Не забывай меня

- Не надо, - говорит Мо Гуань Шань и упирается ладонью между чужих лопаток. Кожа там горячая и влажная от испарины, отросшие пряди черных волос кончиками достают до плеч. Прям хочется дернуть. – Не надо, бля. Мажорчик другого мнения. Он шипит, как будто ему не дают дозу, а не поебаться, и выгибает спину. Крепкие ягодицы, и без того прижатые к бедрам Шаня, елозят и трутся. Шань правда считает, что все это – очень нездоровая херня и лучше бы пока без этого, но его член, прижатый в крайне стратегическом месте, другого вероисповедания. Шань дергает бедрами – нет, они сами дергаются, еб твою мать, ну что ты будешь делать! – и мокрая горячая головка, проезжаясь по расселине, на мгновение задевает смазанный, размятый вход. Тянь ахает. - Пожалуйста, - лихорадочно шепчет этот больной. Шаню видно, как он держится за край одеяла. Странно, как еще не оторвал кусок. – Пожалуйста. Мне надо. Если бы две недели назад кто-нибудь сказал Шаню, что мажорчик – их охуенный, прилизанный, крутой, как горный склон Хэ Тянь – будет стонать под ним, словно одержимый, и упрашивать наконец вставить ему по-настоящему... Ну, Шань бы, наверное поверил. Две недели назад уже стало ясно, что охуенному и крутому Хэ Тяню на самом деле надо, чтобы кто-нибудь погладил его по волосам, приготовил ужин и побыл большой ложкой. А не все то, что было раньше, в школе. Шань всегда недоумевал, почему некоторым людям бывает так сложно принять в себе некоторые вещи. Что вот прям нужно два года вынужденной изоляции, ПТСР, похеренные нервы и оплаченный на год вперед психиатр, чтобы признать – бля, да меня просто в детстве не обнимали, вот я и пытаюсь вызвать симпатию насильно. На самом деле я только с фасада охуенный альфа-самец. Обними, пожалуйста. Но потом Шань вспоминает себя в школе и вопрос снимается сам собой. Неизвестно еще, где был больших размеров ментал кейс. Трахаться хочется так, что зубы сводит. «Это так себе идея», напоминает он себе и гладит мажорчика по спине, чтобы немного успокоить. Тот успокаиваться не спешит – извивается и стонет так, будто вся его кожа – одна сплошная эрогенная зона. Ебаный свет. Разве можно так с живым человеком? - Это так себе идея, - озвучивает Шань вслух. – Ты это... Помнишь вообще, что говорила госпожа Минчжу? Тебе надо входить в контакт с миром... того... постепенно. Все сразу хапать нельзя, будет хуево. - Я не на рок-фестиваль собрался, твою мать, - шипит Тянь. Голос у него такой, будто он сейчас заплачет. – Я хочу... с тобой. - Я же блядь вижу, что ты на нервняке. Вон, аж трясешься весь. Развел тут, сука, крестовый поход... Мажорчик внезапно хватает его за руку и тянет себе по боку, животу, ниже. Прижимает ладонь Шаня к своему члену, который на ощупь напоминает о-о-очень горячую трубу. У них вообще-то договор, что чужие хуи Рыжий трогает только по собственной инициативе, но в последнее время ввиду отсутствия негативных реакций случается все больше исключений. Тянь выворачивает голову, чтобы его губы были прямо напротив уха Шаня, и шепчет, захлебываясь словами: - Чувствуешь? Я очень-очень хочу. Если это случится через год, два, десять лет – я все равно буду на нервняке. Все равно буду трястись. Давай, малыш Мо, твою мать. Ты ведь... ты ведь тоже... хочешь? На секунду Шаню становится интересно, а что будет, если сказать «нет». Мажорчик что, вот прям так и обломается? С их эпичного воссоединения почти месяц назад, когда Хэ Тянь оставил в его почтовом ящике флэшку со своими сопливыми записями, а потом пугался мусорных мешков, ему не особо приходилось пользоваться этим словом. Может, раз или два в самом начале, когда