получается. Если бы не зажимающая рот ладонь, он бы, наверное, орал. Или рычал, или шипел, или плел бы какую-нибудь околесицу. А может, молчал бы, приоткрыв рот и ошалело глядя на Цзяня… Науке неизвестно. Он никогда не бывал в такой ситуации, поэтому строить предположения трудно – слишком мало данных. Одно Чжань знает точно. Ему до одури хочется облапать чужие колени. Провести ладонями выше, забраться под подол юбки, сжать ягодицы и притиснуть Цзяня ближе, плотнее. Чтобы не мимолетное, дразнящее касание, а по-настоящему почувствовать. И потереться, и самому дернуть бедрами навстречу, и… Руки его не слушаются. Он не может не то, что поднять их – он не может даже пальцем пошевелить. Чжэнси следовало бы удивиться этому, но, как часто бывает во снах, он не удивляется. Кто-то стучит в дверь, что-то говорит. Он не обращает на раздражающий звук внимания. Единственное, до чего ему есть дело – Цзянь И, который зажимает ему рот, медленно двигается на нем и смотрит так открыто и голодно. Цзянь И, который тут. Господи, Чжэнси что угодно отдал бы, чтобы подхватить его под колени, пронести пару шагов до своей кровати, завалить на нее, задрать футболку повыше, так, чтобы ощутить больше горячего тела, задрать на нем юбку, задрать его ноги себе на талию… Стук в дверь повторяется. «Я хочу кончить», колотится у Чжэнси в мозгу. Внизу живота горячо и туго, член стоит так, что перед глазами плывет. Цзянь-который-тут ерзает на нем – неторопливо, издевательски медленно, почти неощутимо. Вот если бы он прижался хоть чуточку сильнее, Чжань бы наверняка… А если бы он убрал от его рта свою ладонь и склонился бы ниже, Чжань смог бы… - Простите! – стук в дверь, на этот раз не деликатный, а весьма требовательный, вдруг ввинчивается в мозг, словно штопор. Цзянь-который-тут, вспугнутый этим стуком, растворяется в воздухе. Его лицо, запах, близость, вес на бедрах Чжэнси, складки на юбке – все исчезает, рассеивается в утреннем свете, ярком и беспощадном, бьющем сквозь незакрытые жалюзи прямо в лицо. – Простите! Это квартира Чжо? У меня посылка, требуется подпись! Пиздец. Пиздец, пиздец, пиздец. - Нет! – рявкает Чжэнси в сторону двери. - О, прошу прощения! Хорошего дня! Скрип кроссовок по линолеуму в холле, удаляющиеся шаги курьера. Приглушенные голоса выходящих из лифта соседей. За стенкой работает телевизор. С улицы доносятся гудки машин – у него под окнами весьма оживленный перекресток. Чжань крепко зажмуривается, утыкает горящее лицо в подушку, закусывает ее торчащий уголок и натурально рычит. Кулаки комкают и без того перекрученное одеяло, глаза печет. Член натягивает плотную ткань боксеров, низ живота горит огнем и пульсирует – так же, как и его воспаленные мысли. Доброе, твою мать, утро. Добро пожаловать в новый день – полный приключений, новых впечатлений и безграничных возможностей.