Не забывай меня

Вокруг тихо. Ни шумящего телевизора за стеной, ни скандалящих соседей. Простое умиротворение субботнего утра. Сквозь щелочки жалюзи – Чжэнси чувствует тепло щекой - льется столь редкий в это время года солнечный свет. Цзянь-из-сна осторожно гладит его по волосам. Чжань Чжэнси впитывает эти призрачные ощущения, как песок - морскую пену. Кажется, он даже улыбается. Совсем скоро он окончательно проснется, но пока можно еще немного побалансировать на этой грани сна и яви, наслаждаясь полуиллюзией-полугаллюцинацией, милосердно подкинутой подсознанием. «На, парень», как будто говорит ему его воспаленный, все больше теряющий связь с реальностью мозг, «перекуси-ка вот этим. А то такими темпами ты, чего доброго, совсем загнешься». Чжэнси уже преодолел ту фазу, в которой такие приходы пугают. Он давно уже живет в той фазе, где их ждут и встречают, словно дорогих гостей. Рука в волосах движется мягко и нежно. Как когда вроде и хочешь разбудить, но не совсем, а если и да, то чтоб осторожненько. Не открывая глаз, Чжэнси поворачивает голову и трется о руку щекой, и Цзянь-из-сна резко выдыхает где-то там, у него над ухом, в параллельной астральной реальности. - СиСи, - тихонько зовет его хрипловатый голос совсем рядом. Чжэнси замирает. До сих пор его сны не включали в себя звукового сопровождения. Мгновенно напрягшись всем телом, он открывает глаза. А в следующее мгновение гремит с дивана на пол, и, леденея от ужаса, отползает подальше, сбивая ковер на полу в гармошку и едва не мыча от ужаса. На полу рядом с диваном сидит Цзянь И. Точно такой, каким Чжэнси его помнит – белобрысый, лохматый, со вздернутыми бесцветными бровями и улыбкой в глазах. В растянутой черной кофте с художественными порезами и с бледными коленками, торчащими сквозь прорези на джинсах. И через него не просвечивает. - СиСи, - снова говорит глюк и протягивает к нему руки. Чжэнси шарахается и ударяется плечом о ножку стола. - Какого хрена, - бормочет он. – Это что. Это как. - Не бойся! Это я. Честно. Я вернулся. Ну блин, ну вот, потрогай, хочешь? Цзянь снова тянет к нему руку, на этот раз медленно и осторожно. Цзы так ведет себя с уличными животными – протягивает руку и дает им себя обнюхать перед тем, как гладить. Медленно, будто сквозь толщу воды, Чжэнси тянет ладонь навстречу, и его пальцы натыкаются на чужие – тонкие и сильные, теплые и совершенно, вне всяких сомнений, материальные. В следующее мгновение все вдруг начинает происходить так быстро, что кружится голова. Цзянь, сидевший на полу напротив, вдруг оказывается совсем рядом, прямо в его объятьях. Он налетает ураганом, хватает Чжэнси за плечи, локти, шею, щеки, ерошит ему волосы, тыкается лбом в лоб, то ли смеется, то ли ревет прямо в лицо и постоянно что-то говорит. Голос у него взрослее и ниже, и, насколько успевает зарегистрировать обалдевший мозг Чжэнси, это не единственное изменение. Хотя в общем и целом он выглядит как раньше, волосы у него чуть длиннее, черты лица – более заостренные, а плечи – шире. - Я так скучал, СиСи, - тарахтит Цзянь, гладя его по лицу и обнюхивая волосы, - я боялся, ты меня забудешь, но ты же не забыл? Ничего, даже если немножко забыл, я тебе живо напомню, я теперь от тебя никуда не денусь, такой фигни больше не будет! Мама обещала, теперь прям совсем точно. Ах, СиСи, ты стал еще красивее! Что это за футболка, новая? А где купил? А чего у тебя такие круги под глазами, ты плохо спишь? Мне нравится твоя квартира! Я взял у сестренки запасной ключ, хотел