Тянь, забывшись, налегал слишком сильно слишком быстро. Шань рявкал, мажорчик, словно очнувшись, шарахался, и потом долго-долго был очень тихим. Боялся, что все проебал, и аттракцион невиданной щедрости завершен. Наверное, да. Наверное, если сейчас сказать «нет», вот прям серьезно и решительно – он молча обломается. Додрочит в ванной. А потом еще и извинится. Не прям словами, но... От этой мысли – от осознания, что его хочу/не хочу на самом деле имеет значение, от них не отмахнутся, словно от назойливой мухи – вдруг прошибает не хуже, чем от вида мажорчика, который вот-вот помрет от спермотоксикоза. - Лады, - говорит Шань ему в ухо. И, прежде чем Хэ Тянь успевает ответить: - Только осторожно, понял? Потихоньку, блядь. А не как больной. Мажорчик что-то всхлипывает и кивает вихрастой головой, упертой в подушку. Ну что ж. Поехали, блядь, раз такие дела. Дрожащей рукой Шань нащупывает флакончик смазки, который юзал чуть раньше, когда оба они еще думали, что дело, как обычно, обойдется пальцами. Ах, думает Шань с нотками истерики, мое милое, наивное летнее дитя! Он смазывает свой каменный член, который стоит уже так давно и так крепко, что возбуждение успело притупиться, перейти в какую-то странную, фоновую пульсирующе-тяжелую стадию. Правда, как только он приставляет головку к входу, фаза сменяется на более привычную – он зовет ее «господи дай мне кончить сука еб твою мать». - Да, - шепчет мажорчик не своим голосом, когда Шань на пробу проводит самым концом туда-сюда, почти не вжимая. – Давай. Пожалуйста. Шань дает. Одной ладонью обхватывает себя у основания, другой крепко держит мажорчика за талию. Не чтоб не вырвался – чтоб не насадился сам, этот псих со справками. Пот заливает глаза, руки трясутся. Он чуть-чуть подает вперед, головке становится очень туго и очень жарко, и, блядь, ох ни хуя ж себе, как же... Как же так... Он очень старается не теряться в ощущениях и эмоциях, но какая-то ебучая пидорская магия делает так, что вот он вроде старается медленно и осторожно, а вот его уже колотит, как припадочного, ладони сжимают чужие бока, и Хэ Тяня под ним возит вперед-назад по матрасу. Невыносимый, адски мучительный перерыв на пару секунд, которые необходимы для того, чтобы мажорчику перевернуться на спину, Шаню вогнать ему обратно, и вот теперь совсем пиздец, теперь можно смотреть, как закатываются его глаза, как голова мечется по подушке, губы растягиваются в счастливо-маньячной улыбке, и можно... можно ртом... Тянь стонет в голодный поцелуй, как будто сейчас кончится, и быстро двигает кулаком между их животами. Когда его выгибает дугой, вокруг Шаня сжимается так туго и, сука, так охуительно, что сил никаких больше нет. Ему не говорили, что так будет. Его, блядь, не предупреждали! Он несколько раз крупно вздрагивает всем телом, как под током, и, кажется, издает какие-то звуки, чего за ним обычно заметить трудно. Мажорчик, сука, в этих звуках купается, как шиншилла в песочке, мало что еще раз не спускает. Как же так. Что за подстава. Рожа у Хэ Тяня хитрая и довольная. С таким еблом обычно говорят что-нибудь вроде «а я тебе говорил!» - только без злорадства, а так, на понтах, типа вон он я, такой дохуя умный. В школе Шаня эта физиономия бесила, прям сил никаких не было. Теперь она – хороший знак. Признак улучшения. Капец, конечно, некоторые вещи меняются... - Капец, - хрипло говорит он вслух, неуклюже сползает с кровати и бредет на кухню в поисках водички. Мажорчик, конечно, пялится сейчас на его голую задницу, это всем ясно. Ну и пофиг. Он находит водичку, выливает в себя полбутылки и приносит остальное этой каре господней. Тянь приподнимается на