Особенности турианской флористики

      Чувство голода у Кассандры так и не появилось. А если всем и так было известно про ее отношения с Лодриком, то решение пришло само собой — найти его, пока есть время.       Заметила она его у входа в парк при отеле. Отбросив все сомнения и стыд, Кассандра поспешила к нему. До последнего он не замечал ее, уткнувшись в коммуникатор, что-то читая. Сияя счастьем, она вложила свою руку в его — и тут же ощутила, как когти впиваются в запястье безжалостным капканом, не оставляя шанса вырваться. Ее тут же насторожило выражение глаз турианца. Лодрик никогда не смотрел на нее так — хищно, с насмешливой тенью в зрачках. Глаза Лодрика были голубыми, а эти отливали травянистой зеленью.       Кассандра дернула руку. Безуспешно. Попробовала еще раз — но ее все так же удерживали.       — М-ррр… какая неожиданность, — протянул турианец, гортанно урча, будто перекатывая в горле гальку. Его голос оказался чужим, и холодный ужас пронзил Кассандру от макушки до пят. Она застыла, окончательно уверившись в ошибке. Кошмар! Как можно было перепутать турианцев? Но братья были слишком похожи — цвет кожи, татуировка, форменные костюмы.       — Уже уходишь? — продолжил он, склонив голову набок, как будто оценивал трофей. Его глаза скользили по ней с хищным любопытством, будто она была редкой зверушкой, попавшей в силки. — Лодрик категорически не захотел нас с тобой знакомить. А ты сама пришла…       Он резко дернул ее за руку, заставив вплотную приблизиться. Шершавая ладонь с силой перехватила ее подбородок, не давая отвернуться. Заставляя вертеть головой то в одну, то в другую сторону. Он приблизил свое лицо к ее, внимательно рассматривая.       — Какая забавная, — ухмыльнулся он, обнажив зубы в пугающем подобии улыбки. — Курносая. Большеглазая. Хм… правда ли, что ваши волосы… м-м-м… растут всю жизнь? — Его когти без всякой церемонии зарылись в завитки, перебирая пряди. Он с шумом вдохнул ее запах. Зачем? Что за плотоядные замашки? Но к счастью его, как и Лодрика интересовали ее волосы: — Мягче, чем шерсть вандетты… Такой странный цвет…       — Отпусти ее, — раздался сзади властный, ледяной голос. — Кервус, ты в своем уме?       Кассандра воспользовалась тем, что он отвлекся, резко выдернула руку и отпрянула. Обернулась в сторону голоса. У входа в гостиницу стоял третий брат. Старший.       Турианец развернулся в их сторону медленно, плавно, с выверенной грацией. Не спеша, но и не медля — ровно настолько, чтобы показать: он все видел. Легкий безмолвный кивок — Кассандре. И во взгляде, обращенном к брату, — почти незримое для него предупреждение.       Кассандра невольно отметила детали его облика. Он напоминал Лодрика, но был заметно выше и стройнее, с безупречной выправкой военного. Графитового цвета костюм сидел на нем как влитой, подчеркивая статность и гибкость фигуры, длинные ноги и скрытую текучую силу. Глубокий синий оттенок вставок гармонировал с клановыми татуировками, придавая образу почти гипнотическую, тревожно-завораживающую притягательность.       Во всем его облике сквозила элегантность и отточенная сдержанность. Но за этим безупречным фасадом чувствовалась напряженная, сдерживаемая мощь, отчасти сравнимая с обликом Бертуса Гранда.       Его пронзительный, цепкий взгляд изучал ее настороженно, оценивающе… и все же — что-то в нем мелькнуло. Искра интереса? Или скорее легкое раздражение? С такого расстояния невозможно было сказать наверняка.       К ее ужасу, он спустился с крыльца и направился прямо к ним.       Кассандра внутренне сжалась, предчувствуя недоброе — если не открытой враждебности, то, по крайней мере, язвительных выпадов. Она успела заметить, с каким пренебрежением братья относились к Лодрику — и не питала иллюзий насчет себя. Хуже всего было то, что ее турианца поблизости не оказалось. Лирма тоже ушла. Ни поддержки, ни защиты.       — Я ничего не делал. Асвик, ты же видел — она сама взяла меня за руку. Я просто хотел познакомиться, — широко развел руками средний брат, наконец-то называя имя старшего. Лодрик не только не спешил представлять ее родне, но даже не удосужился сообщить их имена. Его право. Да и не важно — она не собиралась становиться частью его семьи.       — Схватить за руку и запугивать? Нам только скандала не хватало, — голос Асвика звучал ровно, но глаза сверкнули тихой яростью.       — Да знаю я, знаю… Лицо фирмы, репутация. Один лишь Лодрик у нас святой. Ему все позволено, — отмахнулся Кервус, раздраженно щелкнув мандибулами.       — Об этом с ним как раз беседует отец.       Кассандра попыталась незаметно отступить, пока братья были заняты перепалкой. Но Кервус снова уставился на нее, заподозрив в бегстве. Еще более пристально, чем до этого. Но ничего больше не предпринимал. Скрестил только руки на груди и сузил глаза с презрением — явный сигнал, что дискуссия окончена. Асвик так же перевел взгляд на нее. Никаких извинений, конечно, не последовало.       — Пойдем, нам нужно поговорить, — кивнул он ей в сторону парка.       Тенистая аллея за отелем тонула в синеве крупных цветов, и зеленом кружеве растительности вокруг которых порхали насекомые и мелкие птицы. Между кустами прятался изящный питьевой фонтанчик в форме каллы. Сюда почти не доносились звуки собрания, только музыка. Как же было бы прекрасно погулять здесь с Лодриком, а не тащиться за его угрюмым братом.       Кассандра покорно следовала за ним, хотя каждый шаг давался через силу. В отместку она принялась изучать его спину — безупречный гребень, начищенные до блеска ботинки, перстни на сложенных за спиной руках. Его походка была размеренной и тяжеловесной, осанка — безупречно прямой. «Словно палку проглотил», — мелькнула мысль.       И вдруг ее осенило: похоже выглядит человек, несущий непомерную ношу. Только абсолютно прямая спина может выдержать такой груз — малейший изгиб, и она сломается под давлением. Этот турианец действительно казался тем, кто добровольно взвалил на себя гору ответственности и нес ее, не сгибаясь. Внешне похожий на Лодрика, внутри он был его полной противоположностью.       Старший Гранд остановился у большой клумбы и опустился на резную скамью, жестом пригласив ее присесть рядом. Кассандра примостилась на самом краешке, ощущая под собой не гладкость древесины, а раскаленные крупинки наждачки, впивающиеся в зад. Ей было не по себе. Она тушевалась. За свой низкий статус и внешний вид. Ее сарафан слегка помялся, на подоле выделялось пятно от травы. Один ноготь был обгрызен, под другим виднелся полумесяц скопившейся грязи. На голых до самых плеч руках краснели свежие царапины от когтей Лодрика — немые, слишком красноречивые свидетельства их бурной ночи. Она заметила их только сейчас, что добавило неловкости.       Костюм на турианце сидел как влитой, подчеркивая каждый изгиб тела, с идеальными складками и стрелками. Весь его облик излучал силу и решимость. Его движения были точны и размеренны. Он просто сидел. Но по внутренним ощущениям от всего облика и блеску голубых, бесконечно прозрачных глаз — в нем кипела едва сдержанная энергия, спрятанная за идеально выстроенной маской.       — Прошу прощения за Кервуса, — сказал он наконец. Его мандибулы чуть дрогнули, когти скользнули по скамье, оставив на дереве едва заметные следы. — Он… временами забывает об учтивости. — В голосе прозвучали нотки более схожие со сдержанной досадой. — Меня зовут Асвик Гранд.       Он замер, глядя на нее. Прямо и пристально. Когда молчание затянулось, турианец медленно склонился к ней, подавшись всем корпусом чуть вперед. Незначительно, но будто нависая.       — А тебя? — спросил он, голосом, от которого по коже сыпанули суетливые мурашки.       — Кэсс. Кассандра Стоун, — выдавила она. Ей стало ясно — сопротивляться ему она бы не смогла, даже если бы захотела. И сидя рядом, чувствовала себя чучелом на приеме у императора.       — Не скажу, что наше знакомство мне по нраву, — сказал Асвик. Его мандибулы едва заметно дрогнули, а когти снова царапнули дерево скамьи. — Я обязан расставить приоритеты, пока Лодрик на приеме у отца… Он последние годы слишком отдалился от семьи.       Турианец резко вдохнул. Ноздри раздулись. Пальцы второй руки, лежащей на колене, сжались в странном жесте, будто пытаясь ухватить невидимые нити контроля — или удержать собственное раздражение.       — Мы мало общаемся, и у него стало слишком много тайн. Только сегодня утром мы узнали, что он, оказывается, с кем-то встречается. И, судя по отпору, он настроен серьезно. Вы давно знакомы?       — Со вчерашнего дня, — пробормотала Кассандра, опуская глаза. Ей очень польстило то, что Лодрик испытывает к ней настолько глубокие чувства, что решился на противостояние с семьей, но совсем не хотелось привлекать к себе бурный интерес. Ни простых обывателей, ни тем более вот этого сурового статусного дядьки, на чьем фоне она смотрелась одной сплошной ущербностью.       Асвик с резким посвистом выдохнул через нос. Мандибулы крепко прижались к лицу.       — Печально, что брат стал настолько ветреным, — как бы между прочим сообщил он. — Экспериментирует со своей жизнью, не оглядываясь на последствия. Решил, видимо, попробовать экзотики. Никак не ожидал от него настолько… компрометирующего поступка. Он что-то обещал тебе или вы просто переспали?       Слова ударили, как внезапная, незаслуженная пощечина. Кассандра, хоть и ждала чего-то подобного, но оказалась не готова к настолько несправедливым порицаниям — резким, прямолинейным, циничным. Лицо вспыхнуло, как от ожога, а тело налилось тяжелым, влажным жаром — будто над ней разверзлась раскаленная Сахара. Этой фразой Асвик не просто поставил под сомнение искренность их с Лодриком связи — он унизил ее, болезненно пнув по самому уязвимому месту.       