устроить сюрприз... Шел и боялся, что ты тут не один. Ты не думай, я все понимаю, столько времени прошло, я ничего не требую! Хорошо, если ты нашел кого-то, я бы не хотел, чтобы ты все эти два года ни с кем... Главное, что мы снова вместе! И можно снова быть друзьями, в приставку там, или играть, блин, я столько времени нормально в баскетбол не играл, у нас было кольцо около гаражей, но без толпы людей это не то, ты же понимаешь, надо чтоб орать и толкаться, и прыгать, виснуть на всех... Чжэнси целует его. Ловит твердой ладонью постоянно вертящуюся голову, сгребает в кулак мягкие блондинистые волосы и целует так, что темнеет перед глазами. Цзянь издает такой звук, как будто он умирает, и после секундного промедления не менее яростно целует в ответ. Это больше не похоже на сон. Во сне – во всех тех бесчисленных снах, которые сводили его с ума бесчисленными ночами – он никогда не может пошевелиться, лишь молча смотреть. Иногда – на то, как Цзянь его трогает. Иногда – как дурачится или смеется. Иногда – как незнакомые люди хватают его, зажимают рот, бьют под дых и куда-то волокут, а Чжэнси просто наблюдает за этим, умирая изнутри, бессильный что-либо предпринять... - Я так скучал по тебе, - хрипло шепчет Цзянь ему в губы между бешеными поцелуями. – Я боялся, ты меня забыл. Чжэнси рычит и снова сминает его рот. Они какое-то время возятся на полу, снова и снова яростно сталкиваясь ртами и хватая друг друга за волосы и одежду. Ковер уезжает в сторону, табуретка переворачивается, со стола что-то падает. Странно, что лампочки не взрываются. Чжэнси колотит. Цзянь умудряется затащить его на диван и чертыхается, извлекая из-под себя наушники, зарядное от телефона, засохший огрызок яблока, джойстик и несколько помятых комиксов. - Ну и бардак, СиСи, - дрожащим голосом начинает Цзянь. Видно, что смехуечки – отчаянная попытка хоть как-то заземлить себя, чтобы резьбу не сорвало окончательно. – Что же ты так, это совсем на тебя не похо... Чжэнси пихает его в плечо, втискивает бедро между его ног, впивается в шею и наваливается. Цзяню разом отбивает охоту поболтать. Он протяжно стонет Чжэнси в волосы, жадно шарит по его спине и бокам, дрожит, словно в лихорадке и с готовностью толкается в ответ. - Да? – спрашивает Чжэнси, продрав ногтями ему по боку и хватаясь за ремень на джинсах. Стоит так, что больно. - Ты серьезно? Ты больной? – задыхается Цзянь. – ДА, блядь, да, да, да, да... Перед глазами плывет. В четыре руки они кое-как умудряются содрать джинсы Цзяня на бедра. Чжэнси оттягивает вниз свои треники, когда-то служившие одеждой для занятий спортом, а теперь переквалифицированные в пижаму. Раздеваться дальше немного ссыкотно, а еще нет времени, потому что надо быстро, немедленно, прямо сейчас. Столкнувшись лбами, они тяжело дышат и смотрят вниз, туда, где их плотно прижатые бедра толчками трутся друг о друга. - Так твердо, - скулит Цзянь. Зрачки у него огромные, как будто он знатно вмазал. Лицо горит. – Так твердо, так горячо, СиСи, я не могу... Пожалуйста, ну... Вот так, вот так... Чжэнси просовывает одну руку между ним и диваном, сжимает ягодицу и крепче вжимает в себя, яростно двигаясь, и Цзянь стонет совсем потеряно, а потом начинает кончать, и Чжэнси всем телом чувствует, как его бьет дрожь, как пульсирует член, плотно прижатый через две пары боксеров к его собственному. Он смотрит на лицо Цзяня, на его приоткрытые искусанные губы и закатившиеся глаза, просовывает дрожащую ладонь в трусы и догоняет его за пару движений.

