Другие истории

***

В комнате допросов всегда промозгло. И тихо. В этой зудящей тишине срывающийся голос особенно сильно въедается в уши. — Да он зверь, ты что, не видишь? Сошел с ума. Он бешеное животное, таких усыплять надо, а не во главе государства ставить! Я теперь все могу сказать, так слушайте: Верховный — убийца, палач, садист… Главный дознаватель Мзга отдирает перебитые пальцы, все еще цепляющиеся за рукав его черного кителя, и поворачивается к капитану карательной службы. Тот смотрит с вопросом, с ожиданием приказа. В руках — небольшой баллон, прикрепленный тонкой извивающейся трубкой к прозрачной маске, закрывающей нос и рот второго дознавателя Ротмана. Бывшего второго дознавателя. А жаль. До того, как Ротман спутался с оппозицией, работу свою он выполнял хорошо. А нужды тела удовлетворял еще лучше. Весьма некстати вспомнилось, глядя на изуродованное лицо, какие это раньше были мягкие губы. Глупости. Мзга кивает капитану карательной службы: — Давай. Ротман в ужасе дергается, наручники звякают. — Да посмотри же, — кричит он, срываясь на вой. — В нем не осталось ничего человеческого. Он зверь. Вот увидишь, он доберётся до того, кто дорог тебе, и тогда… Баллон шипит едва слышно, как-то даже нежно, и Ротман крупно трясется, захлебываясь словами. Железный стул под ним ходит ходуном, пальцы неестественно гнутся. Газ ВР214-Е, прозванный «вареньем», невидимо струится по трубке. Мзга идет к двери, не дожидаясь, когда мозг клубнично-кровавым желе потечет из носа. Зачем смотреть? Однажды вдохнув «варенье», человек не имеет шансов; Мзга видел это сотню раз. Последние слова все звучат в ушах. «Доберётся до того, кто дорог тебе…» Смешно. «Дорог» — отсталый буржуазный концепт. Мзга никем не дорожит. Мать давно казнена за оскорбительные высказывания о Верховном, с сестрой они не общаются уже семнадцать лет, а брат… — Господин главный дознаватель, мне написать отчёт Верховному? Мзга оглядывается. Капитан карательной службы молод. У него блестящие глаза и трогательно оттопыренные уши. Смотрит он с восхищением, но это как раз не ново, Мзга привык, на него так многие смотрят. Только этот особенно ретив, даже чересчур. Следует за ним приглядывать. — Спасибо, капитан. Но сегодня уже поздно, идите домой. Я сам. …Город тянется за окном казенного автомобиля бесконечным грязевым потоком. Дома, словно костяшки домино, отличаются только номерами. Кажется, толкни одну — и конец, все в руинах. Что удерживает первую, ту самую важную костяшку? Неприкосновенный образ Верховного. И ежедневная работа главного дознавателя. Хрупкая система. Тем жёстче нужно ею управлять. Мзга откидывается на кожаное сиденье, прикрывает глаза, позволяя себе передышку перед тем, как снова засесть за работу. Дома ждет пятничный паек риса, сухое соевое молоко, жесткий диван, планы по погашению голодных восстаний на севере и три гигабайта утренних доносов. Нет, ждет еще кое-что. Кое-кто. Но эти мысли слишком крамольны, чтобы думать их здесь, в машине, где водитель в любой момент может увидеть неуставную улыбку. Мзга открывает глаза, садится прямее. Вот и дом. Его доминошка — побольше обычных, но такая же серая — встречает тишиной. На площадке холодно, и Мзга делает быстрый вдох, как перед прыжком в воду, прежде чем снять черный китель. В квартиру в нем заходить чревато, одна форма уже безнадежно обросла белой шерстью — не вычистить. А за дверью уже скребутся, ворчат, нетерпеливо поскуливают. Мзга поворачивает ключ, закрывает за собой дверь и только тогда выпускает улыбку на волю. — Ждала? Ждала, да? Я тоже ждал… Белая шерсть щекочет пальцы, влажный нос тычется в шею, в плечо, в ухо, мягкий язык шлёпает по носу. Как же хорошо. Они делят пятничный паек риса и соевого молока, укладываются на диван, и пока Мзга работает, белая пушистость греет ему ноги. А под утро, когда он в изнеможении засыпает, тепло перебирается на живот. И Мзга дышит ровнее. Морщины на лбу разглаживаются.