Намеренно или невзначай — значения не имело. Практически сдохший червяк ее сомнений воспрял с новой силой, ожил, забился, впиваясь зубами в едва набухший бутон самооценки.       — Это не ваше дело, — зло прошептала она и через силу подняла на турианца глаза. Было очень больно. Настолько, что даже не было слез — ее постоянных спутников в подобных ситуациях.       — Конечно, наше, — отрезал Асвик жестко. Но уже в следующую секунду, словно опомнившись, но тут же взял себя в руки.       Кассандре не требовалось глубоких знаний турианской психологии, чтобы почувствовать: он едва сдерживает гнев. И его эмоции были направлены не в пустоту, не на абстрактную ситуацию — а прямо на нее. Все внутри сжалось от этого осознания. Неужели так сложно было просто… оставить все как есть? Она ведь не просила невозможного. Всего лишь немного времени. Пару часов с Лодриком. Несколько украденных мгновений до неизбежного расставания — с горечью, с последним отчаянным поцелуем. Таким сладко-неистовым, что заставит сердце выгореть. И — улететь. Раствориться. Пропасть. Как будто на войну. Или в соседнюю галактику — колонизировать чужие миры.       Потом — если он захочет — редкие сообщения, звонки по видеосвязи, слишком дорогие, чтобы затягивать разговор. Постепенно угаснуть в его жизни. Сойти на нет. Но… не так. Не уронив с размаха на землю с самого пика душевного подъема и напоследок вытерев ноги о ее самолюбие.       Было бы не так обидно, если бы она это выслушивала гораздо позже, на расстоянии через экран видеофона. Тогда бы была возможность дрожащей рукой прервать эту пытку. А сейчас? Постыдно сбежать и запереться в номере? Чтобы на нее не смотрели как на беспородного щенка, нагадившего на дорогой ковер? Но выход из парка охранял сложивший руки на груди Кервус, хоть и на почтительном расстоянии, но не спускающий с них глаз. А ломиться напрямую через кусты было вдвойне позорно.       Кожа тлела, горела от стыда, в глазах темнело, уши заложило ватой. Кассандра балансировала где-то на грани. В висках стучало, мир поплыл. Она вонзила ногти в бедра — боль удерживала сознание. Не позволила позорно скатиться в обморок под ноги этому чудовищному типу.       Всю жизнь она старалась быть тенью. Не выделяться. Сидеть в углу, не привлекать внимания. Чтобы не попадать в такие ситуации. Особенно в такие.       — Ты должна понимать, что Лодрик очень молод, самонадеян и до конца не осознает всей ответственности, которая на него возложена, — продолжил наставительно вещать Асвик, совершенно не щадя ее чувств. Не проявляя ни капли сострадания. Ни намека на понимание. — Он должен отбросить беспечность и, наконец, задаться целью. Решить, что для него действительно важно — собственный эгоизм или благо семьи. Взяться за ум. Приобщиться к общему делу. — В его голосе звучала сталь, рождая низкие вибрации, которые ощущались скорее костями, чем ушами. Казалось, даже скамья под ней вибрирует от этой монументальной прямоты. От этой жесткой, беспощадной логики, не оставляющей места чувствам. И ей — так тем более.       — Он не хочет этого, — услышала Кассандра свой голос как будто со стороны. Словно это говорила не она. Она бы не посмела. Никогда. Комок в горле всегда парализовал голос, сдавливал, душил при первых признаках конфликта. Непреодолимой дамбой перекрывал словесный поток в защиту собственных интересов — да так, что не то что говорить, дышать было невозможно. И все, о чем она могла думать в такие моменты, — просто вдохнуть. Любой спор был ей не по силам. Но сейчас… сейчас слова словно вылетали сами. — Вы не можете его заставить. У него свои планы на жизнь.       Асвик чуть подался вперед. И если в начале он хотя бы пытался сохранять видимость сдержанности, то теперь маска слетела. Вместо нее — обнаженный металл ярости, ледяная прямолинейность и подавляющее презрение.       — Какие планы? Работать обслугой в дешевой забегаловке? Гнуть спину за жалкие гроши? Ради чего? Ради мимолетной прихоти? Ради желания доказать, что он умнее всех? Или… ради тебя? — последние слова он произнес медленно, будто сцеживая яд. Тон стал низким и опасным. Угроза в голосе ощущалась почти физически. — Я прекрасно знаю таких, как ты. Надеешься, что он клюнет на твою кукольную внешность? А потом будешь тянуть из него все, что сможешь? Деньги семьи, связи, ресурсы? Хочешь устроиться в жизни за его счет? Только вот ты ничего не получишь. Ты ведь даже не турианка.       Дыхание Кассандры снова сбилось. Как будто по лицу снова хлестнули, но в этот раз чем-то грязным. Оскорбление было хлестким, мерзким, невероятно унизительным. Но не только для нее. Теперь стало до отвращения ясно от чего Лодрик бежал. От этой удушающей, принудительной системы координат. Прочь от надзора. От указки, что делать и насколько ровно стоять и низко кланяться, чтобы угодить.       — Мне не нужны его деньги. Вы ничего не знаете обо мне, — глухо выдохнула она. Голос дрожал, но в нем звучала обида, боль — и впервые за долгое время настоящая злость. Она ведь догадывалась чем это могло закончиться. Еще тогда, на поляне, когда Лодрик рассказывал о семье, что-то в ней напряглось. Она просто не придала этому значения. Ведь они с ним… это же просто короткий роман, ничего больше. Страсть, близость, тепло чужого тела на холодной земле. Разве для этого важен ее статус? Его фамилия?       Как же она ошибалась.       — Служба безопасности как раз и занимается этим вопросом. И мне хотелось бы ошибиться, но вы все одинаковые. Говорите, будто читаете из одной методички. Рветесь из платья доказать свою любовь, но все как одна лжете! — Асвик вываливал слова с надрывом, словно обвинял не ее, а кого-то из своего прошлого. Будто она собственной персоной провернула какую-то аферу сначала с ним и его чувствами, а теперь переключилась на брата. Но каждое его слово Кассандра пропускала сквозь себя. — Что ты скажешь, когда узнаешь, что отец лишил его наследства и доли в фирме, пока он не образумится? Только скромное содержание на время учебы. Никаких вечеринок, никаких дорогих вещей. Все еще хочешь его? Или, как его последняя, назовешь «шипастым уродом» и сбежишь? — В этот момент турианец сбросил весь налет чинности. На мгновение он потерял контроль — дыхание стало прерывистым, жвалы дрожали. Дав волю чувствам, он через минуту все же взял себя в руки. Наследник Грандов не имел права на взрыв подобных эмоций.       Кассандра только сейчас заметила, что отпрянула назад, инстинктивно подняв руку, будто защищаясь от удара. Слюна во рту стала густой и горькой, глаза щипали подкатывающие слезы. Только позже до нее дошел настоящий смысл сказанного. Асвик… заботился о брате. В меру своего изломанного, болезненного понимания. Он пытался отвадить от него охотниц за состоянием. Только методы его были отравлены собственными страхами и неотпущенными обидами.       Но чем громче звучали обвинения, тем сильнее в ней копилась злость. Она почти никогда не защищала себя. Привычно глотала оскорбления, молчала или вовсе отступала. Но сейчас… Сейчас было иначе. Грязь, которую он лил, не просто ранила — она ломала. Ломала барьер, который она считала своим укрытием. Но это не была защита. Это была тюрьма. Клетка. И с каждым новым словом Асвика ее стены все громче трещали и сильнее рушились. Еще проще оказалось защищать интересы другого. Того, кто все сильнее западал в душу.       — Он не урод, — резко выдохнула Кассандра, сжав кулаки от злости. — Я никогда так не считала. И про деньги… я ничего не знаю и знать не хочу. Я сама себя обеспечиваю. Я! Я…       Голос осекся. Дыхание сбилось. Казалось, она врезалась в стену собственных чувств. Пробить ее с ходу — не получилось. Но вдруг вместо очередной волны ярости пришло другое. Теплое, почти нестерпимо нежное. Она вспомнила — взгляд Лодрика на поляне, то, как он трогательно поправлял ей волосы, как слушал с вниманием, будто мир переставал существовать, пока она говорила. Вспомнила его шуршащий смех, его странные вопросы, его мягкую неуклюжесть, когда он пытался быть романтичным, не зная, как это правильно делается.       На губах сама собой появилась улыбка. Кассандра посмотрела на Асвика почти с участием. Она сделала вдох, чуть выпрямилась, словно наполняясь тем самым ощущением света, что дарил ей Лодрик, его чувства к ней.       — Наверно, вы правы. Возможно, я не вписываюсь в ваше общество, и, может, не заслуживаю его внимания… Но то, что он дал мне — его тепло, его откровенность, его мечты — я всегда буду беречь. Он совсем не ветреный. Просто живет иначе. Он горит своим делом, и по-настоящему хочет быть полезным — не так, как от него ждут. А так, как сам чувствует. И в этом, поверьте, он сможет добиться и признания, и уважения. И, если захотите, даже денег. Просто другим путем. И, может быть… более честным.       Кассандра вдруг осознала, что смотрит ему прямо в глаза — старшему из братьев. Она снова улыбнулась, уже спокойнее, с легкой печалью в глазах, сквозь марево наполняющих глаза слез. И неожиданно для самой себя почувствовала… безразличие. Пусть думает, что хочет. Куда уж хуже? По всей вероятности, он озвучил общие семейные домыслы. Она была уверена, что все родственнички Лодрика о ней не самого лучшего мнения и уже понапридумывали бог знает что про нее и ее мотивы. Странно, что в таком окружении ее турианец смог отстоять собственные принципы и выстроить личные границы.       Кассандра не успела сказать все, что хотела. На сердце лежал многотонный груз обид, и ей не терпелось сбросить хотя бы часть, метко запуская камешек за камешком в этого хмурого турианца. Чтобы хоть немного отпустило, пока с нее не сошло это странное, почти трансовое состояние.       