* * *

- У тебя щетина, - говорит Цзянь И. Они лежат на диване нос к носу, с влажными после душа волосами и наверняка дебильными улыбками. Цзянь в его шортах и университетской футболке, и с совершенно блядскими губами, горящими от бесчисленных поцелуев. Чжэнси удивленно вздергивает брови и трет шершавой ладонью скулу. Он, вроде бы, брился вчера утром, не могло за такое короткое время сильно отрасти. - Неприятно? Колется? - Нет, - Цзянь улыбается и лезет погладить сам. – Просто странно. Видно, что она там есть. Такая как будто тень на коже, понимаешь? Раньше не было, а теперь есть. Я пропустил момент, когда ты стал бриться. «Ты много чего упустил», хочет было сказать Чжэнси, но не говорит. Они оба это знают, им обоим от этого хреново, но Цзянь И не виноват, что так вышло, и не следует причинять ему лишние страдания такими фразами. Кроме того, поделать со случившимся нечего. Пропущенное время не вернешь. - Зато ты можешь спрашивать, - говорит Чжэнси вместо этого, - а я буду отвечать. Ну, про всякие вещи, которые ты пропустил. А потом я тебя. У Цзяня аж глаза загораются. - Правда? И ты на все ответишь? На все-все, о чем бы я не спросил? - В пределах разумного. Вывернувшись из-под пледа и руки Чжэнси, тяжело лежащей на его боку, Цзянь толкает его в плечо, заставляет растянуться на спине и победно устраивается сверху. Лицо у него сияет, и вообще он весь – как небольшой локальный генератор, который в случае нужды в состоянии обеспечить своей неуемной энергией весь город и близлежащие провинции. Он сумасшедший, всегда таким был. Чжэнси, конечно, сегодня тоже знатно приложило, но после того, первого взрыва бешеной энергии пришло спокойствие. Когда хочется только лежать, сжимать его в обьятьях, трогать рукой мягкие волосы, и губами – рот. И впитывать. Ну ладно, потом был еще инцидент в ванной – заявив, что после двухгодичной разлуки не собирается расставаться с ним ни на мгновение, Цзянь залез прямо под теплые струи и прижался, голый, мокрый, жадный... Но уж потом – точно спокойствие и впитывать. Восстанавливать. Пополнять резерв. У Цзяня с резервами проблем нет. Прижав запястья Чжэнси к диванному валику, он вытягивается на нем, словно огромный кот. Мягко ерзает, устраиваясь поудобней – внизу живота от этого движения сладко замирает – и начинает допрос. Чжэнси послушно рассказывает про семью, про окончание школы и выпуск. Про экзамены, и как было трудно не то, что сконцентрироваться и подготовиться к ним – как трудно было вообще заставить себя поверить, что они имеют какое-то значение. Рассказывает про попытки матери и Цзы Цянь затащить его на терапию, и как в какой-то момент он заметил, что ножи больше не лежат в ящике со столовыми принадлежностями, как обычно, а переехали в другой ящик – запираемый на ключ. Рассказывает, как в тот момент осознал, что, наверное, он не только чувствует себя живым мертвецом, но и выглядит соответствующе. Как попытался прилагать какие-то усилия, чтобы создать – для них - хотя бы видимость нормы. Стал притворяться, что следит за происходящим на экране, когда они всей семьей усаживались вечером перед телевизором. Поступил на архитектурный с полной стипендией. Снял квартиру, купил вот этот диван, кухонную утварь и даже занавески. По мере того, как он рассказывает, лицо Цзяня меняется. Веселье и предвкушение постепенно уступают место сначала растерянности, а потом и настоящей боли. Чжэнси грустно это видеть, но, напоминает он себе, это нужно сделать. Нужно рассказать. Цзянь все равно узнает, так что лучше уж от него. Надо, чтобы все это дерьмо вышло, вытекло, и тогда он сможет заново наполнить себя жизнью и дружбой, целями и удовольствиями, средоточием и упорством. И Цзянем. - В общем, после того, как мы перестали искать, все постепенно стало... как бы утекать, понимаешь? Как когда бежишь и чувствуешь, что там, в кроссовке, носок постепенно сползает с пятки, но не можешь остановиться и поправить. - Да, - шепчет Цзянь. Устраивается рядом, снова натягивает на них плед и прижимается поближе. В глазах у него – океан боли и два океана любви. – А был кто-нибудь... с кем бы ты мог поговорить об этом? Хэ Тянь, я тебе рассказывал, он