локте, пьет, проливая часть на себя и простынь. Потом смотрит на него и снова блядски улыбается. - Заткнись, - Шань наставляет на него палец. – Обойдемся, сука, без твоих комментариев. - Да я вообще молчу, - лыбится Тянь. – Я в душ. Спинку потрешь? - Разбежался, чуть ноги не поломал. Мажорчик отчаливает, а Шань некоторое время сидит на кровати, держа в руках пустую бутылку и бездумно разглядывая испачканные смазкой и спермой простыни и скрученное в жгут одеяло. На подушке влажное пятно от слюны и, блядь, следы зубов. Как же так? Что за ебаный ураган подхватил мальчика по имени Мо Гуань Шань, завихрил его, переломал ему всю картину мира и выплюнул в какую-то параллельную реальность, где вместо того, чтобы бросить школу, вступить в банду, подсесть на герыч и либо сторчаться, либо получить нож между ребер, либо загреметь в клетку... Он сначала тратит все свое свободное время и деньги на поиски мудака, который портил ему существование в школе, а потом пропал, странным образом тем самым испортив его еще больше... А потом, когда вышеозначенный мудак возвращается – возит его к терапевту, следит за тем, чтобы он принимал лекарства, готовит с ним вместе жратву, пихаясь локтями... Смотрит с ним тупенькие жизнеутверждающие фильмецы и фантастические сериалы, позволяет ему складывать на себя ноги, знакомит его с мамой. Разрешает мудаку себе отсасывать и, блядь, платит той же монетой, а потом прям сразу после сам лезет целоваться. И как дурак радуется, когда в этом переломанном придурке проскальзывает все больше от прежнего Хэ Тяня. - Чего задумался? – Мажорчик, в халате, но все равно мокрый и холодный, плюхается на кровать и обвивает его конечностями. – Обо мне мечтаешь? Шань морщится, откидывает голову и позволяет ему зацеловать свою шею. - Мечтаю, чтоб ты от меня отстал. Получается весьма убедительно, но Тянь почему-то ржет и не верит. Возможно, потому, что видит, что у него снова стоит. * * * Квартира Чжэнси находится у черта на куличках. Хотя нет, чего это? Квартира Чжэнси находится в нормальном человеческом районе, потому что Чжэнси – нормальный человеческий мужик. Это мажорчик со своими небоскребами забрался в сучьи ебеня. Чтобы добраться из пункта А в пункт Б, приходится воспользоваться общественным транспортом, и это четвертый раз вообще, и первый – в час-пик. - Ты как? – негромко спрашивает Шань, и стреляет глазами по сторонам, выискивая в людской толпе просвет, в который можно было бы приткнуться. – Совсем херово? Тянь кривит рот в гримасе, которую с достаточно развитым воображением можно интерпретировать, как улыбку. - Херово. Но не совсем. - Еще всего пара остановок, - обещает Шань. - А на следующей – центр, там дофига народу сойдет. Мажорчик кивает и снова кривит рот. Типа – не суетись, я норм, панических атак не предвидится. Шань переступает с ноги на ногу, поправляет на плече чехол с гитарой и разглядывает мажорчикову бледную рожу. Глаза у того крепко зажмурены, так что можно и посмотреть. Вроде, сегодня и правда получше. Кожа у этого эксперементатора хуева, конечно, что у трупа, а на лбу и висках собрались капельки пота, но это ничего по сравнению с тем, как его ломало, когда они впервые спустились в подземку пару недель назад. На следующей остановке и вправду становится попросторнее. Им даже удается найти свободное сидение в самом углу вагона. Мажорчик сидит, вцепившись одной рукой в поручень, другой – в его футболку, и то и дело ненадолго приоткрывает глаза, рассматривая попутчиков. Когда поездка заканчивается и они, некоторое время потолкавшись на перроне – Шаню кажется, что чужие железные клешни вот-вот раздробят ему предплечье – выходят на улицу, там светит солнце. С пешеходным переходом Хэ Тянь справляется почти без проблем, а уж в подъезде нужного дома и вовсе – мистер независимость. Сам вызывает лифт, сам здоровается с уже находящейся там женщиной... Даже сам спрашивает, какой ей нужен этаж, и галантно нажимает для нее нужную кнопку. Ага, баб вспомнил – враз оттаял, кобелина, довольно думает Шань, наблюдая, как мажорчик о чем-то треплется с попутчицей, сладенько ей улыбаясь. Лифт останавливается на нужном этаже, и Шань стучит в ничем не примечательную дверь с серебристой римской четверкой. Он уже был тут, и даже не единожды, но почему-то все равно немного волнуется. Раньше-то он приходил к Чжаню Чжэнси, чтобы погонять в приставку, выпить пива и отключить мозги, постоянно занятые говном. А теперь все, считай, нормально, и это как здоровым вернуться в палату, где болел. Тем более, теперь они с Чжэнси будут не одни, Тянь тоже тут, и, наверное, еще кое-к... За дверью слышится дробный топот голых пяток по полу, как будто кто-то их так ждал, что уже невмоготу. С доставкой пиццы, поди, перепутали, ухмыляется про себя Шань, и уже собирается поделиться этой мудрой мыслью с мажорчиком, но тут дверь наконец распахивается, и в проеме появляется Цзянь И – высокий и блондинистый, расхристанный и совершенно, яростно счастливый. Какое-то время они с Тянем просто смотрят друг на друга. Молча, пристально и очень, очень напряженно. А потом Цзянь издает боевой клич, от которого у Шаня тут же начинает звенеть в ухе, виснет на мажорчике и дрыгает в воздухе ногами. Осторожней, хочет было предупредить Шань, но вовремя вспоминает, что если уж кто и имеет представление о том, что сейчас происходит с Хэ Тянем – это именно эта белобрысая дылда на спидах. - Хэ Тянь! Я так соскучился! – орет Цзянь И на весь коридор. Мажорчик смеется, отцепляет от себя его руки и ставит его на землю. - Двух лет в соседних комнатах тебе не хватило? - Хватило, ой, хватило! Но люди, знаешь ли, привыкают к чему угодно, вот и я как-то привык, что ты вечно под боком, и... О, Рыжик!!! Шань быстро отступает в сторону, но Цзянь И все равно умудряется на него напрыгнуть. - Ты принес гитару! Отлично! Тянь, а твоя где? Ладно, не важно, у СиСи есть запасная акустическая, а мне инструмент не нужен, я буду петь, я же солист. Чжань СиСи!!! Смотри, кто тут! Проходите скорее, обувь можно вот сюда, кто хочет пива? Есть еще джин, но без тоника, надо сбегать! Я сбегаю! И лимон!!! Тянь, ты что, волосы отращиваешь? Рыжик, ты стал таким взрослым! Чжань СиСи!!! Трепотня Цзяня, который еще в школе проапгрейдил до максимума абилку заполнять собой все свободное пространство, смех мажорчика, валяющиеся на полу вперемешку кеды, гитара, стукающаяся о вешалку, шуршащий пакет с выпивкой и чипсами... Да валите же вы уже в комнату, собирается было рявкнуть Шань, но вдруг встречается глазами с человеком, которого видел в последний раз в темном баре, где почти никого нет, стулья шатаются, а локти прилипают к барной стойке. Месяц назад. В абсолютно другой жизни. - Привет, - говорит Чжань Чжэнси, глядя на него как-будто сквозь всю приветственную возню, которую развели эти двое. Он подпирает плечом косяк и выглядит почти как обычно. С той лишь разницей, что глаза у него теперь... живые. Не как у зомбяка. Спокойные, но вместе с этим... Вроде как даже и счастливые. - Привет, - отвечает Шань, надеясь, что Чжэнси прочтет по губам. Перекрикивать Цзяня и Хэ все равно смысла нет. – По пиву? А то прошло всего полминуты, а твой ебучий человекообразный бойфренд-лабрадор меня уже достал. И тогда он впервые в жизни видит, как Чжань Чжэнси улыбается.