***

Верховный недоволен. Мзга угадывает это по крошечной складке у носа — совсем как у матери. Мзга торопится сесть в кресло напротив. — У меня теперь есть несколько ключевых фамилий, — говорит он, похлопывая тонкую папку-скоросшиватель. — Сегодня же отдам приказы по розыску и арестам. Складка все еще здесь. Верховный смотрит холодно. Широкое лицо с крошечным носом и светлыми глазами застыло, будто глядя с очередного плаката. — Почему Ротман переметнулся? Чего не хватало? Мзга ведет пальцем по скоросшивателю. Неровно. — Дочь попалась на прослушивании запрещённой музыки, казнена за измену. — Он придвигается: — За частными интернет-сетями все сложнее уследить. Предлагаю изъять право на частный доступ даже у чиновников. — Изымай. Пусть комиссия по уравнению утверждает в кратчайшие сроки. Все эти привилегии — пережитки капитализма. Музыка эта зарубежная, картинки, фильмы — сплошной разврат. Вырывай с корнем. Нечего отвлекать людей от работы. Верховный кладёт руки на стол, пальцы на левой отыгрывают рваный ритм по столешнице. Мзга ждет, вглядываясь. Наверное, они похожи. Одинаковые причёски, одинаковая одежда. Китель Верховного такой же простой и черный, только грудь истыкана медалями. — И я еще тут подумал… — тянет Верховный. — Увидел я тут еще один, так сказать, конфликт… Мзга открывает блокнот, ручка на взводе. — Я слушаю. — Запиши… ввести запрет на зверей. — На зверей? — Ну как их… Собак этих домашних. Буржуйские замашки. В стране голод, а они хорошее мясо тискают. Позор. Запиши: уничтожить всех четвероногих «вареньем», а туши — на консервный завод. Записал? Мзга осторожно опускает блокнот на колени. Лицо так привыкло застывать в маске, что спасает. Не дрожат губы, не бледнеют щеки. Только под пальцами будто теплеет белый мех. В ухо тычется влажный нос. «Он доберётся до того, кто тебе дорог…» Слова приходят не сразу. — Будут… будут протесты… — Вот ты и подашь пример. У тебя, кажется, что-то такое есть? Давай, без проволочек, — Верховный нажимает кнопку на коммутаторе, отдаёт приказ, и уже через пару минут на пороге возникает капитан карательной службы, тот самый, ушастый. Отдаёт честь. Смотрит с восхищением. В одной руке — разрешение на карательные меры, в другой — воздухонепроницаемый контейнер, к которому тонкой изогнутой трубкой прикреплён баллон с газом. Контейнер размером со среднюю собаку. Мзга поднимается. Его тошнит, будто газ уже в лёгких. У самой двери он оборачивается — и успевает разглядеть в глазах Верховного какое-то детское злорадство.

***

Пока город стелется за окном казенной машины, Мзга много и быстро думает. В голове карусель-карусель-карусель… Но вот она останавливается, и Мзга снова твёрдо стоит на ногах. Он решился. Дождавшись очередного светофора, он кладёт ладонь капитану на колено и видит боковым зрением, как смешные уши вспыхивают красным. Хорошо. В квартире он вжимает молодое тело в стену, шарит губами, забирается руками под китель. Капитан тает под пальцами. Тянет ладони, но Мзга перехватывает запястья. Под аккомпанемент удивленного лая тащит в комнату. Кидает лицом вниз на кровать. Шепчет: «Я сейчас» и отходит к столу. Ключ в кармане. Третий ящик сверху. Капитан лежит покорно, только поднимает бедра, разбираясь с ремнём, стягивая форменные брюки. Мзга подходит ближе и целует в затылок. Прихватывает губами. Мягкие волосы щекочут и пахнут чем-то хвойными. Капитан громко выдыхает, поводит плечами. — Еще так сделай… Он не сразу понимает, что вместо губ затылка теперь касается дуло пистолета.

***

Перед дверью в кабинет Верховного — охранники. Они привычно обыскивают на предмет оружия. Но Мзга безоружен. В одной руке — разрешение на карательные меры, в другой — воздухонепроницаемый контейнер, к которому тонкой изогнутой трубкой прикреплён баллон с газом. — Уже? — удивляется Верховный, когда Мзга щёлкает внутренним замком. Мзга молча ставит контейнер на пол. Верховный сверлит взглядом. — Готово? Мзга пожимает плечами: — Проверь. Верховный поднимается и обходит коробку по кругу. — Распорядись позвать журналистов, пусть сделают репортаж. Покажи им, — он пинает контейнер. Стоит, поджимает губы, а потом не выдерживает и щёлкает замками. Смотрит внутрь. — Здесь пусто… Баллон шипит едва слышно, почти нежно. Невидимая струйка стреляет через отверстие в контейнере прямо в лицо. Верховный успевает поднять взгляд — полный обиды, как в детстве. Сейчас он как никогда снова кажется крохой, что рыдала, когда Мзга отбирал игрушку. — Брат… — успевает он прохрипеть, прежде чем «варенье» начинает капать из носа. — Брат… В этот раз Мзга не отворачивается. Смотрит до последнего. Даже когда свои глаза уже почти не видят. Напоследок к нему возвращается прощальный лай — тот, что он слышал, когда оставлял белую пушистость в руках ничего не понимающей сестры. А потом, на самом краю сознания, он слышит глухие удары. Возможно, это охранники бьются в дверь. А возможно, это мерно рушатся одна за другой костяшки домино.