записывался. По нему вообще не видно было, что его изоляция особо колышет, у нас по истерикам в основном я был главным, но, получалось, все-таки колышила, и он вот так вот... А ты? Тебе было, с кем поговорить? Чжэнси пожимает плечами. - Есть Рыжий. Мы иногда зависаем в пабе неподалеку. Но особо не говорим. - А... Кто-то ближе? Ты говорил, что завел приятелей в университете. И ты с кем-нибудь... Или с девочкой? Был кто-то, кто бы позаботился о тебе, и вот так вот... – Цзянь сглатывает и осторожно отводит прядь его волос со лба, - ну, обнимал там? Даже если не прям по-любви. Но чтоб рядом, чтоб тепло... - Нет, - тихо говорит Чжэнси. – Мне это было неинтересно. Из его ответа, наверное, сложно понять, насколько все на самом деле... запущено. Ведь с тех пор, как исчез Цзянь И, он не только не пытался завести с кем-то отношений. Не только забыл, каково это – испытывать влечение к реальному человеку из плоти и крови, который стоит рядом и которого можно потрогать, а не к полусну-полувоспоминанию. Он даже не... ничего. Так уж вышло. Чжэнси помнит, как в тот, последний вечер перед исчезновением, лежал в своей кровати в родительском доме и представлял, как они с Цзянем станут целоваться и дотрагиваться друг до друга, когда останутся одни на всю ночь. Тогда ему очень хотелось потрогать себя, сдавить посильнее, толкнуться в сжатый кулак раз, другой, еще и еще. Кончить. Он решил подождать. Подождать Цзяня, чтобы они могли вместе... Потом, когда стало понятно, что Цзянь И пропал, и никто не знает куда, почему и надолго ли – стало не до этого. Когда тело требовало разрядки, гораздо проще было игнорировать проблему, пока она не проходила сама собой, или поспособствовать ее решению пятью минутами под холодным душем. Долгие месяцы спустя, когда поиски прекратились, а надежда на возвращение Цзяня поблекла и выгорела, он раз или два пытался... Просто, чтобы почувствовать, что все еще жив, что ему все еще не чужды простые человеческие позывы и удовольствия. Очистить мозг от мыслей не получалось, и Чжэнси пробовал включить какое-нибудь видео. На некоторое время красивым и резким движениям нарисованных тел удавалось вызвать в нем отголосок заинтересованности... а потом он зажмуривал глаза, и перед внутренним взором неизменно представал Цзянь И. Вот он смеется, или улыбается прямо Чжэнси в лицо, или с разбегу запрыгивает к нему на спину, или вытирает потное лицо футболкой, или тянется, чтобы поцеловать его... Чжань Чжэнси приходил в себя с рукой в трусах, однако даже в эти редкие моменты всплесков ему почти никогда не удавалось кончить. Небольшой отдушиной, читерским способом снять напряжение были сны. В них Цзянь был, и хотя до него нельзя было дотронуться, у Чжэнси получалось на время забыть о Неведомой Ебанине и погрузиться в сказку, услужливо сгенерированную его воображением. Потом приходилось менять простыни, но он был этому даже рад. Это значило, что он все еще может... все еще в состоянии... Чжань Чжэнси на секунду прикрывает глаза и вздрагивает, осознавая одну простую истину. Грубо говоря, сумасшествие, произошедшее чуть раньше – его первый осознанный оргазм за два года. Цзянь какое-то время просто смотрит на него. - Значит, с тех пор как мы тогда... Ты не... - Нет. – Чжэнси вдруг посещает неприятная догадка. Это, конечно, не его дело, да и ничего такого в этом нет, не у всех же в голове такой адище, как у него... Но не спросить невозможно. - А ты? - Тьфу, блин! Ты сдурел, что-ли? Да и с кем бы? - Ну, ты же говорил, что с вами были другие люди. Да и Хэ Тянь... - Фу!!! Господи, ты как сказанешь! Лицо у Цзяня И такое, будто он хлебнул из банки с газировкой, а оказалось, что эта банка уже успела послужить кому-то пепельницей. Чжэнси смеется и подтягивает его к себе за пояс. До сих пор не верится, что это не сон. - Значит, нам обоим нужно много наверстать, - постановляет Цзянь, закончив плеваться. - Хм. Мы, кажется, уже начали. - СиСи, - обманчиво мягким голосом мурлычет Цзянь ему на ухо, поглаживая его грудь и живот под футболкой. Теплая ладонь словно бы невзначай задевает резинку боксеров. – Ты даже не представляешь, сколько всего я собираюсь с тобой сделать. У меня было целых