Но Асвик почему-то молчал. Он будто застыл — не рычал, не раздражался, не пытался ее осадить. Смотрел только так странно и пристально. Не привык, что ему так яростно сопротивляются, или она открыла ему глаза на стремления и мечты собственного брата? Будто вдруг увидел что-то, чего раньше не замечал? Как знать?       По дорожке из гравия послышались быстрые, решительные шаги.       — Я так и знал! — рыкнул налетевший как ураган Лодрик. Он натурально оскалился и бесцеремонно вцепился в лацканы пиджака старшего брата, в миг стряхнув с него всю напыщенность и лоск. — Пока отец в сотый раз начищает мне гребень нравоучениями, вы за спиной промываете мозги моей девушке!       Асвик вскочил, вырвался резким движением, дернул пиджак расправляя, пригладил воротник. Одновременно с этим глаза его опасно сузились.       — Вы едва знакомы. Ты ничего о ней не знаешь… — холодно начал он, крепко вцепился брату плечо, будто пытаясь его образумить.       — А ты знаешь еще меньше! — парировал Лодрик, вставая между ним и Кассандрой, словно щитом, заслоняя ее от взгляда брата. — И даже это не дает тебе права устраивать ей допрос. Я не подросток, Асвик. Я взрослый. И хочу сам выбирать себе окружение, друзей и подруг. И просто дружить с ними, встречаться и общаться, а не разбирать их резюме с главой службы безопасности, какие у их родителей долги, и есть ли тюремный срок у дальних родственников! Если ты и Кервус считаете это нормой — живите так. Но меня это никогда не устроит.       — Ты стал чересчур строптивым, — сквозь зубы процедил Асвик. — Лезешь вперед со своим мнением… и совсем забыл, что значит уважать старших.       Мандибулы Лодрика дернулись. Он фыркнул, и этот звук сорвался в низкое, едва сдерживаемое рычание.       — Уважать? Ты хочешь, чтобы я тебя уважал? — его кулаки дрожали, когти впились в ладони. — Тогда начни с того, чтобы уважать мой выбор! Я не твой подчиненный. И тем более не новобранец. Здесь не армия, а мы не твои солдаты.       Мандибулы Асвика хлестко клацнули поджимаясь, лицо стало еще более суровым.       — Твой «выбор» способен в одночасье разрушить безупречную репутацию нашей семьи, — произнес он, бросив мимолетный, но многозначительный взгляд на Кассандру, невольную и явно нежеланную свидетельницу разгорающегося спора. И, по правде говоря, ставшую нечаянной причиной этого семейного конфликта.       И она это прекрасно осознавала. Не хотела этого, но случившееся было уже не исправить. Оставалось только прижиматься к спине младшего из братьев. Смелого. Несгибаемого. Яростного в своей правоте.       — Зато твой «выбор» до тошноты предсказуем, — с нажимом отрезал Лодрик. — Всю жизнь прожить с нелюбимой женщиной. Тухнуть в браке по расчету. Вместо любви и партнерства — деловая сделка. Главное, чтобы репутация осталась незапятнанной. Да, Асвик? Возможно, тебя это и устраивает. Меня — нет. Я не готов принести такую жертву.       — Жертвы будут, если ты продолжишь все так же безрассудно относиться к своей жизни, — парировал брат. — Любое твое решение влечет за собой последствия. Для всех нас. Для нашего семейного бизнеса…       — Бизнеса?! — голос Лодрика взвился высокими обертонами. — Для тебя главное — один лишь бизнес?! Когда ты последний раз думал о чем-то, кроме производственных планов и отчетов? Когда ты думал о семье — по-настоящему?! У тебя своей-то уже не будет никогда. Так теперь ты и меня хочешь втянуть в ту же кабалу?       На кратчайшее мгновение на суровом лице Асвика промелькнула мимолетная тень, словно пятно на поверхности раскаленной звезды. Что-то глубоко внутри него — древнее, болезненное, тщательно скрываемое — дрогнуло.       — Я делаю то, что должен, — проговорил он глухо, сжав зубы до скрипа, а мандибулы заходили ходуном. — Я обеспечиваю вашу безопасность, наше будущее. Я компетентен, образован, выкладываюсь на все сто. Армия многому меня научила. Она показала, что значит быть ответственным. Заставила выучить слишком болезненный урок. Ты, Лодрик, закончил лишь тренировочный лагерь. И этого не поймешь.       Лодрик шагнул вперед — теперь они стояли почти вплотную. Разница в росте вдруг стала пугающе заметной: Асвик возвышался над ним, широкоплечий, статный, властный. Как эпохальный монолит.       — Пятнадцать лет в армии сделали из тебя бездушного солдата. Эмоционального калеку, который видит в окружающих лишь угрозу или актив. Ты думаешь, что заботишься о нас, но на деле ты просто держишь нас в тюрьме своего контроля. Для тебя есть только бизнес, власть, структура. Не надо мне рассказывать про семью. Не семья тебя заботит в первую очередь.       Асвик резко выпрямился, став еще более грозной и неприступной фигурой.       — Я живу ради вас, — эта фраза далась ему с таким усилием, словно он вырвал ее из самого сердца. — Ради вашего благополучия.       — Той семьи, ради которой ты якобы живешь, уже давно нет, — голос Лодрика стал надрывным, горячим, почти ломким, но в нем слышался не страх, а кипящая боль. — Ты считаешь, что бизнес обеспечивает благополучие нашей семьи — на самом деле он ее разрушил. Мама уже лет пять как отошла от всего этого, потому что больше не могла выносить все эти бесконечные проблемы и жизнь без выходных. Ты, Кервус и отец торчите в городе. А мы с ней — на семейной ферме. Она одна только поддержала мой выбор. Знает как будет лучше мне.       — Мать тебя слишком разбаловала, — бросил уязвленный старший брат, зло сверкнув глазами. — Всегда потакала твоим капризам.       — Да! Знаю! Любовь матери ты тоже часто ставишь мне в вину. Попробуй чаще проводить с ней время. Она уже забыла, как ты выглядишь…       Асвик сжал кулаки. Его голос сорвался с надменного рокота на яростный хрип, в котором прорывалось что-то бешеное, почти исступленное. Отчаянно звериное, обнажившее древнюю турианскую суть. Лицо перекосила страшная гримаса — и стало по-настоящему страшно. Не только Кассандре.       Лодрик счел, что пора убираться. Быстро схватил ее за руку и увлек прочь с аллеи, мимо напряженного взгляда Кервуса, все еще дежурившего у выхода из парка. Но, к счастью, тот не стал их останавливать. И старший Гранд тоже не последовал за ними. Даже не крикнул им вслед ни одного упрека.       У входа в отель Лодрик остановился. Не обращая внимания на сверлящий взгляд среднего брата, который продолжал наблюдать за ними, он крепко прижал Кассандру к себе, обнял, укутал своими руками и прошептал ей в макушку:       — Именно этого я и боялся. Мне так жаль, что тебе пришлось это выслушать. Асвик специалист обливать грязью. Кервус вообще не уважает чужих границ.       Кассандра вцепилась в его пиджак, вжавшись лицом в грудь. Сдержать рыдания не удалось — она тихонько заскулила на высокой, дрожащей ноте. Лодрик нежно покачивался, словно баюкая ее в своих объятиях. Он шептал что-то нечленораздельное, недоступное для перевода, но глубокие вибрации его субгармоник действовали на нее как сильное успокоительное. Она закрыла глаза, жадно вдыхая его запах — терпкий аромат нагретой на солнце смолы. На краткое мгновение мир вокруг перестал давить, давая возможность вдохнуть полной грудью и справиться с захлестнувшими эмоциями.       Вслед за этим вновь накатила волна неловкости. Кассандре было стыдно — за то, что стала невольной причиной этой неприятной сцены между братьями, за свои слезы, за покрасневший нос, за дрожащий голос. Она не решалась поднять на него взгляд.       Тогда Лодрик осторожно отпустил ее, бережно приподнял лицо за подбородок двумя пальцами и мягко заставил посмотреть ему в глаза. Он внимательно изучил ее — и, кажется, не нашел ничего ужасного. Улыбнулся, словно желая рассеять все сомнения, склонился и коснулся ее лба своим в коротком утешительным жесте, а затем снова обнял, крепко прижавшись всем своим телом, словно стремясь укрыть от всего мира.       Кассандра глубоко вздохнула. Спустив обиду и напряжение, она позволила вернуться внутрь себя воодушевлению и блаженству. Вспомнить, что если сбежать прямо сейчас, то у них все еще есть немного времени, которое они могут потратить с пользой.       — Как ты? Успокоилась? — тихо спросил Лодрик, не разрывая объятий. — Я и представить не мог, что они окажутся настолько беспринципными. К несчастью, я все еще слишком сильно от них завишу. Связан по рукам и ногам. Они просто так меня не отпустят. Отец напомнил мне о нашей договоренности. Я… пока не придумал, как вырваться из этой клетки.       Кассандра выдохнула сквозь тихий, хрипловатый смешок:       — Могу только посочувствовать…       — Ты и представить себе не можешь, как много значат твои слова, — ответил он. — Ты первая, кто проявил настоящее сочувствие. Просто… услышала меня. Иногда так остро не хватает обычного участия. Откровенного разговора по душам. Все вокруг уверены, что мне несказанно повезло. Богатые родители, влиятельные родственники — целый список привилегий. На что мне жаловаться? А от этого всего меня порой охватывает желание исчезнуть. Раствориться в какой-нибудь черной дыре, чтобы никто и никогда не смог меня отыскать.       Он опустил голову и мягко зарылся носом ей в волосы. Его голос стал тише, прозвучал почти шепотом:       — Некому даже пожалеть.       Кассандра нежно провела ладонью по его груди, все еще ощущая исходящую от него вибрацию субгармоник, почти мурчание. Его дыхание под ее рукой становится ровнее и спокойнее.       — Мне никогда не понять, каково это — быть тобой. У меня не было ничего из этого. Ни богатства, ни связей, ни таких безмерных ожиданий от родственников, — она слегка отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Но я точно никогда не посмею осудить тебя за твою боль и грусть. Потому что с этими чувствами я знакома слишком хорошо.       