два года. Ты меня знаешь. Чжэнси дергает уголком рта. - Да, знаю. Ты составил план? - Подробнейший. И не один. Много-много планов. Я... так, где твой телефон? После непродолжительных поисков они выуживают мобильник из щели между подушкой и диванной спинкой. Цзянь, ни капли не смущаясь, скроллит список его контактов, находит номер Цзы Цянь, зажимает иконку записи в чате и вкрадчиво говорит в диманик: - Эй, сестренка, это я, Цзянь И. У твоего братика все хорошо. Я приватизирую его до конца выходных, так что не бей тревогу, не звони и не заглядывай в гости. Господи, какой кошмар. Чжэнси уверен, что даже наивнейший из людей почувствовал бы не слишком завуалированный намек в этом сообщении, а его сестра всегда была достаточно проницательной. - Ты же все сдал? – спрашивает Цзянь И, не обращая внимания на его горящие уши. – Каникулы, да? - Да... - Вот и отлично. Взгляд у этого взрослого Цзяня с острыми скулами совершенно такой, как раньше. Он смотрит так, будто давным-давно не ел, а на Чжане Чжэнси напечатано меню, полное его самых любимых блюд. Они проводят день, занимаясь ничем и всем одновременно. Пьют чай с окаменелыми печеньками, разговаривают (темы варьируются от напряженно-серьезных и вынимающих душу до споров по поводу того, правильно ли кончился «Наруто», и если нет, то как было бы лучше), проходят несколько квестов в RDR2, обсуждают, скоро ли Хэ Тянь выползет на свет божий и перестанет шугаться «толп» в более чем три-четыре человека. Периодически прижимают друг друга к разным вертикальным поверхностям. К полудню у Цзяня начинает отчетливо бурчать в животе. О том, чтобы покинуть квартиру, не может быть и речи (на улице и в общественных местах толкать друг друга в стены и прижиматься сверху не принято, а Чжэнси пока не готов прекратить), про существование доставки оба благополучно забывают. Цзянь шарится по ящикам у него на кухне, как у себя дома, насыпает себе в рот хлопья прямо из пачки, и, оглушительно хрустя, переходит на инспекцию холодильника. Овощей, разнообразных баночек и коробочек у Чжэнси хватает, потому что еженедельный поход в супермаркет с мамой и сестрой – одно из тех немногих «семейных» занятий, которые он может выполнять, не выглядя при этом, как зомби. Цзянь набирает целую охапку всякой всячины, захлопывает дверцу холодильника пяткой и принимается стряпать кособокие, но вполне аппетитные сэндвичи. - Блин, СиСи, - говорит он сквозь ломтик сыра, который уже успел запихать себе в рот, - я там на нижней полке спалил две упаковки Хэйнекена. Я тебя так люблю. Чжэнси прикусывает щеку изнутри и сверлит его тяжелым взглядом, подперев плечом косяк. Сэндвичи заходят на ура, так же, как целая гора картофеля фри, которую Цзянь находит у дальней стенки морозилки и, в виду отсутствия альтернативы, жарит в духовке. Снаружи сереет, синее с утра небо затягивают тучи, первые капли стучат по подоконнику и стеклу. Они приоткрывают окно и, толкаясь, долгое время нюхают воздух. Прямо как в детстве, когда запах озона и прибитой каплями пыли делал обоих необъяснимо, но откровенно счастливыми. Приближающаяся гроза превращает комнату в аквариум, в котором забыли включить подсветку, и Чжэнси уже собирается дернуть за нитку торшера, но Цзянь ловит его за руку и тянет к дивану. В четыре руки они раскатывают рулет с постельным бельем и подушкой, которые Чжэнси давным давно надоело ежеутренне убирать в выдвижной ящик. Стянув джинсы и свитер, Цзянь ныряет под одеяло и тут же зарывается лицом в его подушку. Глубоко вздыхает, потягивается, трется щекой о наволочку и расплывается в такой счастливой улыбке, что Чжэнси становится туго дышать. Они засыпают, не осилив и половины серии какой-то фэнтезийной хрени про лопоухого волшебника, которую, по словам Цзяня, ему «обязательно надо посмотреть, я все пять сезонов заценил, теперь ты догоняй». Чжэнси сыто, тепло и спокойно. В голове не горит адским пламенем очередной пожар безысходности и отчаяния, не затягивает серое и холодное болото апатии. Цзянь с присвистом, как кот, сопит ему в ухо, дождь барабанит в окна, глаза слипаются сами собой, и Чжэнси им это позволяет. Он просыпается в живой и пульсирующей темноте. Цзянь – Цзянь, господи, как он вообще мог отрубиться, когда Цзянь – сбито дышит ему на ухо и вжимается горячим стояком в бедро. Чужая рука под одеялом гладит прижатый к животу член Чжэнси – осторожно, пугливо, самыми кончиками пальцев. От осознания того, что происходит, низ живота пронзает сладкая судорога и поджимаются пальцы ног. - Чжэнси, - хрипло зовет его Цзянь. – Чжэнси, я так... Так хочу... - Сильнее, - шепчет Чжэнси, перекатывает голову по подушке и встречает на полпути его жадный, влажный, горячий поцелуй. Цзянь сжимает пальцы на его члене, скулит в рот, в волосы, в шею, рвано трется о его бедро. Мокрое окно пропускает желтые отсветы ночной улицы. На кухне мигает разноцветными огнями гирлянда, и кто-то из них забыл выключить свет в ванной. - Знаешь, чего я хочу? – лихорадочно шепчет Цзянь, и, не дожидаясь ответа, принимается сбивчиво рассказывать: - Хочу стащить с тебя трусы, задрать футболку до подмышек. Хочу залезть с головой под одеяло, сжать тебя у основания, и ртом... Прям сразу, до костяшек... Чтоб давиться, и слюна текла по руке, и чтоб ты вцепился мне в волосы... Чжэнси рычит. У него стоит так, что сводит бедра, а перед крепко зажмуренными глазами плавают красные круги. Цзянь говорит что-то еще, а потом вдруг ныряет под одеяло и начинает претворять свой план в жизнь. Все происходит так, как он и живописал, с той лишь разницей, что Чжэнси уже на первом прикосновении рта сгибает пополам. Он скребет короткими ногтями Цзяню по плечам, держит ходящий вверх-вниз затылок и натурально задыхается, раз за разом открывая рот, но не в состоянии как следует хватануть воздуха. Горячая тяжесть формируется у корня члена до обидного быстро. Цзянь, видимо, как-то чувствует, что он уже на грани, крепко сдавливает его у основания, выпускает головку из жаркого тесного кольца и принимается вылизывать. Святая простота. Чжэнси отбрасывает одеяло, тянет его за плечи наверх, укладывает лицом в подушку и наваливается сверху. Между бедер у Цзяня мокро. Чжэнси пропихивает руку под его судорожно вжимающиеся в диван бедра, сжимает кулак вокруг каменно-твердого, ощутимо пульсирующего члена и пару раз плотно и резко проводит снизу-вверх. Как себе. Угол привычный. Влажно. Влажно, скользко и горячо. - Ты трогал себя, да? Дрочил с моим членом в глотке? – рычит Чжэнси ему на ухо, и малюсенькая, далекая часть его сознания, которая все еще цепляется за здравый смысл, на мгновение пугается. Может, так нельзя. Может, это слишком. Он никогда не грубил, никогда не ругался вслух, и он никогда бы не сказал Цзяню... Получилось так грубо, жестко. Ему, наверное, неприятно... Цзянь под ним издает какой-то нереальный, животный звук, остервенело толкается в его кулак и кончает, выкрикивая его имя. Не прозвище, которое прилепил ему в школе и затаскал до нелепости, а настоящее имя, которое теперь из его уст звучит интимнее, чем любые слова. У Чжэнси плывет перед глазами. Он прилипает грудью к спине Цзяня, плотнее подминая под себя, сжимает зубы на его загривке и догоняет в пару толчков между его сжатых бедер. Оргазм продирает горячей волной, достает до пальцев ног, затвердевших сосков и тоненьких волосков на затылке. Сквозняк от окна холодит вспотевшую спину. Чжэнси совершенно похрен. Он дышит в белобрысую макушку приоткрытым ртом и думает о том, что впереди – целые выходные. - Если бы мы сделали это тогда, в школе... – кое-как умудряется проговорить он, немного придя в себя - а потом ты бы исчез... Я бы сдох. Цзянь под ним вертится и извивается, пока наконец не оказывается с ним нос к носу. Даже в полутьме видно, что глаза у него сияют. - Так я и знал, что в мальчике по имени Чжань Чжэнси где-то глубоко... глубоко-глубоко... о-о-очень глубоко... сидит извращенец, который, дорвавшись до меня, вообще не сможет себя контролировать. - Перестань лыбиться. Лицо треснет. - Иди притащи мне пива, раб. - Я тебя предупреждаю. - Хочу чипсов! И пива! И замотай меня в одеяло, пока ходишь, а то нога торчит! Чжань Чжэнси отлипает от его спины, неуклюже подтягивает трусы и какое-то время смотрит, как Цзянь кривляется, изображая изнеженного императора. «Не так уж и глубоко», думает он, и покорно идет к холодильнику.