Лодрик на мгновение сомкнул веки и едва заметно кивнул. И снова прильнув лбом к ее лбу в этом странном, но явно много для него значащем жесте.       — Спасибо тебе за это. Правда. — Он огладил большим пальцем ее щеку, смахнув соленую влагу. — Ладно… давай не будем о плохом. Побудем просто вместе. Сколько у нас времени до твоего отъезда?       — Три часа, — прошептала она, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину. — Отправление в восемь.       Лодрик приподнял мандибулы в легкой, игривой улыбке и посмотрел на нее с теплотой и задорным огоньком в глазах:       — Как думаешь, нам хватит времени, чтобы попрощаться как следует?       Его хитрый прищур и интонация недвусмысленно подразумевали действия иного рода, куда точно не входили чемоданы.       Кассандра тихонько хмыкнула, едва сдерживая улыбку, и ответила игриво:       — Обязательно. Но надо поспешить.       Он провел ладонью по ее спине, скользнул к затылку и с озорством прошептал ей на ухо:       — Полностью согласен. Осталось решить последний вопрос: к тебе или ко мне?       Свежие простыни, не тронутые со вчерашнего вечера, были безжалостно смяты двумя разгоряченными телами. Их движения были жадными, но уже без той вчерашней робости двух незнакомцев. Все происходило стремительнее, легче, словно они знали друг друга целую вечность. Кассандре не потребовалось времени на разогрев — ее тело, узнав прикосновения, почти мгновенно откликнулось на знакомую шероховатость турианских ладоней, на сдержанную силу, которая действовала на нее опьяняюще.       В голове — ни страха, ни малейшего сомнения. Только безмолвное «да», которое звучало в каждом прикосновении когтистых пальцев, в каждом жадном поцелуе. Вчера это было волнующее открытие. Сегодня — свершение долгожданного события. Словно ее кожа томилась в ожидании этих прикосновений целый день, а разум жаждал этого уединения, где не существовало осуждающих взглядов, только он и она. И каждый его осторожный жест недвусмысленно говорил: ты под моей защитой.       Похоже, он читал ее желания по мельчайшим дрожаниям, по задержке дыхания, по требовательным стонам. Кассандра впервые позволила себе полностью раствориться — откинув стыд, маску, страх быть не той, не соответствовать. Только здесь, на разобранной кровати, среди беспорядка гостиничного номера, в этих чужих и таких нужных объятиях, можно было не бояться и тем более не притворяться.       Доверие к Лодрику приблизилось к той зыбкой грани, когда уже можно было отпустить абсолютно все. Когда уже не было необходимости в защитных барьерах, но еще не наступил этап, за которым неизбежно накапливается раздражение из-за бытовых мелочей или случайных обидных слов. Это было мгновение хрупкого, идеального настоящего — когда поцелуи длятся дольше, прикосновения становятся смелее, а их стоны, всхлипы и крики сплетаются в интимный диалог.       Он восхищался ее телом, которое она считала несовершенным, боготворил каждый изгиб, каждую черту, которую она тщательно скрывала под мешковатой одеждой. И не стеснялся ей об этом говорить. Лодрик видел в ней совершенство. Его руки с благоговением скользили по ее телу. В ответ Кассандра таяла, желание затмевало стеснение, а он пьянел и тихо рокотал от ее ласк.       Коктейль из эндорфинов в крови ускорил нарастание возбуждения. Лодрик уже знал, как действовать, Кассандра полностью растеряла все смущение, отдавшись в руки желанному партнеру. Прощание оказалось бурным и довольно шумным. Было сложно себя контролировать в предвкушении повторения вчерашнего опыта. Было так же здорово подняться на горячей волне блаженства и соскользнуть с нее в пучину бессознательности. Затем медленно приходить в себя, возвращаясь к действительности.       Она не хотела возвращаться, хотела остаться в этой нежности после бури, в тепле его тела и спокойствии души. И пока время еще не истекло, пока мир снаружи не потянул их обратно, она жадно впитывала каждый миг, каждое касание — будто копила тепло про запас. Веки тяжелели, мысли растворялись в дремоте, наполненной его запахом и присутствием.

***

      Кассандра примостилась на краю кровати, свесив ноги на пол. Лодрик сидел на полу, обнимая ее за талию, положив голову на колени.       Она медленно водила пальцами по его гребню, ощущая подушечками неровности хитина, изучая на ощупь структуру его пластин, словно заново знакомилась с ним. В сгущающемся полумраке глаза больше не справлялись, и оставалось только полагаться на осязание. За окном утверждался вечер, окрашивая шторы в приглушенно-синие тона, но она упрямо отгоняла мысли о скором расставании.       — Ты будешь второй после матери, кого мне не хочется отпускать, — прошептал Лодрик. Его голос, еще недавно такой уверенный, теперь звучал непривычно тихо, с грустью, затухающей в грудной вибрации, что щекотала кожу ее бедер.       — Вы не живете вместе? — осторожно спросила Кассандра, вспоминая его спор с Асвиком, где он доказывал другое.       Турианец чуть напрягся, крепче сжимая ее в объятиях.       — Нет. Я учусь в секторе Атараса. Это далеко от Палавена. Семь часов пути. — Его мандибулы едва заметно дрогнули. — Мать осталась на семейной ферме — скромный дом с видом на поля. Возвращаюсь туда к ней на каникулы и праздники. Отец… теперь владеет несколькими этажами в небоскребе в деловой столице. — В его голосе проступила горечь. — В последний раз мы все были вместе… — он издал глухой, сдавленный звук, — два года назад. Для прессы — идеальная семья. А в реальности…       Он замолчал. Кассандра почувствовала, как напряглись мышцы его спины у нее под ладонью. Не стала задавать лишних вопросов — просто склонилась и мягко прижалась губами к пластине на его виске.       Она не знала, что сказать. Своего отца она никогда не видела. Из всей родни помнила только прабабушку — угрюмую, вечно больную женщину, которая когда-то вырастила ее мать. Ни для ребенка, ни позже для подростка у той так и не нашлось ни одного доброго слова. Такой же холодной стала и мать. Саму себя Кассандра почти не помнила в детстве — лишь отрывочные образы: больничная палата, кресло с проводами, сдерживающая слезы мама. Даже после корректирующей терапии она оставалась слишком застенчивой, чтобы вписаться в детские компании. Это молчаливое отчуждение тянулось за ней из года в год — неумение быть «своей» и потому редко принимаемой в шумную детскую ватагу. Эта застенчивость не позволила ей научиться взаимодействовать с обществом. И общество ее всячески отторгало.       — Осталось полчаса до отправки. Скоро начнет названивать Лирма… — грустно сказала Кассандра и положила свою голову сверху на турианскую. Ее растрепанные волосы накрыли их лица пушистой сиреневой салфеткой. Как под пологом, отсекая посторонние звуки, оставляя только дыхание и голос партнера.       — Хочется все бросить и прямо сейчас забрать тебя и уехать к матери, — сдержанно сказал Лодрик. — Никогда такого со мной не было.       — У меня работа… — вздохнула Кассандра.       — А у меня учеба. Не хочется это признавать, но отец прав: нужно доучиться, устроиться. Жаль только, что ты так далеко. Прилетать к тебе по выходным не получится.       Она ловила каждую нотку его голоса, удивляясь, как все-таки приятно — быть кому-то нужной. Знать, что кто-то думает о тебе, хочет заботиться, видит в тебе часть своей жизни. Пусть даже только сейчас, в этом мгновении.       Где-то глубоко внутри Кассандра понимала: расстояние быстро охладит то, что началось с вожделения. Она не строила иллюзий, не ждала чуда. Просто прощалась про себя — с этим внимательным, добрым, удивительно открытым парнем, который щедро дарил ей свое время, тепло и искренние слова.       — Мы ведь договаривались только об одной ночи, без обязательств… Но я все равно хочу называть тебя своей девушкой. И верить, что ты будешь ждать, — признался он неожиданно.       Не то чтобы она всерьез восприняла это обещание — слишком уж хрупким казалось все перед разлукой.       — Буду ждать, — ответила она легко, почти не задумываясь. — Но у меня есть одно условие.       Лодрик приподнял голову и пристально взглянул ей в глаза, словно боялся не расслышать.       — Какое? Я все выполню.       Кассандра мягко улыбнулась:       — Если я тебе надоем — скажи. Я должна знать, чтобы продолжить жить дальше.       Уже собирая чемодан, она мысленно высекала новое надгробие на своем кладбище «Несбыточных мечт». Пожалуй, это стоит поставить на центральной аллее, как самое красивое. Мысленно приходить и любоваться на него. Гладить стирающуюся со временем из памяти фотографию, пока не останутся лишь общие смазанные черты.       — Три минуты. Ждем пилота, — распорядилась Лирма, скрываясь в нутре челнока. Кассандра погрузила свои вещи в багажное отделение, но не последовала за ней. Вместо этого вернулась на посадочную площадку.       Оставшееся время они провели в объятиях друг друга, слегка покачиваясь и больше не таясь.       — На нас смотрит твой брат, — заметила Кассандра косясь в сторону среднего из клана Грандов. Кервус торчал нерушимой статуей на краю парковочной площадки в своей коронной позе — сложив руки на груди. Он все это время сверлил парочку немигающим взглядом.       — Завидует, — ответил Лодрик. — Но мне сказал, что боится, чтобы я не улетел с тобой.       Они оба знали, что это глупости, но это не помешало рассмеяться.       Из дверей отеля вышла азари — пилот челнока. Направилась прямо к ним.       Как Кассандра и мечтала: был долгий поцелуй у трапа, окрик Лирмы, загнавший ее внутрь челнока, и обоюдные гляделки до рези в глазах сквозь мутное стекло иллюминатора.